Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 344 страниц)

Глава 11

Я помнил вечера у Фрэнка Харрингтона еще в то время, когда отец брал меня в его большой дом в Грюневальде и когда я надевал первый смокинг. Все с тех пор переменилось, но дом остался прежним, и в нем все также служили садовник, повар, эконом, домашняя прислуга и камердинер, бывший с Фрэнком на войне.

Я явился на прием к Фрэнку в обычном деловом костюме, ибо хозяин предложил одеться по собственному разумению, поскольку не будет «ничего особенного». На деле же там присутствовала дюжина самых богатых и влиятельных граждан Берлина. За обедом меня поместили рядом с молоденькой женщиной по имени Поппи, только что разведенной с мужем, владельцем двух пивоваренных заводов и фабрики по производству аспирина. За столом сидели: представитель «Бундесбанка» с женой; директор западноберлинской «Дойче опера» в сопровождении красавицы меццо-сопрано; дама – директор музея, о ней говорили, что это – мировой авторитет по месопотамской керамике; офицальное лицо из берлинского Полицайпрезидиума, представленного просто как… «человека с Темпельхофердамм»; а также Джо Броуди – внешне неприметный американец, который предпочитал, чтобы о нем говорили как о служащем электротехнического предприятия компании «Сименс». Там же была жена Харрингтона – представительная дама лет шестидесяти, она то и дело обнажала в улыбке зубы и щеголяла волнистым перманентом, выглядевшим на ее голове словно резиновая шапочка для плавания. Присутствовал также сын Фрэнка – первый пилот на берлинской трассе компании «Бритиш эруэйз», приятный молодой человек с тонкими светлыми усиками на розовом личике, так что казалось, будто заботливая мамаша несколько минут назад отмыла его, прежде чем позволить спуститься в столовую.

Все они, конечно, разоделись в пух и прах. На дамах были длинные платья, а у меццо-сопрано в волосах даже сверкали бриллианты. Жена человека из центрального банка блестела в золотом, а на даме – директоре музея – красовалась горжетка. Мужчины щеголяли черными костюмами с разноцветными ленточками в петлицах, а также выставляли напоказ коллекцию полосатых галстуков, содержащих некую информацию, понятную для посвященных.

За обедом разговор шел о деньгах и о культуре.

– Между Франкфуртом и Бонном редко случаются какие-либо трения, – сказал человек из «Бундесбанка».

– За исключением тех случаев, когда вы отдаете свои доходы правительству. Сколько вы отстегиваете политикам в этом году? Десять миллиардов западных марок? – спросил Фрэнк.

Разумеется, они догадывались, кем был Харрингтон, или во всяком случае понимали, чем он себе зарабатывает на жизнь.

Человек из «Бундесбанка» улыбнулся, но не стал отвечать на такие вопросы.

В разговор вступила дама – директор музея.

– Ну, а если, предположим, и вы, и Бонн одновременно останетесь без денег?

– В функции «Бундесбанка» не входит поддерживать правительство либо помогать ему в области экономики, заботиться о полной занятости или сбалансированной торговле. Первоочередная наша задача – обеспечивать стабильность марки.

– Может быть, это личная точка зрения, – сказала меццо-сопрано, – но все зависит от парламентского большинства в Бонне, оно может сделать роль центрального банка такой, какой хочется политикам.

Представитель «Бундесбанка» отрезал себе еще кусок восхитительно пахнувшего «лимбургера», взял ломтик черного хлеба и только потом заговорил:

– Мы убеждены, что независимость «Бундесбанка» в настоящее время является конституционной необходимостью. Ни одно правительство не пойдет на конфронтацию с общественным мнением путем попытки подчинить себе нас с помощью парламентского большинства.

Сын Фрэнка Харрингтона занимался изучением истории в Кембридже, он сказал:

– Официальные представители «Рейхсбанка», без сомнения, говорили то же самое до того момента, когда Гитлер изменил закон, чтобы иметь возможность печатать столько бумажных денег, сколько ему требовалось.

– Что вы и делаете сейчас в Берлине? – вежливо спросил представитель «Бундесбанка».

Миссис Харрингтон торопливо повернулась к меццо-сопрано и сказала:

– Что вы слышали о новой постановке оперы «Парсифаль»?

– «Ты видишь, сын мой, здесь время превращается в пространство…»

Эти слова дали возможность миссис Харрингтон, меццо-сопрано и даме – директору музея начать обсуждение сюжета вагнеровского «Парсифаля» с точки зрения философских аллюзий и символов. Это оказался богатейший источник материала для послеобеденного разговора. Но я устал их слушать и нашел, что намного приятнее поспорить с Поппи насчет относительных достоинств разных напитков, скажем, «алколь бланк». И действительно ли «пуар», «фрамбуаз», «кетче» или «мирабель» были самыми вкусными. Этот спор остался неразрешенным из-за того, что предложили угощения из буфета Харрингтона. Затем Поппи встала и произнесла:

– Дамы удаляются. Идемте со мной.

Возникшее было желание пофлиртовать с ней возродило во мне сомнения и страхи, что мучили меня относительно Фионы. Мне хотелось доказать самому себе, что тоже мог бы заняться чем-то в этом роде, а Поппи была бы достойным призом. Но я оставался достаточно трезв для того, чтобы понимать: время не позволяло, а дом Фрэнка Харрингтона, конечно же, не являлся подходящим местом.

– Поппи, душечка, – сказал я, ощущая, как в жилах моих огнем пылает смесь разнообразных алкогольных напитков, – вы не посмеете сейчас меня бросить. Без вашей помощи я не встану на ноги.

Я притворился изрядно выпившим. Истина состояла в том, что, подобно другим полевым агентам, кому повезло остаться в живых, я уже забыл, что значило быть действительно пьяным.

– Самое лучшее – это «пуар», – сказала она, отыскивая нужную бутылку. – И еще вот вам малинки, друг мой.

И со стуком поставила на стол передо мной бутылку «фрамбуаз».

А сама вышла из столовой, унося в руке наполовину опорожненную бутылку грушевой настойки, свой пустой бокал, а другой – прижимая к груди свои туфли. Я улыбнулся вслед с мужским взаимопониманием… но и не только. Поппи была из тех женщин, какие мне нравились. Я выпил и вино, и две чашки кофе, а затем направился, чуть пошатнувшись, через всю комнату в тот угол, откуда по-хозяйски, незаметно, дирижировал всем происходившим Фрэнк.

– Вчера вечером я видел Вернера, – сказал я.

– Бедняжка, – отвечал Фрэнк. – Давай я подолью тебе бренди, если у тебя есть желание говорить на эту тему.

Но я накрыл свой бокал ладонью.

– Какой же я идиот, – заметил Фрэнк, – ведь ты пьешь то же, что и дамы.

Я пропустил шпильку мимо ушей и сказал:

– Вернер ломает себе голову, пытаясь понять, что ты против него имеешь.

Фрэнк налил бренди себе и наморщил лоб, словно усиленно о чем-то размышляя. Прежде чем ответить, он поставил бутылку бренди рядом, на сервировочный столик.

– Насчет него у нас есть инструкция. Ты ее видел, Бернард.

– Да, я читал его досье, – подтвердил я. – Эта бумага находится там уже пять лет. Может быть, настало время ему что-нибудь снова поручить?

– Что-нибудь не очень серьезное, ты хочешь сказать. Хм…

– Он чувствует, что его отстранили от дел.

– Может быть, – отозвался Фрэнк. – Американцы не прибегают к его услугам, да и для других он ничего существенного не делает.

Я посмотрел на Фрэнка и хмыкнул, желая дать понять, насколько это глупейший ответ: ведь американцы получили копию документа, где говорилось, что мы Вернера больше не используем. Они его тоже перестали привлекать в силу какой-то собственной, нам неведомой причины.

– Вернер убежден, что у тебя против него зуб.

– Он сказал почему?

– Признался, что не понимает.

Фрэнк оглянулся на гостей. Полицейский чиновник разговаривал с Поппи. Он встретил взгляд хозяина и улыбнулся. Сын Фрэнка слушал, что ему говорила меццо-сопрано. А миссис Харрингтон отдавала распоряжение прислуге – одетой в белый передник и с таким чепчиком на голове, что мне доводилось видеть лишь на старых фотографиях, – принести полусладкое шампанское, оно, конечно же, освежит и взбодрит гостей. Фрэнк снова обернулся ко мне, явно сожалея, что не понадобился по какому-нибудь срочному делу.

– Возможно, мне следовало сказать тебе про Вернера еще раньше, – начал он. – Но я предпочитаю держать подобную информацию по принципу «до востребования».

– Разумеется, – сказал я.

Поппи засмеялась над чем-то таким, что сказал ей полицейский. Неужели ей с ним интересно?

– Однажды ночью, в сентябре семьдесят восьмого, я назначил Вернера ответственным за безопасность связи. В ту ночь пришло много сообщений по радио. Некая банда в Баадер-Майнхофе захватила «боинг» компании «Люфтганза», и в Бонне были уверены, что они летят в Прагу… Спроси об этом свою жену, она наверняка помнит события той ночи. Никто не сомкнул глаз. – Он глотнул бренди. – Примерно в три часа пополуночи шифровальщик принес радиоперехват, полученный с передатчика русской армии в Карлсхорсте. Советский командующий запрашивал о возможности держать в постоянной готовности один из военных аэродромов на юго-западе Чехословакии, вплоть до последующего уведомления. Я понимал, к чему относится запрос, поскольку знал содержание других радиограмм. И знал, что последняя шифровка никак не связана с воздушными пиратами из Баадер-Майнхофа. Поэтому я не дал ей хода. Моя служба перехвата стала единственной, получившей в ту ночь это радиосообщение. Это я проверил в информационном центре НАТО.

– Я не совсем уверен, Фрэнк, что понимаю, к чему ты клонишь, – заметил я.

– Распроклятое сообщение пошло обратно через Карлсхорст с предупредительной пометкой «радиоперехват». Вернер был единственным, кто об этом знал.

– Нет, Фрэнк, не единственным. А как насчет шифровальщика, оператора, дежурного, твоего секретаря, твоего помощника… Об этом знали достаточно многие.

Фрэнк не очень ловко увернулся, хотя, если формально, от разговора не ушел.

– Значит, вчера вечером ты беседовал с нашим милым Вернером. Где же вы встретились – уж не на вокзале ли Анхальтер?

На моем лице, видимо, отразилось удивление.

– Выкладывай, Бернард! – предложил Фрэнк. – Ты воспользовался старым удостоверением личности, которым я тебя снабдил, и даже не дал себе труда вернуть его, когда кончился срок его действия. А ты знаешь, что на этих фиктивных удостоверениях имеются номера? И потому нам звонят, если чье-то имя попадает в сводку происшествий. Я, разумеется, все подтвердил. Я догадался, что это был ты. Кто мог находиться в кафе Лейшнера в такое позднее время, кроме торговцев наркотиками, сутенеров, проституток, бродяг и неисправимого романтика Бернарда Сэмсона?

К нам приблизился Джо Броуди, американец из компании «Сименс».

– Какие козни вы тут оба строите? – спросил он.

– Мы вели беседу о вокзале Анхальтер, – сказал Фрэнк.

Джо Броуди вздохнул.

– Перед войной это был центр Вселенной. До сих пор старые берлинцы ходят взглянуть на руины, им чудится, будто они слышат паровозные гудки.

– Джо был здесь в тридцать девятом и сороковом, – пояснил Фрэнк. – Он видел Берлин под властью нацистов.

– И вернулся сюда с армией Соединенных Штатов. А рассказать вам еще кое-что о вокзале Анхальтер? Когда мы получили копии приказа Сталина Белорусскому и Украинскому фронтам о совместной операции по окружению Берлина, что должно было положить конец войне, местом, где предстояло встретиться огромным армиям, намечался Анхальтер.

Фрэнк кивнул и сказал:

– Джо, расскажи-ка Бернарду, что мы сделали с тем радиоперехватом из Карлсхорста… насчет того аэродрома, намечаемого в резерв для русского генерала. Помнишь?

Джо Броуди был лысым американцем с горящими глазами. Когда он что-то обдумывал, то держался за нос, как человек перед прыжком в воду.

– Что бы вы хотели узнать, мистер Сэмсон?

Фрэнк Харрингтон ответил за меня:

– Скажи ему, как мы обнаружили, кто разгласил сведения об этом перехвате?

– Вы должны понять, это было не слишком серьезное дело, – неторопливо произнес Броуди. – Но Фрэнк считал, что важно проверить каждого, кто находился на дежурстве в ту ночь, пока не установим, от кого пошла утечка.

– Мы проверили всех до единого, притом весьма придирчиво, – объяснил Фрэнк. – Против Вернера я не имел ничего. Между прочим, я подозревал шифровальщика, но он вышел сухим из воды.

– А имел ли в то время отношение к этим сообщениям Джайлс Трент?

– Джайлс Трент? Да, в то время он находился в центре связи.

– Нет, погодите, – возразил Броуди. – Джайлсу Тренту это приписать не удастся. Насколько я понимаю, он не имел доступа к радиосообщениям.

– Неужели вы можете так точно помнить детали? – спросил я.

Очки Броуди в золотой оправе сверкнули – это он оглянулся, желая убедиться, что нас никто не слышит.

– Фрэнк предоставил мне свободу действий. Он дал возможность «копать на нужную глубину». Насколько я понимаю, Фрэнк хотел, чтобы я отправился к подчиненным и сказал, что британцам не придется отвечать за разных придурков.

Фрэнк облизнул губы и поощрительно улыбнулся, старательно показывая, что он весь внимание, хотя наверняка слышал эту историю неоднократно.

– Я принялся докапываться, – сказал Джо Броуди. – И этим человеком оказался ваш приятель Вернер, не знаю, как его там дальше.

– Вернер Фолькман, – подсказал я.

– Фолькман. Верно! – согласился Броуди. – Мы поочередно снимали подозрения с других. На одного из них – Трента, Джайлса Трента – пришлось затратить больше времени, поскольку в Лондоне уперлись и не хотели дать нам возможность ознакомиться с личным делом. Но он тоже оказался чист. – Броуди снова ухватился за свой нос. – Поверьте мне, утечка информации произошла из-за Фолькмана. Таких расследований я провел сотни.

– И ни разу не ошибались? – спросил я.

– Серьезных ошибок я не допускал, – заверил Броуди. – Я не стремлюсь подозревать всех подряд и таким образом самоутверждаться. Уверен, это сделал Фолькман. Не Трент и никто другой, если, конечно, кто-то из других не водил меня за нос и не преуспел в этом. Так что можете сказать коллегам в Лондоне, что Фолькман не имеет допуска к работе.

– Ну, а если я вам скажу, что в настоящее время Трент тоже лишился допуска? – спросил я.

– Святые небеса! – воскликнул Броуди, не выказывая, однако, сильного волнения. – Неужто и он попадет в черный список?

– Кажется, на всем этом поставлен крест, – заметил я. – Но вам придется долго меня убеждать, что Трент тоже не представлял для вас довольно основательной проблемы.

– Я понимаю ваши чувства, коллега, – сказал Броуди. – Расследование и изучение материалов ничего не стоят, если они не могут в конечном счете развеять предубеждения.

– Кто угодно, только не Вернер, так что ли? – спросил Фрэнк.

– Нет! – сказал я. – Так резко вопрос не стоит.

– Бернард учился вместе с Вернером в школе, – пояснил Фрэнк.

– Ваша преданность делает вам честь, мой дорогой, – сказал Броуди. – Господи, я знаю типов, которые в такой ситуации не пощадили бы собственных жен.

Фрэнк Харрингтон расхохотался, и Броуди последовал его примеру.

На следующее утро я завтракал вместе с Лизл. Сидели в комнате, называемой ее кабинетом. Балкон выходил на Кантштрассе с интенсивным движением транспорта.

Комната Лизл выглядела чудесно. Я помнил ее с тех времен, когда был еще ребенком. Мне разрешалось входить сюда только в те дни, когда здесь раз в месяц появлялся мой отец платить по счетам. Помимо фотографий в рамках на стенах, глазам ребенка здесь открывались тысячи других волшебных вещей. На низких столиках – шкатулки из слоновой кости для нюхательного табака; бронзовая пепельница, сделанная после Первой мировой войны из куска снарядной гильзы, с выбитыми на ней словами: «ПОДАРОК ОТ ЛЕМБЕРГА»; спаянные краями в виде восьмерки русские солдатские пуговицы; два раскрытых веера с японским ландшафтом; небольшой фарфоровый дирижабль с надписью «Берлин – Штаакен» вдоль борта; театральный бинокль, отделанный перламутром; неисправный серебряный дорожный будильник… Но маленького мальчика больше всего, конечно, восхищала прусская медаль, награда дедушки Лизл. Сделанная ювелиром с большим искусством, она лежала на выцветшем красном вельвете в серебряной рамке. Горничная Лизл начищала эту оправу еженедельно.

Завтрак был накрыт на небольшом столе вплотную к окну, приоткрытому ровно настолько, чтобы ветер играл кружевными шторами, но при этом не мог хоть чуточку пошевелить накрахмаленную скатерть. Лизл восседала в высоком обеденном кресле, откуда могла встать без посторонней помощи. Я пришел точно в назначенное время. Ничто так не осложняет жизнь, как опоздание на встречу с представителем немецкой национальности.

– Мой любимый, – по-немецки сказала Лизл. – Поцелуй меня. Я не могу скакать вверх-вниз из-за этого распроклятого артрита.

Я нагнулся и осторожно коснулся губами, стараясь даже малость не смазать румян, пудры и губной помады, наложенных толстым слоем. Я подумал, что Лизл, вероятно, пришлось встать очень рано, чтобы успеть привести в порядок волосы и «нарисовать» лицо.

– Ничто здесь не меняется, – заметил я. – В твоей комнате, как всегда, очень мило.

Она засмеялась.

– Нет, нет… – Она опять сказала по-немецки, с неподражаемым берлинским акцентом: – Най-ен, най-ен…

Слушая ее, я чувствовал, будто нахожусь дома.

– Но ведь здесь все сохранилось, как и во времена, когда был жив мой отец, – заметил я.

Лизл нравилось, когда хвалили ее комнату.

–Здесь все сохраняется в том виде, как было при жизни моего отца, – сказала она. И оглянулась по сторонам, словно желая убедиться, что говорит правду. – В течение нескольких лет тут, на камине, стояла фотография фюрера – с его дарственной надписью. Но мы вздохнули с облегчением, когда на его место можно стало опять поместить кайзера Вильгельма.

– Даже без его дарственной надписи, – подхватил я.

– Ах ты, проказник! – пожурила она и сдержанно улыбнулась. – Значит, ты сделал работу и отправляешься домой к милой жене и замечательным деткам. Когда ты их привезешь сюда познакомиться, дорогой?

– Скоро, – пообещал я, наливая кофе.

– Поскорее бы, – сказала она и засмеялась, – не то тетушка Лизл может до этого не дожить. – Она отщипнула кусочек хлеба и добавила: – Вернер говорит, что у нас, немцев, слишком много выражений, связанных со смертью. Это верно? Ты, иностранец, замечал?

– По-английски мы выражаемся иносказательно: «смертельный выстрел», «смертельное письмо», «мертвый огонь» и так далее. В немецком существуют более точные выражения, причем для каждого значения употребляется иное слово.

– Вернер утверждает, что у немцев существует тысяча слов для обозначения смерти, точно так же, как у эскимосов, как свидетельствуют знатоки, есть немало слов, обозначающих снег. А у евреев много разных синонимов «идиота».

– В самом деле?

– «Шмо», «шлемьель», «шноок», «шмук»…

Лизл рассмеялась.

– Ты часто видишь Вернера? – спросил я.

– Он очень внимателен ко мне. Мне сейчас одиноко, поскольку ходить трудно. Так вот, он заглядывает всякий раз, когда ему по пути. Ему примерно столько же лет сейчас, что и тебе.

– Он чуть старше, но мы учились в одном классе.

– Я помню ночь, когда он родился. Это случилось первого марта сорок третьего. Был очень сильный налет – горели дома на Бахштрассе и Сигизмундхоф. Пострадала улица Унтерден-Линден, разрушен переход на Фридрихштрассе. На территории итальянского посольства нашли невзорвавшиеся бомбы. То же самое обнаружили возле дома Рихтгофена. От взрыва остановились часы на Ку-Дамн, и с тех пор они показывают половину восьмого. Иногда я Вернеру говорю: «Ты остановил часы в ту ночь, когда родился». Его мать работала у нас поварихой. Они с мужем жили в мансарде, четвертая дверь отсюда. Я пошла туда как раз перед тем, как у нее начались схватки. Да, Вернер родился в этом доме, ты об этом знал? Ну конечно, знал. Я, вероятно, рассказывала тебе тысячу раз.

– Вернер, – повторил я. – Это подходящее имя для хорошего еврейского мальчика?

– У них одно имя дается для людей, второе – для членов его семьи, – сказала Лизл. – Так они всегда поступают.

– Ты прятала всю их семью, Лизл? Что было с его отцом?

– Он был здоровым, сильным мужчиной – Вернер фигурой пошел в него – и работал всю войну могильщиком на еврейском кладбище в Вайсензее.

– И его ни разу не арестовали?

Она улыбнулась той улыбкой, которую я замечал и на других немецких лицах. Такой взгляд предназначался тем, кто никогда не сможет понять.

– Неужели ты думаешь, что нацисты допустили, чтобы арийцы, найдись среди них такие безумцы, стали хоронить еврейских мертвецов? Нет, наци никогда не арестовывали тех, кто работал на кладбище в Вайсензее. Когда в сорок пятом пришли русские, там еще свободно разгуливал раввин. Он работал могильщиком вместе с отцом Вернера.

Она рассмеялась, но я себе не мог позволить. Над такими вещами имели право горько смеяться только те, кто оставался здесь в момент прихода русских.

– Отец Вернера умер уже после войны. От того, что из года в год не доедал.

– Вернеру повезло, – заметил я. – Пятилетним сиротам выбирать не приходилось.

– Он что, попал в какую-нибудь беду? – спросила Лизл.

Она, видно, уловила в моем голосе незаметную мне самому пренебрежительную нотку.

Я заколебался.

– Иногда Вернер бывает упрям, – сказал я.

– Я отдала ему половину своих сбережений, мой дорогой.

– Он тебя не обманет, Лизл.

Ее накрашенные ресницы дрогнули.

– Я не хочу потерять свои сбережения, – сказала Лизл. – Эти деньги были вложены в дело, но Вернер обещал умножить мой капитал. Он дал расписку. Меня легко уговорить, и Вернер это знает.

Для нее было типично употребление слова «pflegeleicht», обычно обозначавшее неглаженную одежду. Но Лизл не была «pflegeleicht»: она была старомодной и хорошо накрахмаленной.

– Он не станет обманывать тебя, тетушка Лизл. Вернер должен тебе больше, чем может возместить, и он это знает. Но если его затеи пойдут прахом, то никакая расписка не поможет вернуть долг.

– Он занимается какими-то операциями с экспортом, – вспомнила Лизл, словно уточнение могло убедить меня помочь ей.

– Мне придется снова сюда приехать, – сказал я. – Тогда я с ним побеседую. Но ты, Лизл, должна аккуратнее распоряжаться своими средствами.

Она презрительно фыркнула.

– Аккуратнее? Сейчас у нас в Германии старейшие, огромнейшие, богатейшие корпорации находятся на грани банкротства. Куда же мне вложить свои сбережения?

– Я сделаю все, что смогу, Лизл.

– Одинокая женщина, мой дорогой, в таких делах беспомощна.

– Знаю, Лизл, знаю.

Я поймал себя на том, что снова думаю о Фионе. Я вспомнил, как в свой предыдущий приезд в Берлин я звонил ей посреди ночи три или даже четыре раза, но так и не добился разговора. Она объяснила, что аппарат вышел из строя. Но я до сих пор продолжал этому удивляться.

Размытый солнечный свет пополз по персидскому ковру. Над ним образовался золотистый столб пыльного воздуха. Лизл замолчала и теперь жевала булочку. Зазвонил телефон. Просили меня: Фрэнк Харрингтон.

– Бернард? Рад, что тебя изловил. Высылаю машину, она отвезет тебя после обеда в аэропорт. В какое время ты хочешь уехать от фрау Хенних? И намерен ли куда-либо заезжать?

– Насчет машины я уже договорился, Фрэнк. Но все равно спасибо за заботу.

– Нет, нет. Я настаиваю.

– Я уже не могу отказаться от той машины.

На другом конце провода последовало молчание, потом Фрэнк сказал:

– Вчера вечером у нас все было как прежде…

– Я должен был тебя поблагодарить, – сказал я.

Я не сообщил, конечно, что уже заказал букет цветов для миссис Харрингтон.

– Тот разговор, что у нас состоялся… ты знаешь о ком… Надеюсь, ты не станешь упоминать о нем в отчете в Лондоне.

Вот в чем дело.

– Я буду предельно немногословен, Фрэнк, – пообещал я.

– Надеюсь на тебя, старина. Ну, если ты не хочешь воспользоваться моей машиной…

Я знал, что под «машиной» Фрэнк имел в виду самого себя. Потом он сказал бы, что «ему по дороге», и ни за что бы не отвязался от меня до самой посадки в самолет. Так что я сочувственно поохал и повесил трубку.

– Фрэнк Харрингтон? – спросила Лизл. – Что-то ему было нужно, это уж точно.

– Фрэнк всегда беспокоится о других. Ты это знаешь.

– Он не пытается взять взаймы деньги?

– Не могу представить, чтобы он в них нуждался.

– Фрэнк содержит большой дом в Англии, и здесь у него неплохое семейное гнездышко. Он постоянно приглашает гостей.

– Это часть его работы, Лизл, – пояснил я.

Я уже давно привык к ее жалобам насчет того, что государственные чиновники ведут расточительную жизнь.

– А та славненькая кошечка, которую он прячет в Любарсе, – тоже часть его работы? – Лизл издала короткий смешок, но скорее выразила этим возмущение.

– У Фрэнка – кошечка?

– Видишь ли, дорогой, мне многое приходится слышать. Люди думают, что я всего лишь выжившая из ума старуха, которая безвылазно сидит взаперти в этой тесной комнатушке и занимается только тем, что втирает мази в больные ноги. Но я слышу все, что вокруг меня происходит.

– Фрэнк служил в армии вместе с моим отцом. Ему, наверное, уже лет шестьдесят.

– Это опасный возраст, мой дорогой. Разве ты этого не знаешь? Тебе еще предстоит пройти через этот период жизни, дорогой.

Смех помешал ей благополучно донести чашку до рта, и она расплескала кофе.

– Вернера ты тоже слушала, – напомнил я.

Ее ресницы дрогнули, и она устремила на меня немигающий взгляд.

– Ты надеешься выведать у меня, от кого я об этом узнала? Знаю я твои маленькие хитрости, Бернард. – Она погрозила пальцем. – Но сказал не Вернер. Я и без него знаю все про Фрэнка Харрингтона, который приходит сюда с невозмутимым видом.

Она употребила по-немецки эквивалентное берлинское выражение «словно он воду не способен замутить», и это очень подходило к безупречному Фрэнку и его тщательно умытому сыну.

– Его жена слишком много времени проводит в Англии, поэтому Фрэнк подыскал себе в этом городе другие развлечения.

– Ты просто кладезь информации, тетушка Лизл, – сказал я.

Я говорил размеренным голосом, стараясь показать ей, что не слишком верю, будто Фрэнк вел двойную жизнь. Меня не слишком бы смутило и то, если бы я поверил.

– Человек такой профессии лучше знает, как ему поступать. Но человек, который чуть ли не открыто содержит любовницу в дорогом доме в Любарсе, ставит под угрозу безопасность свою и своего дела.

– Я тоже так думаю.

Я ожидал, что она переменит тему разговора, но Лизл не удержалась и прибавила:

– А Любарс находится рядом со Стеной… Там до русских – рукой подать.

– Я знаю, где находится Любарс, Лизл, – сердито произнес я.

– С днем рождения тебя, дорогой, – сказала она, когда я был уже у двери.

– Спасибо, Лизл, – ответил я.

Она никогда не забывала про мой день рождения.