Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 119 (всего у книги 344 страниц)

– Это может сделать ваш терапевт во время ежегодного осмотра.

– Но я сейчас здесь. И одна, что крайне редко бывает.

Но доктор уже настроилась на следующего пациента. Глаза у меня наполнились слезами, грозящими пролиться. Она ведь акушерка! Если она не хочет мне помочь, на кого мне надеяться?

«Тебе нужна няня», – мысленно услышала я голос мужа.

– Хотите поговорить с нашим социальным работником?

– Она посоветует мне что-нибудь действеннее ромашки?

– Вряд ли она разбирается в фитотерапии…

Я перебила:

– А знаете, вы очень плохо справились, когда зашивали меня там, – и указала на свою промежность.

Врач прижала ладонь к груди и отшатнулась. Возможно, она считала себя непревзойденным архитектором по части пластики больших половых губ, но я жаждала сообщить ей, что она в лучшем случае посредственность.

Я вышла из кабинета, точнее, вылетела, хлопнув дверью. Это было совсем на меня не похоже. Так-то я улыбчивая, добродушная девчонка, всеобщая помощница, жилетка и прокладка. Хорошая жена и мама. Но твое письмо что-то во мне пробудило.

Приемная была полна женщин, ждущих своей очереди: конвейер по производству людей. Ты только посмотри на них, вот идиотки! Подумать только, если бы я знала, если бы могла охватить своим умишком, что значит завести детей, что это за собой повлечет. Сколько из них, как и я, думают, будто материнство что-то исправит?

– Остерегайтесь последствий отлучения от груди, – объявила я на всю приемную. Кое-кто поднял глаза. – Местные врачи об этом ни хрена не знают, но, возможно, где-то есть нормальные специалисты. Начинайте искать сейчас.

Объявление на стене гласило: «Сообщите врачу, если после рождения ребенка почувствуете изменения в психике, характере или поведении». Полный дебилизм.

Я увидела тебя, сидящую на стуле в приемной женской консультации, молодую и беременную мной. Испуганную, но счастливую. По твоим словам, несмотря на все плохое, что происходило между тобой и моим отцом, ты была счастлива, что у тебя будет ребенок.

Я шмякнула ладонью по объявлению, и ты исчезла, сменившись посторонней женщиной, чей большой твердый живот придавливал ее к стулу.

– Не порти нам праздник, – сказала она. Остальные беременные уткнулись в телефоны.

В машине я закрыла глаза и увидела мертвое тело отца. Мне так и не показали его останки. Хотя сейчас до меня дошло, что в деле наверняка были какие-то фотографии. На которые тебя заставили смотреть в зале суда. Прости, что в тот момент меня не было рядом.

Я вбила в поисковик запрос о постлактационном тревожном расстройстве и стала просматривать результаты поиска, но выпала только реклама цветочных эссенций в мерцающих бутылочках зеленого стекла, изготовляемых небольшими партиями некогда популярной шведской кинозвездой. Энерготерапия. Я заказала состав под названием «Отдушина», оплатив заказ кредиткой, которую поклялась больше не трогать.

Вероятно, психотерапия могла бы помочь, но она требует слишком много честности, а в моих текущих обстоятельствах – еще и слишком много времени. У меня есть лето на размышление и не более. По закону психотерапевты обязаны хранить в секрете услышанное от клиента, вот только мои личные секреты простирались за рамки врачебной тайны.

Я обращалась к энергетическим целителям, экстрасенсам и тарологам, которые давали мне более или менее одинаковую обратную связь. Мои тело и психика очень, очень сильно заблокированы. Я несу в себе слишком много чужеродной энергии, энергии «не я». Одна так прямо и сказала: «Твои родители… нехорошие люди». После чего я сразу прервала контакт, обеспокоенная тем, что она сможет вытянуть из меня слишком много информации. Проще было сосредоточиться на здоровье тела. Это более безопасный, но вполне жизнеспособный путь к исцелению, если уж, как говорят, все в человеке взаимосвязано.

Я не могла позволить себе поддаться депрессии, как случилось с тобой, дорогая родительница, и твоей матерью до тебя. Иногда ты оставалась в постели по нескольку дней, и даже отец к тебе не лез, уважая твою борьбу с собственными демонами, о которой знал не понаслышке, а вместо это отвозил меня в Кей-Эф-Си, единственный на острове, за ведерком жареной курицы.

– Твоя мать грустит, – говорил он.

«Из-за тебя», – думала я, но не произносила вслух. Ключом к миру между мной и отцом служила необходимость делать вид, будто не он является источником нашей боли. Мне еще везло, что он всего лишь отталкивал меня, да и то только в тех случаях, когда я вставала у него на пути, не давая добраться до тебя. Я даже подыгрывала ему, когда он называл женщин чокнутыми, как будто сама не была такой же женщиной.

Но не такой же чокнутой. Я другой человек, не похожий на тебя: посмотри на жизнь, которую я создала. Конечно, как теперь очевидно, я пережила относительно короткий эпизод послеродового тревожного расстройства, когда на свет появилась Нова; я не могла проспать больше часа подряд, и меня обуревало неудержимое желание двигаться, наматывать милю за милей, пока я катила перед собой коляску с переноской и сумкой с подгузниками. Нова спала в слинге у меня на груди, пока я гуляла, глотала воду и глушила прошлое подкастами о медитации, проявленности, кристаллах или растительном питании. Многие недели я посвятила изучению чувствительности к определенным видам пищи, диагностируя себя на разные виды аллергии, погружаясь в работу по устранению из рациона вредных продуктов и достижению чистоты организма. Голоса ведущих подкастов спасали, помогали не слушать внутренний голос, который рассказывал только ужасающие страшилки, безумные кошмары вроде того, что моя новорожденная дочь проглотила монетку из кошелька, хотя у меня в кошельке не было мелочи, и я не спускала с Новы глаз ни на секунду, если не считать момента, когда заказывала чай в кафе: возможно, тогда и случилась беда. Около пяти вечера я возвращалась домой, насквозь мокрая от пота, выкладывала из холодильника на стол первые попавшиеся продукты, и мы с мужем съедали их или просто делили на двоих миску охлажденного винограда, и по коже у меня ползали мурашки от нервов. Иногда ночью он уходил и возвращался с пакетом жаренных в кляре маринованых огурчиков из забегаловки, расположенной дальше по улице. Нова спала, и на несколько минут я могла представить, что мы все еще молодая пара, не затронутая родительством.

По пятницам я ходила на встречи в клубе молодых мам, и как-то раз, прижимая гуттаперчевое тельце Новы к груди, описала облегченную версию жуткого страха за нее, который испытывала, и женщина с копной рыжих волос и злыми глазами, держащая столбиком вспотевшего ребенка, повернулась ко мне и сказала: «Некоторые мамаши съезжают с трассы на полной скорости, если вовремя не разберутся с этим дерьмом. – Она сделала паузу, удовлетворенно кивнула при виде ошеломленных лиц мам, собравшихся в кружок, и для пущей убедительности добавила: – С малолетними детьми в машине».

После этого я перестала ходить на встречи в эту группу, но начала общаться с «мамами-единомышленницами», найденными в прародительнице всех соцсетей, которая тогда еще была в тренде; их интересы в основном крутились вокруг йоги, здорового питания и тонизирующего напитка из чаги как средства поддержания нашего высшего Я, точнее, сохранения остатков здравомыслия. Забудьте о 3D-сознании: мы уже давно находились в переходе к вибрациям 5D. На каждую встречу мы прибывали с термосами горячего, сваренного на костях бульона. Весь секрет заключался в реминерализации. Нам не требовалось глубоко копаться в психике, поскольку мы могли наполнить детские в наших домах розовым кварцем и черным турмалином, рассыпая минеральные соли по углам каждой комнаты. И хотя муж, возможно, и поднимал бровь, видя поток из множества кристаллов в пузырчатой упаковке и различных карточных колод – Таро, ангельских, архетипических и карт намерений, – непрерывно льющийся в наш дом, он был счастлив уже тем, что я была счастлива. Ему нравилось смотреть, как я кормлю Нову, сидя в кресле-качалке. Однажды он стоял в дверях, наблюдая за нами какое-то время, а потом сказал: «Ты прирожденная мать», – и я поняла, что до этого момента ни разу в жизни не получала настоящего комплимента.

* * *

Но никакой прирожденной матерью я не была. И близко не вознеслась на высший уровень вибраций. Когда я ехала домой из клиники, мозг заклинило на пузырьке ибупрофена, который хранился в верхнем шкафу. На прошлой неделе Ларк влез на кухонную стойку, чтобы достать «больничные принадлежности», и принялся играть с термометрами, встряхивал бутылочки с таблетками, как погремушки, чтобы создать звуковое сопровождение. Я просто убрала все, что он вынул из аптечки, обратно, но сначала сама сдуру потрясла пузырьком с таблетками, заставив сына засмеяться. Неужели я каким-то образом передала Ларку скрытое послание, что допустимо играть с ибупрофеном? А вдруг он съест его как конфету и умрет, прежде чем я успею вернуться домой? Или съест таблетку, а затем побредет в свою комнату и отключится на полу? А муж, увидев такое, решит: «Да ладно, ребенок просто устал» – и закроет дверь. Может, все это уже произошло и муж просто слишком потрясен, чтобы позвонить мне. Я вернусь домой, а на подъездной дорожке будет стоять скорая помощь. Стоп, Клов. Прекрати. Но за каждый момент, который я проведу в одиночестве, без детей, придется заплатить свою цену, не так ли?

Я ворвалась в дом и увидела, что Ларк с Новой играют с отцом на полу в гостиной. Не поздоровавшись, я пошла на кухню и выкинула все противовоспалительные средства. А витамины в высоких дозах вообще смертельны, передозировка железа является основной причиной детской смертности, так что мы играли с огнем, покупая вкусные детские жевательные мультивитамины в форме мишек, которых полно у нас в шкафчике. В мусор.

– Все хорошо, да? – спросила я детей. Они моргали, глядя на меня. На вид все отлично, но кто знает? Если кто-то из них проглотил батарейку-таблетку, летальный исход наступит в течение двух часов. Двух! К тому времени, как вы поймете, что ребенок что-то проглотил, – если вообще поймете, – будет уже слишком поздно.

– Мне пора возвращаться к работе, – услышала я голос мужа, но сама уже была в коридоре, на пути в комнаты детей, чтобы собрать в кучу надоедливые книжки на батарейках с записанными аудиоголосами. Говорящая кукла? Прощай! Как смеет мир создавать игрушки со смертельным оружием внутри?

Муж наблюдал, как я старательно запихиваю вещи в огромный мешок для мусора. Пакеты сушеных водорослей являлись безусловным врагом, а вот эти гигроскопические подушечки? Они только и ждут, чтобы их съели, и кто поверит жалкой надписи, будто они «безвредны». Никому и дела нет, что мои дети могут умереть, ни одной душе, кроме меня. Никто не позаботится об их защите так, как я. По крайней мере, это я могла контролировать. Единственное, что я могла, потому что контролировать надвигающуюся катастрофу, которую ты, дорогая родительница, привела в движение вместе со своей юристкой-феминисткой – которую, кстати, так и тянуло задушить, просто не хотелось громоздить насилие на насилие, – я была не в состоянии. И от этого чувствовала гнев. Я была в ярости.

– Мелкие батарейки, – пояснила я мужу, у которого отвисла челюсть, когда я выбросила игровую консоль «Полли покет». Она издавала звук плещущейся воды, когда Полли прыгала с трамплина.

Полли, за которую в детстве я бы отдала жизнь. На Гавайях в субботу утром, если отец работал, мне разрешалось порыться в контейнерах на барахолке «Гудвилл». Мы уходили оттуда с грязными по локоть руками, и ты не переставала восторгаться винтажными дизайнерскими вещами, которые находила, но никогда не покупала. До знакомства с отцом ты обожала модные журналы. Посещала занятия по театральному искусству и писательскому мастерству в городском колледже. Ты призналась, что действительно любила сочинять тексты. И мечтала, что когда-нибудь сможешь писать для модных журналов, которые так любишь, но кого ты пыталась обмануть? Не все находят свой путь.

Если бы ты вернулась домой с новой вещью, даже обычной белой футболкой, отец обвинил бы тебя в том, что ты наряжаешься для других мужчин. Но в примерочных «Гудвилла», которые были даже не отдельными кабинками, а открытым пространством без перегородок, мы устраивали собственные показы мод. Я застегивала на тебе узкие платья с молнией сзади, наблюдала, как ты, извиваясь, втискиваешься в винтажные укороченные топы «Гесс», демонстрирующие твой плоский загорелый живот, в котором никогда не бывало много еды: ты или слишком нервничала, или слишком мучилась от похмелья, чтобы поесть. Сотрудники хорошо нас знали. Они разглядывали тебя и отпускали комплименты твоей красоте. Ты оживала, а я, напротив, погружалась в тайную печаль, голодными глазами рассматривая видение жизни, которую ты могла бы вести, если бы не встретила моего отца. Я видела ее с такой ясностью, какой у тебя уже не было. Твое пьянство отодвинуло мечты далеко за буйки.

«Мне некуда это надеть», – говорила ты очередному продавцу, а он возражал: «А почему бы не побаловать себя?» – и ты забирала сверток, делая вид, что направляешься к кассе. А затем, виновато оглянувшись, вытряхивала вещи обратно в контейнер. После этого мы отправлялись обследовать баки с игрушками, но к тому времени ты была мыслями далеко, а переодевание обратно в старую одежду служило напоминанием, что тебе скоро понадобится выпить. И ты начинала меня торопить: «Выбери уже что-нибудь». Безопасность тебя не волновала: лишь бы я выбрала игрушку, о которой можно солгать, что мы подобрали ее на пляже, потерянную туристами.

Я почувствовала, как руки мужа обнимают меня, услышала, как дети вопят и негодуют из-за выброшенных игрушек. И вернулась в настоящий момент.

– Все в порядке, все хорошо. Мы купим новые, безопасные игрушки. Простите, что раньше мамочка не замечала угрозы.

– Это тебе акушерка посоветовала? – прошептал муж.

– Акушерке по барабану.

– Помнится, ты как-то говорила, что президентом страны должна быть акушерка. У тебя точно все нормально?

Мне было интересно, сколько раз этот мужчина задаст мне такой вопрос, прежде чем сдаст меня полиции по коду 5150[66]66
  Принудительное задержание человека, чье психическое состояние представляет опасность.


[Закрыть]. Его руки сомкнулись крепко, но не в объятии, как я сначала подумала. Муж меня останавливал. Я осознала, что он забирает у меня мусорный мешок, но я еще не закончила. Нужно было продолжать действовать. Да, сейчас мы в безопасности, но что будет через пять минут?

– Может, тебе стоит прогуляться, – сказал он, глядя на детей, которые в ответ уставились на отца, а затем с опаской перевели взгляд на меня.

Я вырвалась и выхватила мешок у него из рук.

– Больше никогда не смей меня вот так удерживать!

– Ты шутишь? – изумился он.

– Я уйду от тебя в мгновение ока. И увезу детей так далеко, что ты никогда нас не найдешь.

Муж отступил назад, будто я направила на него пистолет. Мой отец однажды направил ружье мне в лицо. Он был полусонным и пьяным, захваченный ночным кошмаром, в котором снова вернулся во Вьетнам. Он несколько раз постучал кулаком в мою дверь; я попросила подождать, поскольку в этот момент рассматривала свое меняющееся тело словно под микроскопом: это что, новый волосок? Мне кажется или одна моя крошечная грудь больше другой? Это точно клитор, который я видела на диаграмме в классе здоровья? Когда я наконец вышла, мне в лицо уставилось дуло дробовика. Позже вместо извинений отец сказал, что принял меня за грабителя, проникшего в квартиру, что защищал нас. В любом случае я знаю, каково смотреть в отверстие ствола и видеть там свою смерть. Мои муж и дети этого не знают.

Ларк рыдал по своим игрушкам, забравшись на руки к отцу. Я надевала ботинки, и Нова бросила на меня холодный взгляд. Пусть дети теперь меня ненавидели, но, по крайней мере, они были живы. Ладно, на воздух. Глубокий вдох. Я затолкала мешок в мусорный контейнер. Как только над всем этим хламом захлопнулась крышка, я услышала его. Неотвратимый звук тикающих часов. Я припустила по тротуару так резво, как только могла, чтобы не обоссаться с моими слабыми тазовыми мышцами; двигайся или умри, всё как раньше. Но теперь ходьба ощущалась по-другому: со мной не было ребенка в слинге, я пустилась в путь в одиночку. И отчетливая мысль всплыла в голове, чтобы поприветствовать меня: я действительно могу вляпаться в неприятности.

Глава 7

А теперь к тому, о чем ты не знаешь, дорогая родительница. К той части истории, которая случилась после падения отца. Той части, где ты ничего не могла сделать, кроме как кричать, ничего не соображая, вбежать в лифт и спуститься на тридцать три этажа вниз, к тому месту на земле, где лежал отец. И впервые в жизни я не последовала за тобой.

Вместо этого я купила билет на «красноглазый» – ночной – рейс до Сан-Франциско. Сказала в кассе, что я несовершеннолетняя без сопровождения взрослых. Показала подписанную бумагу с предполагаемым разрешением от родителей. Кассирша выглядела усталой. Долго изучала карточку социального страхования и свидетельство о рождении Селин. Потому что теперь я стала ею. Так и должно было быть. Ее имя не так уж отличалось от моего настоящего, Калла Лили, – имени, которое ты запрещала мне сокращать под любым предлогом. Ты позаимствовала его из фильма «Дверь на сцену» с Кэтрин Хепберн, который вы смотрели на занятиях по киноискусству в общественном колледже. «Твой отец заставил меня бросить учебу, – говорила мне ты, – но я могу вспоминать о ней каждый раз, когда произношу твое имя. Это наш секрет».

Очередь за мной неуклонно удлинялась. Кассирша оглядывала каждого нового пассажира с презрением и сообщила проходившей мимо коллеге, что у нее скоро перерыв. «Я мечтаю об ужине», – сказала она мне, а может, себе. «Так поужинай сейчас», – посоветовала другая сотрудница. Работница аэропорта оглядела меня еще раз. Потом слегка пожала плечами: мол, такова жизнь. «Холодно там, куда ты летишь», – сказала она. Но я уже прокладывала путь через аэровокзал, удивляясь на каждом шагу, что меня никто не останавливает. Даже когда в новостях начали показывать сцены с полицейскими машинами, окружившими нашу высотку, уступившие затем место первой фотографии отца, которую взяли с рабочего пропуска его компании и на которой он дружелюбно улыбался. Не могу описать тебе чувства, которые испытала, находясь в аэропорту, набитом пачками кофе «Кона», сувенирными юбками из соломы и кокосовыми бюстгальтерами, коробками с орехами макадамия в шоколаде, с теми же самыми стендами, мимо которых мы проходили в мои десять лет, думая, что здесь мы начнем с чистого листа, что вот она, наша новая жизнь, а потом отец купил гирлянды из свежих цветов и надел нам на шеи. И сердце разбилось при воспоминании, что себе он тоже купил цветочную гирлянду, как будто она могла защитить его от него самого. На этот раз я прошла мимо киосков опустив голову. Представь себе, дорогая родительница, как твоя дочь-подросток в одиночку пытается найти номер выхода на посадку.

Кристина была права: это единственный шанс уехать, пока еще не все факты в расследовании собраны, пока формально я еще не числюсь пропавшей. Никакая сирена не прозвучала, когда самолет ускорился, разбегаясь по взлетной полосе, никто не обратил на меня никакого внимания, кроме обгоревшего на солнце мужчины в соседнем кресле, который испортил воздух и спросил, не хочу ли я «Куба либре». Мужчина в плохом костюме, сидевший с другой стороны от меня, дочитал журнал и надел маску для сна. Я тоже притворилась спящей, когда мужик с солнечными ожогами положил руку мне на колено, убирая ее каждый раз, когда мимо проходила стюардесса, а затем снова возвращая на место. Тебя больше не было рядом, чтобы извинить поведение мужчин, смягчить последствия или заболтать их. И когда я взяла шариковую ручку с откидного столика соседа в плохом костюме, повернулась к загорелому, приставила ее заостренным концом к его шее и прошептала: «Не лезь ко мне, мудила», я осознала, что на самом деле мы сильно отличаемся друг от друга.

* * *

Сан-Франциско предложила Кристина. Она написала мне адрес на Бесси-стрит, к югу от Мишн, в районе Бернал-Хайтс. «Родные места, – сказала она. – Много лесбиянок с большими собаками. Тебе там будет хорошо». Дом принадлежал женщине, которую она когда-то знала и которая вроде бы могла меня принять. Кристина выросла в Сан-Франциско и сбежала из дома в подростковом возрасте; она жила у этой женщины в тот период, который называла своим адским летом. Соседка рассказывала мне много историй из своей жизни, и я сомневалась, что все они случились на самом деле. Но адрес был настоящим. Реальным местом, где она действительно жила. Она сказала, что ее дерьмовое детство стало причиной, почему она хотела противоположного для Селин. Вот почему она была так привязана к дочери. Так сильно ее опекала.

У меня в поясной сумке лежали твои чаевые из пекарни «Мари Каллендер». Почти пятьсот долларов бумажками по одному доллару, пятерками и десятками. Я не чувствовала себя виноватой, украв эти деньги: я их заслужила.

Кристина сказала, что в аэропорту мне следует сесть на скоростную электричку и выйти на пересечении Двадцать четвертой и Мишн, а остаток пути пройти пешком. Спросить дорогу, если заплутаю. Но как тут спросишь дорогу, когда мое лицо смотрело буквально с каждого экрана телевизора, пока я шла по аэропорту? Кристина снабдила меня парой больших солнцезащитных очков и соломенной шляпой, но головной убор выглядел нелепо вдали от тропического острова. Я выбросила шляпу и порадовалась, что девушка на фотографии, которую использовали в новостях, была яркой, пронизанной морем и солнцем, с длинными волнистыми волосами, прозрачными голубыми глазами и казалась совсем юной. Я больше никогда не буду выглядеть так после того, что видела всего несколько часов назад. И зеркало в туалете аэропорта это подтвердило: в какой-то момент полета цвет глаз сменился со светло-аквамаринового до глубокой морской синевы глаз моего отца. Тогда я поняла, что пересекла океан не одна. Попутчик моего отца прибыл вместе со мной.

Утро выдалось холодным, как меня и предупреждали, и туманным. Такси проносились мимо. Поездка на электричке меня пугала, я понятия не имела, как пользоваться железной дорогой. Я пронаблюдала за мужчиной в клетчатом костюме, который поднял руку, помахал желтой машине и сел в нее, после чего умчался в туман. Я скопировала его действия и была удивлена, когда почти сразу же рядом остановилось такси. Меня удивило, что другие люди все еще могут меня видеть. Я открыла дверцу. Купальник врезался мне в тело под спортивными штанами и свободной толстовкой Кристины. Я выглядела бы совсем как заключенная – вся в сером, – если бы не принт на груди толстовки: «Жизнь прекрасна». На ногах у меня были шлепанцы с ямками в подошвах от твоих мозолей, и песок все еще скрипел между пальцами. Я пошарила в поясной сумке, просто чтобы чем-то занять руки, и там, в маленьком мешочке лежала золотая цепочка отца с медальоном, порванная.

Ты, должно быть, взяла ее с собой с намерением отремонтировать. Ювелиры, вероятно, легко способны вычислить клиентов, подвергающихся домашнему насилию. Большинство людей не рвет цепочки ежемесячно как по расписанию.

– У тебя хватит денег расплатиться? – спросил водитель. – Я никуда не поеду, пока не увижу, что у тебя есть деньги. Меня слишком часто кидали.

– Есть.

– Я не возьму плату за проезд цепочкой, милая.

Я убрала медальон обратно в сумку и показала часть денег. Этого оказалось достаточно. Таксист отъехал от обочины, и аэропорт растворился в тумане. Водитель зажег ванильную сигариллу «Сладкий сон», и пепел от нее полетел назад, приземляясь на толстовку и мне на лицо. Мой отец, сидя на водительском сиденье «Джимми», дымил так, будто ему за это платили. У меня на груди было несколько маленьких круглых шрамов от принесенных ветром горячих «вишенок».

– Вы не могли бы потушить сигарету? – попросила я.

Таксист резко петлял по узким улочкам, продолжая курить, как будто не слышал меня, а может, и правда не слышал. Я действительно произнесла это вслух? Навалилась усталость. Всю дорогу я была напряжена и едва успевала переводить дух, опасаясь, что мы сейчас собьем какого-нибудь пешехода: слишком много людей ходило по проезжей части, будто считая себя бессмертными. Мы преодолели невозможно крутой холм. Я закрыла глаза и вошла в сумеречную зону, которая станет привычной для меня в последующие несколько недель, плавающее пространство духа, который не решается сделать выбор: продолжить опыт существования в человеческом теле или закончить его. Я была уверена, что не каждую жизнь стоит проживать. И уж точно не мою, загубленную в столь юном возрасте.

Когда я подняла глаза, мы были на улице под названием Валенсия. Мой отец был мертв, а ты застряла в ловушке того, что могло случиться с женщиной, которую обнаружили над останками мужа. Как ты сможешь меня найти, когда тебя отпустят? В тот момент я действительно полагала, что тебя отпустят. Но хорошо помнила слова Кристины, когда я появилась на пороге ее квартиры, ошеломленная и трясущаяся, и сообщила, что отец погиб. Селин спала в комнате дальше по коридору, а соседка усадила меня за кухонный стол и налила стакан виноградного сока, к которому я не притронулась. Поначалу она молчала. Наконец я увидела, как в голове у нее сформировалось решение. «Начни сначала, – сказала Кристина. – Забудь свою мать. Дай себе шанс. – Она изложила свой план, отдала мне документы дочери. – Самое главное, – предупредила она, – не потрать жизнь Селин напрасно».

«Разве я могу бросить мать?» – почти спросила я, но времени не было. Выйдя из квартиры соседей, я поняла, что последние годы Кристина наставляла меня, готовя именно к этому моменту, когда у меня появится шанс начать собственную жизнь и хватит решимости им воспользоваться.

Такси остановилось перед рядом разноцветных домов с нарядной отделкой. Я никогда не видела таких зданий, тесно прижатых одно к другому, с крошечными крутыми подъездными дорожками и коваными воротами перед дверями. Я вышла; никаких вещей, кроме поясной сумки, у меня не было. Не помню, какую сумму потребовал водитель, но я передала ему несколько купюр, и он уехал. Дальше по улице были поросший травой парк, итальянский магазинчик, кофейня. Отец рассказывал, как его мать однажды сводила его в торговый центр «Пирс 39» и разрешила съесть уху из моллюсков в хлебной миске, дала попробовать крабовую котлету. Его мать умерла, когда он был маленьким, оставив одного с отцом. Об отце он не любил говорить. Но их призраки жили у него в костях, и у меня тоже.

Я прикинула, как мне убить себя. В итальянском минимаркете на углу наверняка продают обезболивающие. Можно принять всю банку в парке, а потом лечь в туннеле детской горки. Но потом я представила ребенка, который, съезжая, упрется ногами в мой труп. И мать ребенка, которой как-то придется это ему объяснять. Даже если ребенок поверит, что человек на горке просто спит, мать при каждом походе в парк будет думать о трупах на детской горке. Может, даже вовсе перестанет посещать такие места. Я не хотела уменьшить мир женщины, точно не хотела.

Дверь дома на Бесси-стрит открылась, и на улицу вышли под ручку две девочки-подростка, одна очень высокая, другая очень маленького роста. На обеих были рваные черные колготки, множество английских булавок, приколотых где только можно, короткие плиссированные юбки и лакированные ботинки бордового цвета на наборной подошве. Волосы с сильным начесом были выкрашены прядями в ярко-платиновый и чернильно-черный цвета. Увидев меня, девочки остановились, бросая неодобрительные взгляды на мой унылый трикотажный костюм.

– Ни за что, – отчеканила коротышка. – В этом, мать его, дурдоме больше нет мест.

Высокая молча таращилась пустыми глазами. Я интуитивно догадалась, что она застряла между жизнью и смертью, в подвешенном состоянии «ни туда ни сюда». Но я еще могла решить, выплыть мне или нет. Полумеры меня не интересовали.

– Мне велели спросить Велвет, – сказала я.

Коротышка сняла наушники.

– Пусть лучше положит тебя спать на полу, – проворчала она, но при этом придержала дверь открытой, как будто говоря: ладно, входи.

Девочки зашагали по улице, держась левой стороны, в сторону запруженного машинами перекрестка, откуда я только что приехала, а я вошла в дом. Темные передние комнаты были завалены подушками и одеялами на полу, по телевизору шла мыльная опера с приглушенным звуком. Зал уступил место большой открытой кухне с огромным панорамным окном, обрамляющим городской горизонт. Все вокруг создавало картину теплого хаоса: посуда, сложенная горой в раковине, запах дешевого цветочного спрея для тела, десять пронумерованных крючков на стене, где висели рюкзаки и сумки через плечо. На обеденном столе стояло несколько открытых бутылочек с лаком для ногтей «Уэт-эн-уайлд», источая химические испарения. В левом виске у меня запульсировала боль. Все будущие головные боли я буду ассоциировать с этим моментом, когда моя новая реальность приняла твердые очертания. Рядом с пузырьками лака была разложена колода ужасающе иллюстрированных карт Таро. Я взяла карту с десяткой мечей, пронзающей скелетообразного быка, один меч прошел через его печальные глазницы. Я смотрела на него довольно долго, а потом голос позади меня сказал:

– Разрушение, окончание, вероятно предательство. Но в некотором роде и подарок.

Я выронила карту и обернулась, чтобы увидеть говорившую, которая могла быть только Велвет. В украшенном стразами спортивном костюме из синего велюра, с длинными обесцвеченными локонами, по манерам она казалась молодой, но кожа у нее была покрыта глубокими морщинами и бронзовым загаром. Позже я обнаружила в гараже горизонтальный солярий, в котором Велвет проводила ежедневные медитации.

– Она же просто лежала здесь, – сказала я о карте. – Я ее не выбирала.

– Карты сами выбирают нас, – небрежно заметила она. Губы у нее были окрашены за пределами естественного контура, поэтому казалось, что она всегда улыбается, даже если никакой улыбки не было. Заметив ожидающий вид женщины, я предположила, что она ждет, пока я представлюсь. Но Кристина велела не говорить, кто я, а назвать только ее имя, и этого будет достаточно. Чтобы я не грустила и никому ни в чем не исповедовалась, даже Велвет: «Не открывай дверь и на мизерную щелочку. Никогда не знаешь, что может через нее проникнуть».

– Меня прислала Кристина, – сказала я Велвет.

– За эти годы у меня побывала не одна Кристина.

Как же описать соседку?

– Виноградный сок, – сделала я попытку.