Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 218 (всего у книги 344 страниц)

Книга третья
Тайна семейства Джефа

XXIII. Поэма

Когда мисс Белинда увидела Поолу, она не заметила, как мисс Эбби, изящества ее фигуры и утонченности черт лица, но со своей обычной проницательностью отметила только грусть в глазах и трепет губ.

– Ты, стало быть, полюбила свою кузину? – спросила она.

Поола, не поняв причины этого замечания, вопросительно взглянула на свою тетку. – Молодые лица не бледнеют и блестящие глаза не туманятся без причины. Печаль по кузине может это объяснить…

– Кузина была очень добра ко мне, – перебила ее Поола. – Смерть ее была неожиданна и ужасна.

– Это правда, – ответила мисс Белинда, – и я ожидала найти тебя унылой и грустной, но не в тревожном и лихорадочном волнении.

Девушка вздрогнула и потупила глаза. Первый раз в жизни она старалась избежать проницательного взгляда тетки.

– Я могу это объяснить, прошептала она, – я испытала так много на этой неделе, мой отъезд был так неожиданен, что я сама не понимаю моих чувств. Я знаю только, что я очень утомлена и печальна, мне кажется, будто солнце никогда не засияет на меня.

– Ты что-то скрываешь от меня? – допрашивала неумолимая мисс Белинда.

– То, что я испытала на этой неделе, нельзя ни рассказать, – ответила Поола, опустив голову, – ни описать. На некоторые события нашей жизни душа ставит камень, который только ангелы могут откатить. Будущее открыто перед нами, не будем тревожить прошлого.

И мисс Белинда была вынуждена довольствоваться этим, чтобы не показать, как велико ее беспокойство.

Соседи и друзья, для которых продолжительное пребывание Поолы в атмосфере богатства и роскоши имело привлекательность запретного плода, несколько месяцев не оставляли бедную девушку в покое и ей потребовалось все ее самообладание, чтобы отвечать спокойно и прилично на их бесконечные расспросы. Но, наконец, самые ненасытные сплетницы удовлетворились, любопытство притупилось, и молодая девушка могла выдохнуть с облегчением.

Тем временем, те, которые действительно любили Поолу, не могли не заметить, что время и родной воздух прогнали бледность и уныние с ее лица, сделав его образцом свежести и какой-то духовной красоты. Отпечаток глубоких мыслей и высоких стремлений отражался на ее лице, и не было на нем никаких признаков пустых надежд или непонятых страстей. Мимолетный ветер сдул пену с чаши, но не тронул искрометного вина. Поола взглянула в лицо горю, но еще не была сжата в его неумолимых объятиях. Только два обстоятельства волновали ее: письмо от Сисилии и встреча на улице со старушкой, которая ходила в дом Джефы.

Во всем же остальном Поола была счастлива. Она уже не была одинока с природой. Леса, горы приобрели для нее человеческое значение. Из облаков выглядывали живые глаза, и в шелесте листьев, в журчании ручейка слышались человеческие голоса.

Тетки объяснили свое положение Пооле, и она выразила намерение стать учительницей. Но теперь они не хотели об этом слышать, и пока она помогала им по дому. Таким образом прошли летние месяцы и наступил сентябрь.

В деревне должен был пройти праздник, и Поола помогала в его подготовке. Эта мысль пришла ее тетке, и Поола отказаться не могла. Недавно она написала поэму и теперь обещала прочесть ее в обществе соседей и друзей, которые должны были собраться в доме сквайра в день праздника.

Многие потом долго вспоминали, как хороша она была в тот вечер.

Один очень дряхлый старик говорил потом:

– Теперь я знаю, как выглядят ангелы.

И никто не возражал ему, потому что на лице Поолы был свет, похожий на небесный, хотя сочиненная ею поэма относилась к глубоким земным страстям.

Когда она закончила чтение, раздался гром рукоплесканий, и она ушла скрыть румянец, вспыхнувший на ее щеках, на маленьком балконе, обвитом виноградными лозами. Вдруг кто-то дотронулся до ее руки, и тихий голос шепнул ей на ухо:

– Вы сами написали эту поэму?

– Да, ответила Поола, – почему вы спрашиваете об этом?

Женщина не отвечала.

– Вы верите такой преданности, – прошептала она, – вы думаете, что люди способны на такую самоотверженность! Вы написали о верности огненным пером, вы думаете, ваше сердце способно на подобные чувства?

Эти слова, сказанные тоном сдерживаемой страсти, изумили и взволновали Поолу. Наклонившись вперед, она старалась рассмотреть лицо женщины, говорившей с ней, но было слишком темно.

– Уверена в этом, – сказала Поола.

– Вы мне нравитесь, – прошептала женщина, – хотите прийти ко мне послушать историю, которая будет под стать вашей поэме?

– Если вы мне скажете, кто вы, – прибавила Поола, – я непременно приду.

– Я думала, что все знают, кто я, – сказала женщина, взяв Поолу за руку. – Всякий скажет вам, где живет Марджери Гемлин. Приходите, я буду ждать.

Кивнув головою со странной улыбкой, от которой ее престарелое лицо выглядело моложавым, она смешалась с толпой и исчезла с глаз Поолы.

Это была та самая женщина, посещения которой заброшенного дома Джефы оставались до сих пор неразгаданной тайной городка.

XXIV. Дом Джефы

Долго продолжающиеся необъяснимые события, теряют свою таинственность. Престарелая женщина, которая столько лет каждый вечер выходила из дома и по деревенским улицам шал к дому Джефы, оставалась там в течение часа и выходила с поникшей головой, со временем превратилась в такое обычное зрелище, что даже дети не спрашивали, куда она идет и почему с такой надеждой держит голову высоко, когда входит, и выглядит так уныло на выходе.

Но для Поолы, по причинам, уже упомянутым, это тайное и настойчивое бдение в брошенном и таинственном жилище продолжало возбуждать любопытство и воспламенять воображение. Много раз возвращалась она домой после встречи с этой старушкой и думала о выражении тревожных глаз, всегда устремлявшихся на ее юное личико. Поола думала об этом по ночам, думала и днем. Она чувствовала влечение к страдающему сердцу этой женщины.

Для того чтобы понять чувства этого одинокого существа, она даже изучила внешний вид старого дома. Часто, с закрытыми глазами по ночам, она видела, как в зеркале, его серый фасад, заколоченную дверь, закрытые окна и два тополя, набрасывавшие на все это свою черную тень. Поэтому с глубоким трепетом и живым сочувствием узнала она в своей собеседнице женщину, жизнь и поступки которой оставались покрыты непроницаемой тайной. Эта мысль волновала ее, и она с нетерпением ждала следующего дня, чтобы отправиться к мистрис Гемлин и выслушать от нее рассказ о преданности, под стать ее простой и восторженной поэме.

На следующий день шел сильный дождь с восточным ветром, так что идти было нельзя. Потом Поола приболела, затем была занята по хозяйству. Таким образом, прошла почти неделя, прежде чем представился случай, которого Поола ждала с таким нетерпением. В это время ее любопытство возросло еще больше, и наконец, в один теплый сентябрьский день, она пошла к мистрис Гемлин. Но не сделала она и десяти шагов, как к ней подошла знакомая и задержала ее чуть ли не на целый час, и когда ей наконец удалось отделаться от нее, престарелый дьякон, отличавшийся особенной болтливостью, снова задержал ее на немалое время. Наконец удалось ей добраться до дома мистрис Гемлин. Но напрасно она стучала, ей никто не отворял. Удивившись этому факту, потому что ее уверяли, что мистрис Гемлин всегда бывает дома днем, она взглянула на церковные часы, и краснея, увидела, что они показывают шесть часов то время, когда эта таинственная женщина всегда уходила в дом Джефы.

«Что я сделала?» – подумала Поола и почувствовала странный трепет при мысли, что старушка находится теперь одна в пустом доме, и молится там, или плачет, кто знает? Никому не было известно, что она делает там в этот тихий сумрачный час. Поола невольно направила шаги к дому Джефы. Если она не могла войти и разделить бдение женщины, обещавшей ей рассказать историю о какой-то преданности, она по крайней мере увидит, отворены ли окна, подняты ли шторы. Конечно, ей уже надо быть дома, но мисс Белинда была снисходительна и не допрашивала, куда она уходила. Какая-то непреодолимая сила тянула ее, и она, не колеблясь, следовала своему побуждению. Теперь никто к ней не подходил; в это время почти все были дома и пили свой вечерний чай. Улицы были пусты. Единственный дом, из трубы которого не поднимался дым, был тот, к которому она шла.

Поола остановилась у калитки; но, вспомнив, что мистрис Гемлин входила в дом в боковую дверь, поспешно зашла за угол и внимательно осмотрела окна с этой стороны. Одна из ставней была отворена, пропуская луч заходящего солнца, освещавший стекла как золото. Она не знала тогда и не могла объяснить потом, что случилось с ней при этом зрелище, но не успела она опомниться, как уже вернулась к калитке, отворила ее, прошла по заросшему садику к двери, в которую так часто входила престарелая женщина, и постучалась.

Вдруг она поняла, что сделала, и, испугавшись своей смелости, собиралась уйти. Но вспомнила умоляющий взгляд мистрис Гемлин, когда в тот вечер она сказала ей: «Не обманите меня! Не заставьте долго ждать!» – и, движимая новым побуждением, опять постучалась в дверь.

Результат оказался неожиданный и удивительный. В доме раздался крик, потом послышалось торопливое движение, потом глубокая тишина, потом беготня, дверь отворилась, и мистрис Гемлин явилась перед Поолой с лицом, побледневшим от волнения, схватила ее за руку и потащила за порог, говоря с непонятной радостью: «Я знала, что ты придешь! Я знала, что ты не забудешь! Пятнадцать лет ждала я, Джекилина! Пятнадцать долгих, скучных лет! Но теперь они не значат ничего! Ты пришла, ты пришла, и я молю Бога только о том, чтобы мне не умереть, пока не осуществится моя радость!

Волнение, с которым она произнесла эти странные слова, было так сильно, а сама она казалась так слаба, что Поола инстинктивно протянула руку, чтобы поддержать ее. От этого движения расстегнулась ее накидка, и тотчас глаза, устремленные на нее с восторгом, потускнели от испуга, страшный трепет пробежал по членам престарелой женщины, она стащила накидку, еще закрывавшую плечи девушки, взглянула на ее свежее и прелестное личико и, не произнеся ни слова, упала на пол в обмороке.

– О! Что я сделала? – вскричала Поола, бросаясь к этой бледной и неподвижной фигуре, но тотчас же вскочила и стала искать что-то, что могло бы привести в чувство страдалицу.

На столе стоял стакан с водой. Схватив его, Поола смочила водой лицо и руки старушки и с горем и испугом стонала:

– Неужели я убила ее! О! Что же могло доставить такое страдание этому бедному сердцу?

Поола ужасно испугалась и хотела уже бежать за помощью, когда почувствовала, что ее сильно держат за платье, и, обернувшись, увидела, что тусклые глаза раскрылись наконец и смотрели на нее с безмолвной, но красноречивой мольбой.

– О! Как мне жаль… – прошептала она, опять становясь на колени возле больной. – Я не знала, не могла вообразить, чтобы мое присутствие здесь могло так взволновать вас. Простите меня и скажите, чем я могу заслужить ваше прощение.

Старушка покачала головой, губы ее зашевелились, и она предприняла усилие, чтобы встать. Поола немедленно помогла ей своей сильной рукой, и через несколько минут мистрис Гемлин встала.

– О боже! – были ее первые слова, когда она опустилась в кресло, наскоро придвинутое Поолой, – я вкусила радость, а она еще не спасена!

Видя, что несчастная женщина полностью погружена в свои мысли, Поола осмелилась осмотреться вокруг. Она находилась в большой квадратной комнате, мебель которой показывала, что это была гостиная покойного Джефы. На стенах висели старинные портреты. Большой старинный тяжелый диван бросался в глаза на одной стороне, такая же старинная полка с книгами на другой. Ковер и занавеси полиняли, но были когда-то красивы. Посреди комнаты стоял большой стол, а на нем лампа, у стола кресло. Все в комнате было так опрятно, что Поола удивилась бы, если бы не знала любви и преданности этой женщины, которая каждый день, бывая в этом доме, старалась содержать все в порядке.

Довольная увиденным, она опять обратила свое внимание на мистрис Гемлин и вздрогнула, увидев, что глаза старушки устремлены на нее с выражением глубокого участия.

– Вы смотрите на тени прошлого, – воскликнула старушка пронзительным голосом. – На кресле возле вас не сидел никто с тех пор, как полковник Джефа встал с него двенадцать лет тому назад, чтобы дойти до постели, где испустил последний вздох. Это кресло ждет, здесь все ждет. Я думала, что конец настал сегодня, что ожидание кончилось, но Господь в Своей премудрости сказал «нет», и я опять должна ждать. Ах! Скоро настанет другой конец.

Уныние, с которым она произнесла эти слова, не оставляло сомнений, что она имела ввиду, и чтобы успокоить ее, Поола придвинула к ней стул и села возле нее.

– Вы хотели рассказать мне истории о великой любви и великой преданности, – сказала она. – Не можете ли вы сделать это теперь?

Старушка вздрогнула, торопливо осмотрелась вокруг и остановила взор на лице Поолы.

– Это вы написали поэму, – прошептала она, – я помню.

Потом неожиданно наклонилась вперед и, откинув волосы со лба Поолы, воскликнула:

– Вы похожи на нее, у вас такие же черные волосы и дивные глаза, может быть, красивее, но похоже на ее глаза. Вот почему я ошиблась!

Она вздрогнула, тихо зарыдала, но тотчас преодолела свое волнение и, взяв Поолу за руку, продолжала:

– Вы молоды, дочь моя; молодость не любит носить тяжести; могу ли я, посторонняя, просить вас разделить со мной мою ношу?

– Можете, – ответила Поола. – Если это может хоть сколько-нибудь облегчить ваши страдания, я охотно вам помогу.

– Поможете! Неужели небо послало мне помощь, которой требовал мой упавший дух? Могу я положиться на вас, дитя? Но я не возьму с вас обещания, пока вы не услышите мою историю. Никому не сообщала я тайны моей жизни, но с той минуты, как увидала ваше прелестное личико, я почувствовала, что через вас придет мне помощь, чтобы облегчить мои последние минуты и сделать менее горькими мои последние дни. Встав с кресла, она повела Поолу к двери, которую торжественно отворила.

– Я рада, что вы здесь, – сказала она. – Я никогда не пригласила бы вас сюда, но так как вы сами переступили порог этого дома, вы должны увидеть и узнать все. Так вы лучше поймете мой рассказ.

Она повела ее по темному коридору, отворила настежь другую дверь, и комнаты исчезнувшего Джефы явились перед ними. Видение было страшное. Сумерки с трудом позволяли рассмотреть вещи, когда-то великолепные. Несмотря на свое самообладание, которому уже успела научить ее жизнь, Поола отступила, говоря:

– Как здесь грустно!

Но старушка, не обращая на нее внимания, торопливо потащила ее по полинялому ковру, мимо полинялых кресел и тяжелых шкапов, в переднюю.

– Я сама не была здесь целый год, – сказала мистрис Гемлин, со страхом осматривая темный коридор. – Нечасто могу я выносить воспоминания, связанные с этим местом.

Она указала одной рукой на дверь в конце коридора, потом посмотрела на широкую величественную лестницу, которая вела наверх.

– Старинная, славная лестница! Но это место проклятое, дитя мое.

Не обращая внимания на трепет Поолы, она повела ее наверх.

– Посмотрите, – продолжала она, когда они дошли до квадратной площадки, с каждой стороны которой находилось несколько ступеней. – Теперь так не строят. Но полковник Джефа не любил ничего нового и дорожил своей величественной старинной передней и лестницей более, чем всем остальным. Но пойдемте, становится темно, а вы должны видеть ее комнату.

Комната эта находилась возле лестницы, и все в ней казалось таким же печальным, как и во всех других комнатах, но все же в ней чувствовалась какая-то надежда, глубоко тронувшая Поолу. За темными занавесками кровати выглядывали пуховые подушки, обшитые пожелтевшим кружевом, одеяло было откинуто, как бы ожидая хозяйку, а сложенные в старинном камине дрова ожидали, когда их зажгут.

– Видите, все ждет, – сказала старушка дрожащим голосом.

В углу комнаты стояли пяльцы с неоконченным и полинявшим вышиванием. Иголка висела на нитке и моток зеленой шерсти лежал сверху. Поола вопросительно посмотрела на это.

– Точь-в-точь так, как она оставила; он никогда не входил в эту комнату после того, а я не дотрагивалась. Так и фортепиано внизу. Последняя пьеса, которую она играла, еще лежит на пюпитре. Я так ее любила и думала, что она вернется через несколько месяцев! Посмотрите, вот ее Библия. Она никогда ее не читала, но дорожила ею, потому что она принадлежала ее матери. Я положила ее на подушки, где она увидит ее, когда вернется преклонить свою бедную усталую голову.

С благоговением старушка отдернула занавеси и показала маленькую Библию, густо покрытую пылью.

– Кого же вы так любите? И зачем она вас оставила? – спросила Поола со слезами на глазах.

Старушка схватила ее за руку и торопливо увела в нижнюю комнату.

– Я скажу вам, почему я ждала так долго. Только имейте терпение, пока зажгу лампу. Становится поздно, вдруг странница, проходя мимо, увидит, что все темно, и подумает, что я забыла о моем обещании и что меня здесь нет.

XXV. Джекилина

Есть люди, выглядящие так, словно никогда не знали семейного тепла, а между тем чувствующие его глубоко и горячо всем сердцем. Таким был полковник Джефа. Вы, без сомнения, слышали в детстве, что соседи думали об этом величественном старомодном джентльмене. Он был в молодости так красив, в мужественном возрасте так горделиво сдержан, в старости так суров, что не мог не быть предметом разговора во всяком городе, считавшем его своим среди сограждан. Только от меня, его родственницы и экономки, можете вы узнать, с какой непоколебимой преданностью и любовью отдавал он свое сердце своей семье.

Когда он женился на мисс Кери, в свете говорили: «Он выбрал красавицу, потому что такое прекрасное личико приятно видеть за обеденным столом!»

Но мы, то есть молодая жена и я, знали, что, женившись на ней, он выбрал единственную женщину, для которой могло биться его гордое сердце и перед которой могла бы преклониться его величественная голова. Когда она умерла, в свете кричали: «Он скоро найдет ей замену!» Но я, видевшая последний взгляд, которым они обменялись, знала, что полковник Джефа не женится во второй раз.

Девочке, которую она оставила на его попечение, была отдана вся его любовь. С той минуты, как девочка начала говорить, он сосредоточил на ней все свои надежды и всю гордость своего одинокого сердца. А гордость Джефы была так же велика, как и его сердце. Она была хорошеньким ребенком, не такая красавица, как ее мать или вы, душа моя, но все-таки настолько хороша, чтобы удовлетворить тщеславие обожавшего ее отца. Но обожание свое он не показывал открыто. Он выказывал только свою гордость. Достаточно было, чтобы дочь знала, что он любит ее. На улице и в домах своих друзей он был строгим, суровым отцом, и ее детские глазки поднимались на него сначала со страхом, а потом с тихой недоверчивостью, так что сердце мое замирало от жалости к ней, каждый раз, когда я это видела.

Она была очень сдержанным и вместе с тем страстным ребенком. Я с самого начала чувствовала, что не понимаю ее. Я любила ее так, как не любила никого, но не могла догадываться о ее чувствах. Когда она стала старше, стало еще хуже. Она никогда не противоречила отцу, не ослушивалась его открыто, но всегда делала, что хотела, и так спокойно, что он часто не замечал ее непослушания.

– У нее такт ее матери, – говорил он обыкновенно.

Любуясь блеском ее восемнадцатилетнего возраста, я видела ее сквозь волшебные очки моей всепоглощающей любви, и, хотя часто пугалась ее страшной горячности, я и представить себе не могла, чтобы она когда-нибудь осмелилась оскорбить любовь или гордость отца. Но дело в том, что Джекилина не любила нас. Она благосклонно принимала преданность, которою окружали ее, а сама не отдавала взамен ничего. Может быть, она не могла. Ее отец был слишком холоден при других и слишком горяч в домашних ссорах. Я была вдова, не подходила к ней ни по возрасту, ни по состоянию, ни по образованию. Она не могла ни уважать меня, ни опереться на меня. Я была ее няней в детстве, и, хотя и родственница, все-таки зависела от ее отца, что же могла она любить во мне! Будь жива ее мать… но мы не будем распространяться о том, что могло бы быть.

У Джекилины не было ни матери, ни друга, которые могли бы научить ее великому уроку самообладания и самопожертвования. Вы скажете, что это странно. По своему положению она должна бы найти друзей, но Джекилина не походила на других девушек своего возраста. Она нравилась и мужчинам, и женщинам, но сама не интересовалась никем, пока…

Но подождите, дитя. Мне придется говорить о том, что заставит вас краснеть. Положите голову на мои колени, потому что я не могу вынести румянца на щеках, таких невинных, как у вас.

Она заставила Поолу сесть на скамеечку у ее ног, положила ее голову на свои колени и торопливо продолжала:

– Вы молоды, милая моя, и, может быть, не знаете, что значит любить мужчину. Джекилина также была молода, но как только вернулась домой от своих знакомых из Бостона, я поняла, что в ее жизни случилась какая-то большая перемена; а когда несколько недель спустя молодой Роберт Голт из Бостона приехал к ее отцу, я догадалась, что это было. Я помню, что мы сидели в этой комнате, когда служанка доложила о мистере Голте. Джекилина лежала на диване, а отец ее сидел на своем обыкновенном месте в кресле у стола. При имени Голта девушка встала, как будто вдруг раздался громовой удар или сверкнула молния. Я как теперь ее вижу. Она была в белом платье, в черные волосы, зачесанные высоко, были воткнуты старинные золотые шпильки и роза пришпилена к груди.

– Голт? – повторил полковник, не поворачивая головы, – Я никакого Голта не знаю. Он говорит, что желает видеть мисс Джекилину, – ответила служанка.

– А! – равнодушно сказал полковник, он никогда не выказывал удивления при слугах и продолжал читать, не поворачивая головы.

Я подумала, что если бы он обернулся, то не продолжал бы читать так спокойно, потому что Джекилина смотрела на него так, что не оставило бы ни одного любящего отца равнодушным. Это был взгляд тигрицы, собирающейся атаковать свою жертву.

Я задрожала, когда взглянула ей в глаза, и потом заметила, как крупная капля крови из ее белого пальца, уколотого шипом розы, испачкала ее белое платье. При равнодушном восклицании ее отца черты ее смягчились, и, надменно обернувшись к служанке, она сказала:

– Скажите мистеру Голту, что я сейчас к нему выйду.

Она хотела выйти из комнаты, когда я схватила ее за рукав.

– Тебе надо переодеться, – сказала я, указывая на пятно на платье.

Она вздрогнула и быстро взглянула на меня.

– У меня кожа похожа на пергамент, – вскричала она, – никогда больше не стану трогать роз.

– Кто этот мистер Голт? – спросил полковник, вдруг обернувшись, как только служанка вышла из комнаты.

– Это джентльмен, с которым я познакомилась в Бостоне, – ответила дочь своим беспечным тоном. – Он, должно быть, едет в Провиденс. Я слышала, что у него там есть дела.

С равнодушной улыбкой она исчезла из комнаты.

Полковник вздохнул, но продолжал читать.

Через несколько минут Джекилина вернулась. Она переоделась и надела платье еще наряднее. Она была изящна, величественна, но радость исчезла из ее глаз, и вместо нее было другое выражение, непонятное для меня, но такое же страшное.

– Мистер Голт останется здесь до завтрашнего дня и очень желает изъявить вам свое уважение, – сказала она отцу.

Полковник немедленно встал и окинул дочь с головы до ног проницательным взглядом.

– Это твой обожатель? – спросил он, положив руки на ее голые и прелестные плечи.

Странная улыбка мелькнула на ее губах. Она кокетливо покачала головой.

– Пусть он сам говорит за себя, – сказала она.

Отец засмеялся. Обожатель не был страшным человеком в его глазах, только бы он был человек достойный. А Джекилина, разумеется, недостойного не выберет, она Джефа и его дочь!

– Ну, посмотрим, – сказал он. – Голт фамилия не дурная и Бостон город не дрянной. Не говоря более ни слова, они вышли из комнаты, но весь блеск исчез с ее лица. Что это значило?

За чаем я увидела этого господина. Он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Из всех мужчин, когда-либо сидевших за этим столом, это, конечно, был самый красивый и самый изящный, я дала полную волю моему восторгу, как вдруг увидала глаза Джекилины и опять почувствовала холодный трепет сомнения и опасения. Хотя она ему улыбалась, кокетничала с ним, но вспышка радости, сверкнувшая в ее глазах, когда о нем доложили, исчезла и не оставила за собою даже тени. Не умел он, что ли, выказать ей свою преданность? Не был ли он холоден и суров, несмотря на свое приятное и очаровательное обращение? Нет, его лицо холодности не обнаруживало. Он смотрел на Джекилину с пылким и безграничным восторгом. Он, очевидно, страстно любил ее, а если бы она не изменила себе в первую минуту, я подумала бы, что она ни крошечки им не интересуется.

Тайна открылась, только когда она пришла ко мне в этот вечер.

– Как вам нравится мой жених, Марджери? – коротко спросила она меня.

– Я нахожу, что это самый изящный и самый приятный человек, с каким мне когда-либо случалось встречаться, – сказала я. – Разве он твой жених, Джекилина? Ты выходишь за него замуж?

Она обернулась ко мне и прямо взглянула на меня своими загадочными глазами.

– Вы должны спросить у папы, – сказала она, – это зависит от него.

«Так ли?» – невольно шепнула я себе, глядя на ее гордо поднятую голову.

– Отец твой не станет идти наперекор, если предмет твоей любви человек достойный. Он сам очень нежно любил твою мать.

– Он любил? – вспыхнула она и прямо посмотрела мне в глаза.

– Я никогда не видела такой любви! – воскликнула я, смутно вспомнив, что имя матери всегда волновало ее. – Они не выказывали своей любви перед светом, но здесь, в своем доме, они жили, душа в душу.

– И вы предполагаете, – вскричала она, и каждое слово срывалось с ее губ как искра, – что если бы я сказала моему отцу, что моя душа наконец нашла себе друга, что это сердце она ударила себя в грудь наконец встретило своего властелина, что причудливый характер, которого вы иногда боялись, стал частью другой жизни, другой души, другой надежды, вы думаете, что он послушает меня? Молчите! – вскричала она, видя, что я хочу заговорить. – Вы говорите о любви, что вы знаете о ней, что знает о ней он, который, несмотря на то, что жена его умерла, остался жить? Разве любовь – значит сидеть у камина рука об руку, когда зимний ветер бушует? Любовь – значит идти по зимнему ветру, разбрасывать свою душу пламенными искрами в темноте ночной. Видите вы эту звезду?

Мы стояли у открытого окна.

– Теперь она сияет высоко, но скоро погрузится в океан, так и некоторые люди парят высоко, пока невидимая рука не заставит их пасть.

– И ты любишь таким образом, – прошептала я, дрожа перед силой ее страсти.

– Иначе и быть не могло бы, – сказала она. – Ведь вы сами говорите, что он благороден, красив и привлекателен.

– Да, да, – прошептала я, – но…

Она не слушала меня и торопливо продолжала:

– Кричала ли от радости моя мать, когда лошади моего отца понесли их к пропасти? Прильнуть на несколько минут к груди любимого человека и потом с криком блаженства полететь с ним в глубину пропасти, вот что я называю любовью…

Она замолчала, глядя на меня со всем блеском своей красоты, потом вдруг утихла, с быстрым движением насмешливо поклонилась мне и ушла.

Вас не удивит известие, что всю ночь я сидела и прислушивалась к малейшему шороху за дверью.

На следующий день мистер Голт опять был у нас, а через две недели сделал официальное предложение Джекилине. Я никогда не видала полковника Джефу более взволнованным. Он искренне восхищался молодым человеком. Со светской точки зрения, этой партией он мог гордиться, с другой стороны, расстаться с единственным существом, которое он любил, было все равно что отрезать себе руку или выколоть глаз.

– Вы думаете, что она любит его? – спросил он меня с редким снисхождением. – Вы женщина и должны ее понимать лучше, чем я. Вы думаете, что она любит его?

После того, что я слышала от нее, я могла только ответить:

– Да, но у нее сдержанный характер, поэтому она скрывает свои чувства в его присутствии, но любит его страстно.

Он опять повторил:

– Вы женщина и должны знать.

Потом позвал к себе дочь.

Не знаю, что произошло между ними, но полковник ответил мистеру Голту, что он согласен, если будет согласна его дочь. Я узнала это от самой Джекилины, которая принесла мне письмо, чтобы отправить его на почту.

– Вы видите, что отец вас понимает, – сказала я.

Она насмешливо сжала свои пунцовые губы, но не ответила ничего.

Конечно, мистер Голт лично ответил на посланное письмо.

Джекилина приняла его с причудливым кокетством, которое, очевидно, приводило его в недоумение. Однако она приняла от него перстень и прошептала, проходя мимо моей двери:

– Я помолвлена, и с Голтом!

Слова эти долго раздавались в моих ушах, почему? Она не желала поздравлений и не позволяла говорить соседям о ее помолвке. Она даже сняла перстень. Никто не смел ей возражать, даже отец, несмотря на его церемонность во всем, что касалось общественных приличий. Дело в том, что Джекилина была совсем не такой, какой была до тех пор, как дала слово Голту. Когда он уехал, сказав ей, что едет готовить золотую клетку для своей птички, она очень изменилась. Холодная сдержанность сменилась лихорадочным ожиданием. Она ходила по комнатам, как будто на полу были горящие угли, а из окон смотрела так, точно на них были решетки, как в тюрьме; день и ночь смотрела она в окно, а сама не выходила никуда. Письма, получаемые от жениха, она читала небрежно и тотчас бросала по прочтении, она жаждала его приезда. Отец отмечал ее тревожное состояние и часто вздыхал.

А я потихоньку плакала.

«Если он не ответит ей такой же страстью, – думала я, для моей любимицы жизнь покажется адом!»

Вдруг в один день вся тревога исчезла. Красота ее вспыхнула как пламя, я смотрела на нее с удивлением, пока она не сказала:

– Мистер Голт будет сегодня.

Тогда мне стало все понятно, и я, улыбаясь, занималась моими делами.

Она оделась так, как никогда раньше, и показалась мне великолепной в своем бостонском платье. Она была ослепительна, как прелестная картина, но на пальце ее не было перстня.

– Джекилина! – вскричала я, – ты забыла кое-что, – и я указала на ее руку.

Она покраснела и вытащила перстень из кармана.

– Он со мной, – сказала она, – но он мне велик, – и опять небрежно положила его в карман.