Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 344 страниц)

Глава 12

С верхних этажей размалеванного яркими красками жилого комплекса «Меркишес Фиртель», где обрели кров шестьдесят тысяч западноберлинских немцев, – архитекторы называют его «спланированной общиной», а жители именуют просто «каменными джунглями», – так вот оттуда можно видеть близлежащую границу и сам Восточный сектор.

– Некоторым здесь нравится, – сказал Аксель Маузер. – Во всяком случае, уверяют, что нравится.

За последние несколько лет Аксель заметно постарел. Он был всего на три месяца моложе меня. Однако сплюснутое с обеих сторон бледное лицо и внушительная лысина, а также привычка сгибать голову – результат многолетнего сидения за столом кабинета – заставляли думать, будто ему не около сорока, а все пятьдесят лет.

– Здешним людям нравится, когда магазины, церковь, бассейн и рестораны находятся под одной крышей.

Я потягивал пиво и разглядывал комнату Акселя. Пустовато: никаких книг, картин, музыкальных инструментов, даже ковра. Только телевизор, софа, два кресла и кофейный столик, на нем ваза с искусственными цветами. В углу на полу постелена газета, туда капала машинная смазка. На стене висел разобранный гоночный велосипед. Аксель чинил его, поскольку хотел подарить в день рождения сыну-подростку.

– А тебе это не нравится?

– Допивай пиво, откроем еще баночку. Нет, я не люблю такую жизнь. В этом комплексе двенадцать школ и пятнадцать детских садов. Двенадцать школ! У меня такое впечатление, будто живу в термитнике. Некоторые из детишек никогда не бывали в центре города – не видели тот Берлин, где мы выросли.

– Может, им и без этого хорошо, – сказал я.

Раздался щелчок и шипение – это Аксель откупорил пиво «Экспорт пиле».

– Ты прав, Бернд, – сказал он. – Что сейчас могут увидеть дети в центре Берлина, кроме преступлений, наркотиков и нищеты?

Он вылил половину баночки себе, а вторую – мне. Таков уж он, Аксель. Всегда готов был делиться с ближним.

– У вас отсюда великолепная картина.

– Даже удивительно, как далеко здесь видно в ясный день. Но я бы с радостью поменял эти «каменные джунгли» на те старые трущобы, где жил мой дед. Не перестают кричать о «немецком чуде», но я никакого чуда не вижу. Отец, когда мне исполнилось двенадцать лет, подарил мне новый велосипед. А что я могу подарить своему старшему? Этот проклятый хлам.

– Дети думают иначе, Аксель, – сказал я. – Даже я понимаю, что это специальная гоночная модель. И ему велосипед будет нравиться еще и потому, что ты сам немало потрудился, восстанавливая его.

В наши школьные годы Аксель Маузер был одним из самых способных учеников: лучше всех в классе успевал по химии и математике. И к языкам проявлял большой интерес. Он всегда предлагал мне напрокат свой велосипед в обмен на практику в разговорном английском. Теперь он служил в архивном отделе Полицайпрезидиума в качестве старшего клерка и жил в этой тесной квартирке с женой и тремя детьми. Она – даже по субботам – работала на соседней фабрике компании АЕГ, чтобы семья смогла купить и содержать подержанный автомобиль «БМВ» и регулярно отдыхать на острове Ибица по коллективным путевкам.

– Но куда еще я могу переехать? Ты знаешь, сколько теперь стоит жилье в Берлине?

– Твой отец вернулся на Восток, чтобы жить там.

Аксель мрачно улыбнулся.

– Все из-за несчастного дурака Биндера – Макса Биндера, помнишь «Игрока»?

«Игрок» – я ломал себе голову, как понимать: в значении актера или человека, занимающегося азартными играми. В Максе сочетались обе эти ипостаси.

– Мне всегда нравился Макс, – заметил я.

Аксель сделал паузу, словно собираясь начать со мной спор, но потом продолжал:

– Макс беспрестанно писал отцу, нахваливая жизнь по ту сторону Стены. Отец всему верил. Ты его знаешь. Все жаловался, вспоминая, как оно было тридцать с лишним лет назад, когда он прогуливался по Унтерден-Линден. Он еще надеялся встретить на Александерплац старых друзей. Он постоянно вспоминал это Богом проклятое место – «Алекс», как оно звалось. И ему очень хотелось посмотреть, как восстанавливают собор. Он бы поболтал с тетушкой Лизл в ее баре, когда там не бывает посетителей, и они предались бы ностальгическим воспоминаниям о том, как видели президента Гинденбурга в отеле «Бристоль» и Лотту Ленья в «Винтергартен»…

– И о том, как беседовали с Иосифом Геббельсом в баре отеля «Кайзерхоф», – сказал я. – Да, наслышан об этих историях. Когда я был молод, у меня не было возможности, да и потребности слушать его рассказы. Но я довольно часто встречал его, когда он стоял за стойкой у Лизл.

Из комнаты за стенкой доносились нескончаемые звуки полицейской сирены, стрельбы и радостных криков детишек – они смотрели телевизор. Аксель несколько раз ударил по перегородке ладонью. Это не произвело должного впечатления на зрителей. Только искусственные цветы на столике слегка дрогнули.

Шум продолжался, Акселю оставалось только плечами пожать.

– И мой родитель тоже работал на твоего отца. А если они выяснят это? Сразу же упрячут в тюрьму.

– Не держи своего папашу за маленького, Аксель. Рольф – тертый калач. Сам о себе позаботится.

Аксель кивнул.

– Потому я и сказал: «Если думаешь, что, когда переедешь на противоположный край города, к тебе вернется молодость, отец, тогда двигай. И захвати с собой тетушку Лизл…» Пока была жива мать, она слушать не хотела эти его разговоры. Просто велела заткнуться.

– Ну, так в том баре находились готовые его послушать.

– Он всегда жаловался, что ему приходится работать на тетушку Лизл, верно? И все же ему нравилось выситься за стойкой и толковать про «старый Берлин», про те времена, когда уважали христианские ценности – eine christliche Weltanschauung. А когда посетители ставили ему выпивку, он принимался рассказывать про времена кайзера, словно он служил генералом в Первую мировую войну, а не артиллерийским капитаном во Вторую.

Аксель глотнул пива.

– Нет ничего глупее старого дурака, – вдруг порывисто произнес он и заглянул в стакан. Я не видел выражения его глаз.

– Знаю, – сказал я. – Но ты о нем не беспокойся. Ему уже шестьдесят пять, и ему разрешается приезжать на Запад.

– Иногда он встречается с Вернером. – Аксель взглянул на меня. – Вместе обделывают какие-то дела.

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– В самом деле?

– Ты все еще работаешь в военной разведке?

Я кивнул. Это моя легенда для берлинцев, вроде Акселя, что помнили моего отца и видели, как я приезжаю и уезжаю. Иногда предлагали переночевать или пользоваться их автомашинами. Нужно сказать, что такая легенда в принципе не вызывала уважения со стороны немцев. Германия, пожалуй, единственная в мире страна, где работа в любой организации, связанной со сбором разведывательных данных, считается чуть лучше, чем сводничество. Это – результат послевоенных лет, когда информаторов понаплодили повсюду. Но лично ко мне относились хорошо, да и военный разведчик, за кого я себя выдавал, – не стукач.

– Ты не выслеживаешь моего отца?

– Перестань о нем беспокоиться, Аксель, – сказал я. – Рольф прошел войну и сумел уцелеть после. Уверен, что дела у него идут хорошо. Я постараюсь заглянуть к нему, когда в следующий раз отправлюсь в Восточный сектор. И могу что-нибудь передать, если хочешь.

– Так в чем же причина твоего приезда, Бернд? – спросил Аксель.

Он остановился у окна. Отсюда виднелась остроконечная верхушка восточногерманской телевизионной башни на Александерплац. Когда-то там находился центр города, где пешеходы увертывались от велосипедов, велосипеды от машин, машины от трамваев, а те стремительно пролетали через транспортную развязку с движением в пяти направлениях. Теперь эта сутолока исчезла, и «Алекс» представлял собой ничем не нарушаемое, покрытое бетоном обширное пространство с красными флагами, цветочными ящиками и лозунгами.

– Ты, вероятно, пришел ко мне со своими делами.

– С какими делами? Почему ты так думаешь?

– Знаешь, Бернд, я всегда рад тебя видеть. Но ты говоришь, что работаешь сейчас не в Лондоне. Если учесть, что ты здесь всего на несколько дней и у тебя в городе множество старых друзей, становится понятно, что ты завернул в мою квартирку не ради того, чтобы вспомнить, как хорошо я сдавал экзамены по химии в школе. А также не затем, чтобы опорожнить баночку-другую пива, – я заметил, что ты его пьешь очень и очень медленно, как полицейские на дежурстве. И не для того, чтобы слушать, как шумят дети за стеной, и сидеть рядом с батареей отопления, поскольку я не могу себе позволить включить его посильнее и прогреть как следует помещение. У тебя должна быть основательная причина прийти ко мне, и потому-то я думаю, что ты хочешь о чем-то попросить.

– Ты помнишь, как несколько лет назад я разыскивал мальчишку, укравшего портфель из офиса возле станции «Зоопарк»?

– Ты тогда захотел, чтобы я уточнил номер почтового ящика и сказал, кто его абонирует. Но это был официальный запрос от британской армии.

– На этот раз, Аксель, запрос более деликатный.

Я достал из кармана конверт, забытый Фрэнком Харрингтоном в моем путеводителе. Аксель с неохотой взял обрывок и не сразу на него взглянул.

– Наверное, срочно? Такие дела всегда считаются срочными.

Он прочел адрес.

– Верно, Аксель, срочно. В противном случае я бы воспользовался услугами почтамта.

Он кисло улыбнулся.

– А ты пытался в последнее время что-нибудь переслать или получить с помощью нашей прекрасной почты? На прошлой неделе им понадобилось четыре дня для того, чтобы доставить письмо из почтового ящика в Тиргартене, при этом оно оказалось разорванным почти пополам. И стоимость пересылки письма теперь…

Он пробежал глазами цифры, обозначавшие адрес.

– Одна тысяча – это Берлин, а двадцать восемь – это Любарс.

– Ты сказал, что Полицайпрезидиум имеет копии бланков, оформленных на тех, кто пользуется абонементными ящиками. Мог бы ты узнать фамилию и адрес человека, который абонирует ящик на почте в Любарсе? И возможно ли это сделать к субботе?

– Я позвоню из спальни.

– Спасибо, Аксель.

– Все будет зависеть от того, кто сейчас дежурит. Я никому не могу приказать это сделать. Строжайше запрещено… является уголовным преступлением.

– Если бы удалось сразу выяснить необходимое, я мог бы немедленно отправляться домой.

– Все мы в детстве считали, что когда ты вырастешь, то станешь гангстером, – сказал Аксель. – Я никогда тебе этого не говорил?

– Да, Аксель. Ты рассказывал много раз.

– Мы спрашивали о тебе у господина Шторха, учителя математики, но он сказал, что все англичане таковы.

– Некоторые из них намного хуже, Аксель, – уточнил я.

Он даже не улыбнулся, но кивнул. Он очень стремился показать, насколько ему не по нутру то, о чем я попросил. Ему хотелось, чтобы впредь я хорошенько подумал, прежде чем обращаться за таким одолжением. Он удалился в спальню, чтобы позвонить, и повернул ключ в двери. Ему требовалась уверенность, что я не смогу приблизиться и подслушать, о чем он будет спрашивать.

Говорил он всего пять минут. Думаю, что в Полицайпрезидиуме такие данные заложены в компьютер.

– Этот ящик абонирует миссис Харрингтон. Мне дали адрес в Любарсе, – сказал Аксель, вернувшись из спальни. – Я точно знаю, где это находится. Там улица с красивыми домами, откуда открывается вид на просторные поля. Много я бы отдал, чтобы жить в таком месте!

– Трудно оформить абонементный ящик на чужое имя? – спросил я.

– Все зависит от человека на дежурстве. Но за небольшую мзду – вполне доступно. У многих ящики оформлены и на чужие, и просто на вымышленные фамилии.

– Я не был в Любарсе со времен детства. Там так же красиво и опрятно, как и прежде?

– Деревня Любарс. Совсем близко. Если бы окно выходило на север, я бы показал отсюда. Они там сохранили все: деревенскую церквушку девятнадцатого века, помещение пожарной команды и зеленые насаждения с прекрасными каштанами. Там же уцелели крестьянские дома и старая гостиничка. Это буквально в двух шагах, но там совсем другой мир.

– Ну, мне пора, Аксель, – сказал я. – Спасибо за угощение. И за помощь.

– А если в понедельник меня за эту помощь уволят? Что тогда? Ты скажешь, что тебе очень жаль, а мне придется всю оставшуюся жизнь содержать семью на социальное пособие.

Я не ответил. Не нашел аргументов.

– Ты – безответственный человек, Бернд. И таким был всегда.

Я мог бы себе представить, что Фрэнк Харрингтон станет прятать свою любовницу в маленькой незаметной квартирке одного из современных домов где-нибудь во французском секторе города, где никто не замечает происходящего вокруг. Но дом по добытому Акселем Маузером адресу находился в самой северной части Западного сектора, – то была узкая полоска земли, зажатая между лесом Тегель и Стеной. Тут же, в непосредственной близости от центра города, располагались небольшие крестьянские дворы, так что на узких, мощенных булыжником подъездах, рядом со сверкающими «порше» и «мерседесами», можно было видеть обыкновенные трактора.

Большие семейные дома построили так, чтобы создавалось впечатление, будто они стоят здесь со времен Бисмарка. Но они сверкали новизной, и было очевидно, это – не что иное, как реконструкция. Я неторопливо ехал по аккуратной дороге, по обе стороны обсаженной деревьями. Впереди верхом на хорошо ухоженных пони двигались трое детей. Опрятно, чисто и обезличенно. Похоже на задворки Голливуда, где собрано все старинное и все иностранное.

Под номером 40 значился двухэтажный дом с узким фасадом и с садиком спереди, в нем хватило простора для двух больших деревьев. Позади них просматривалось еще достаточно большое пространство. На заборе из проволочной сетки висела табличка с надписью «Бельвью Кеннелс», а на другой написано «Осторожно, собаки» на трех языках, включая немецкий. Я еще не успел прочесть надпись, как псы разом залаяли. Похоже было, что они очень крупные, однако вряд ли злые.

Я вошел в калитку и увидел обнесенный проволочной сеткой загон и кирпичную пристройку, возле ее двери возились эти славные звери, пытаясь выбраться наружу.

– Хорошие собаки, – сказал я, но не думаю, чтобы они услышали.

Откуда-то из-за дома появилась женщина. Примерно года двадцать два. Лицо будто загорелое, глаза большие, серые, а иссиня-черные волосы собраны в тугой узел. Хлопчатобумажные брючки и рубашка в тон, с нашивками на плечах и застегнутыми на пуговицы карманами. Наряд сшит отлично, точно по фигуре. Поверх всего жакет без рукавов из овечьего меха – руном внутрь, – по нему шла яркая вышивка, что обычно считалось признаком хиппи.

Она неторопливо оглядела меня с головы до ног. Это дало ей возможность заметить мою шинель и шляпу а-ля профессор Хиггинс.

– Вы пришли купить собаку? – спросила женщина на хорошем английском языке.

– Да, – тут же ответил я.

– У нас только немецкие овчарки.

– Мне нравятся немецкие овчарки.

В этот момент из загона вылезла огромная зверюга. Она остановилась в нескольких шагах от нас, посмотрела на хозяйку, затем пригнулась и, глядя на меня, угрожающе зарычала.

– Вы пришли вовсе не за тем, чтобы купить собаку, – проницательно сказала женщина, уставившись мне в лицо.

Что-то удивило ее, и она улыбнулась, обнажив при этом безукоризненно белые зубы. Собака сделала то же самое.

– Я друг Фрэнка, – сказал я.

– Моего Фрэнка?

– Существует только один Фрэнк, – заверил я.

Она улыбнулась, но тут же стала серьезной.

– С ним ничего не?..

– Нет, с Фрэнком все в порядке, – успокоил я. – Он даже не знает, что я приехал вас повидать.

Она все приглядывалась ко мне, словно прищурившись, а затем вдруг изумленно воскликнула:

– Так вы же друг Вернера из Англии, верно?

Мы смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова от того, что были оба крайне удивлены.

– Да, это я, миссис Фолькман, – сказал я. – Но я приехал сюда не затем, чтобы говорить о Вернере.

Она оглянулась, чтобы убедиться, что нас не слышит никто из соседей. Те благополучно пребывали в своих домах за двойными рамами.

– Я не помню вашего имени, но вы тот англичанин, с которым Вернер вместе учился в школе… Ваш немецкий безупречен, – сказала она и перешла на этот язык. – Нет необходимости говорить по-английски. Я посажу Рудольфа в загон, и мы пойдем в дом и выпьем кофе. Он уже готов.

Рудольф заворчал. Ему не хотелось сидеть взаперти, в крайнем случае он готов был пойти туда вместе со мной.

– В рабочие дни мне помогает одна девушка, – сказала миссис Зена Фолькман, в то время как Рудольф нехотя, но безропотно подчинился и пошел за проволочную изгородь. – Но в конце недели никого невозможно уговорить ни за какие деньги. Все толкуют о безработице, однако люди просто не хотят трудиться, вот в чем беда.

Теперь она говорила с более заметным акцентом. Ostelbisch – немецкий диалект с правобережья Эльбы.

Мы вошли в дом через подсобное помещение. Там, жужжа, работал холодильник, на нем рядами стояли двенадцать разноцветных пластмассовых чашек, наполненных равными порциями хлеба с рубленым мясом. В углу примостились метла и ведро, стальная посудомойка и висели полки с собачьими консервами. На крючках расположилась целая выставка разнообразных ошейников.

– Не могу никуда отлучиться больше чем на час или два, ведь четыре раза в день нужно кормить щенков. У меня две суки щенятся. Одним малышам сейчас только месяц, и им требуется постоянный уход. А теперь я каждый день жду, когда ощенится другая. Я бы никогда не стала с ними связываться, если бы знала, что это такое хлопотное дело. Но достаточно прибыльное, что и утешает.

Она поднялась на одну ступеньку и открыла дверь в кухню. В ней стоял запах свежесваренного кофе. Здесь уже ничто не напоминало о собаках, было невероятно чисто и тщательно прибрано. На полках сверкали тарелки, а в буфете – стеклянная посуда.

Зена выключила кофейник, сняла с плитки, поставила на поднос еще одну чашку с блюдцем и положила на тарелку несколько печеньиц. Чашку размером с лохань украшали изображения ярких крупных цветов. Перешли в заднюю комнату. Эта часть дома в свое время подверглась переделке – здесь вырубили в стене огромное окно. Отсюда открывалась панорама на возделанные поля, лежавшие позади собачьего питомника. Было видно, как по полю медленно движется трактор, вспугивая стаю ворон, что подбирали корм в коричневой вспаханной земле. И лишь серая линия Берлинской стены нарушала гармонию пасторальной картины.

– Ко всему привыкаешь, – пояснила миссис Фолькман, как бы в ответ на вопрос, который неизбежно задавал здесь каждый посетитель.

– Но не все могут к этому привыкнуть, – возразил я.

Она взяла сигареты, угостила, прикурила и втянула в себя дым.

– Мой дед владел фермой в Восточной Пруссии, – сказала она. – Однажды он приехал сюда и не мог оторваться от созерцания этой Стены. Его ферма находилась отсюда на расстоянии почти восьмисот километров, но там все еще была Германия. А вы знаете, сколько сейчас от нас до польской границы? Меньше шестидесяти километров. Вот что наделал с нами Гитлер. Он превратил Германию в маленькую второразрядную страну, которую он так презирал.

– Можно, я налью кофе? – спросил я. – Он восхитительно пахнет.

– Мой отец был школьным учителем. Он привил нам, детям, любовь к истории. Он говорил, что это помогает не повторять ошибок. И он не шутил. У него была малозаметная, скромная улыбка, как у модельеров, рекламирующих дорогие часы.

– Будем на это надеяться, – сказал я.

– Нет, любовь к истории, даже знание ее не спасет от повторения ошибок. Взгляните на наш мир. Разве вы не видите, что нас со всех сторон окружают гитлеры? Нет никакой разницы между гитлеровской Германией и андроповской Россией. Серп и молот очень похожи на свастику, особенно если они изображены на крыльях самолета, летящего у вас над головой.

Она взяла чашку с кофе, который я ей налил. Я внимательно наблюдал. В ней заключалось много чего-то враждебного, хотя она и старалась скрыть это, приветливо улыбаясь.

– Вернер требует, чтобы я вернулась к нему, – сказала она.

– Он не знает, что я сюда приехал, – заметил я.

– Но это он сказал вам, где меня найти?

– Вы его боитесь? – спросил я.

– Я не хочу к нему возвращаться.

– Он думает, что вы живете в Мюнхене. И что вы сбежали с шофером грузовика, перевозящего кока-колу.

– То был просто парень, с которым я была знакома.

– Вернер не знает, что вы по-прежнему в Берлине, – сказал я.

– Я никогда не бываю в центре. Мне привозят все, что требуется, из универсального магазина. Я боюсь, что могу столкнуться с ним в продовольственном отделе КДВ. Он по-прежнему ходит туда на ленч?

– Да.

– Тогда зачем Фрэнк сказал вам, где я нахожусь?

– Фрэнк Харрингтон ничего не говорил.

– Значит, вы это просто вычислили? – с сарказмом произнесла она.

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Я вас вычислил. В наши дни не составляет особого труда найти человека. Существуют банковские балансы, кредитные карточки, различные счета, водительские права, документы на машину. Если бы Вернер догадался, что вы по-прежнему в Берлине, он отыскал бы вас значительно быстрее меня. Вернер – специалист по розыску людей.

– Я пишу ему открытки, и подруга отправляет их из Мюнхена.

Я кивнул. Мог ли профессионал, вроде Вернера, в самом деле не распознать подобных любительских приемов?

Я стал осматривать комнату. На стенах в рамках висели несколько плакатов театра «Берлинер Ансамбль» и литография Кэте Колвитц. Пол устлан пушистым ковром кремового цвета. Мягкая мебель накрыта покрывалами из натурального полотна, всюду лежали шелковые подушечки оранжевого цвета. Все это броско, но очень уютно – никаких пластмассовых чашек или обгрызанных костей, никаких признаков существования в доме собак. Думаю, что Зена старалась угодить Фрэнку Харрингтону. Он не из тех людей, кто мог бы приспособиться к вони и безвкусице. Сквозь открытую раздвижную дверь я заметил большой обеденный стол красного дерева, на котором стояла хрустальная ваза и серебряные украшения. Самую большую комнату превратили в трапезную. Я подумал, что интересно было бы узнать, кто здесь бывал и обедал с Фрэнком и его молодой любовницей в доверительной обстановке.

– Это, разумеется, непрочный союз, – сказала миссис Фолькман. – Фрэнк и я – мы, конечно, близки, очень близки. Но это не навсегда. Все кончится, как только он вернется в Лондон. Мы оба знали это с самого начала.

Она взяла печеньице и впилась в него белыми красивыми зубами.

– Разве Фрэнк возвращается в Лондон? – спросил я.

До этого она сидела на широкой мягкой софе, сильно подавшись вперед. Теперь же взбила кулаком шелковую подушку и устроилась, прижавшись к ней спиной.

– Его жене хочется, чтобы он получил повышение. Она понимает, что перевод в Лондон приведет к разрыву со мной. В общем-то ей наплевать на повышение, которое может получить Фрэнк, главное в том, что в результате он уедет из Берлина и от меня.

– Все жены таковы, – заметил я.

– Но к Вернеру я не вернусь. Фрэнк склонен думать, что это не так, однако он заблуждается. То, что Фрэнка переведут по службе в другой город, в данном случае не имеет значения.

– А почему Фрэнк думает о вашем возвращении к мужу? Ведь Фрэнк ненавидит Вернера.

– Он чувствует себя виноватым в том, что отнял меня у Вернера. Сперва его действительно мучила совесть. Но подобное чувство вины часто переходит в ненависть. Я говорю банальности?

Миссис Фолькман улыбнулась и каким-то чувственным движением провела кончиками пальцев вниз по руке. Она была очень красива.

– В конце недели мне бывает так скучно, – пожаловалась она.

– А где же Фрэнк?

– В Кельне. Вернется только завтра вечером, – сказала она, словно пытаясь меня соблазнить. – Он слишком часто оставляет меня одну.

Не знаю, может это было приглашение к постели, во всяком случае так оно прозвучало, но у меня не было настроения это выяснить на практике. Я приближался к возрасту, когда чувства притупляются. Поэтому я пил кофе, улыбался и поглядывал на серую линию Стены. Полдень лишь недавно миновал, и панораму города затягивал туман.

– Тогда зачем же вы сюда явились? Может быть, вас прислали из Лондона для того, чтобы вы от меня откупились? Они что же, хотят предложить деньги, чтобы я оставила Фрэнка?

– Какие в таком случае книги вы читаете в долгие ночи одиночества, когда Фрэнка нет, миссис Фолькман? Миновали те дни, когда людям платили за то, что они не соглашались оказывать кому-то интимные услуги.

– Конечно, – согласилась она, и на этот раз улыбка ее стала еще шире. – И платили отцы, а не гнусные сводники. Какой стыд! А я-то надеялась, что вы дадите мне повод вскочить на ноги и гневно заявить, что я никогда ему не изменю. Никогда, никогда…

– Именно так вы и собирались сказать?

– Фрэнк очень привлекательный мужчина, мистер…

– Сэмсон. Бернард Сэмсон.

– Временами Фрэнк бывает ужасно невнимателен, но он интересен. Фрэнк – настоящий мужчина.

– А Вернер не настоящий мужчина?

– О да, понимаю. Вернер ваш друг. Я слышала, как он о вас говорил. Вы оба друг друга обожаете, утверждал он. Ну, Вернер, может быть, и прекрасный друг, но когда поживешь с ним в одном доме целый год, поспишь в одной постели, только тогда поймешь его до конца. Он никак не может на что-либо отважиться. Ему всегда хотелось, чтобы я за него решала все: как, когда, что и почему. Но ведь женщина же выходит замуж для того, чтобы уйти от этих деловых и житейских забот, верно?

– Конечно, – согласился я и постарался, чтобы голос звучал убедительно, чтобы она не сомневалась, как сочувственно и понимающе я ее слушаю. Мне всегда страстно хотелось, чтобы в жизни мне встретилось больше людей, которые предпочитали подчиняться приказам, а не отдавать их.

– Наливайте еще кофе, – каким-то умилительным голосом произнесла она. – Но я не буду настаивать на том, чтобы вы мне растолковали, что означает ваш приход. Вы же понимаете, что не можете обойтись без объяснения со мной.

– Миссис Фолькман, вы были очень терпеливы, и я это ценю. Причина моего появления заключается в том, чтобы официально сообщить вам: в сложившихся обстоятельствах мои хозяева в Лондоне полагают, что вы непременно должны пройти проверку.

– Проверку надежности?

– Да, миссис Фолькман. Такая процедура обязательна.

– Это уже сделали, когда я вышла замуж за Вернера.

– Ну, на сей раз будут несколько иная форма и методика. Как вам известно, Фрэнк Харрингтон – высокопоставленный британский чиновник. Нам придется прибегнуть к тому, что мы называем проверкой категории «Дабл-Икс». Мы надеемся, что вы поймете, почему это необходимо, а также не откажетесь помогать тем, кому поручат эту работу.

– Я ничего не понимаю. Неужели Фрэнк не в силах все уладить сам?

– Если вы не будете делать поспешных умозаключений, миссис Фолькман, вы поймете: очень важно, чтобы Фрэнк об этом ничего не узнал.

– Фрэнку об этом не скажут?

– Пусть Фрэнк думает, что его личная жизнь остается для всех тайной. Ему пришлось немало потрудиться, чтобы это желание осуществить… – Я сделал неопределенный жест рукой. – Ну, представьте, каково будет его состояние, если молодые сотрудники из его же отдела примутся строчить донесения о том, куда вы поехали, с кем вы виделись и сколько у вас на счету в банке? И что он почувствует, если ему придется читать сообщения о ваших отношениях с разными людьми в прежние времена? Вы о них уже наполовину забыли, а ему напомнят, и это может принести вам обоим только страдание.

Она вдохнула сигаретный дым и взглянула на меня сквозь прищуренные ресницы.

– Вы хотите сказать, что ваши следователи будут совать свой нос именно в такие дела?

– Вы – светская женщина, миссис Фолькман. И умная. И вы, конечно, догадались, что расследование уже началось. Ни один из агентов, к вам приставленных, мне еще ничего не докладывал, но вы, должно быть, заметили, что в течение трех-четырех недель вас скрытно сопровождали некие люди. К сожалению, их не столь трудно определить, выделить из толпы. Разумеется, такие проверки мы не поручаем более опытным сотрудникам. Поэтому я не удивлюсь, если вы поняли происходящее. – Я выждал, пока не последует ее реакция, но она сидела, откинувшись на подушку, и смотрела мне прямо в лицо. Курила и не говорила ни слова. – Я должен был прийти и все вам рассказать еще месяц назад, но у меня скопилось столько работы, что не нашлось возможности вырваться.

– Ах ты, ублюдок, – сказала она.

Теперь она не улыбалась. Я почувствовал, что сейчас передо мной и есть настоящая Зена Фолькман.

– Я всего лишь выполняю приказ, миссис Фолькман.

– То же самое делал Эйхман, – с горечью произнесла она.

– Да, вы знаете о немецкой истории больше меня, миссис Фолькман, и я верю каждому вашему слову.

Я одним глотком выпил оставшийся кофе и поднялся. Она не шелохнулась, но продолжала, не отрываясь, смотреть на меня.

– Я не пойду через черный ход, если не возражаете, – сказал я. – Мне не хочется беспокоить собак.

– Вы просто боитесь, что они вас разорвут.

– Да, это еще одна причина, – признался я. – Провожать меня не нужно.

– Фрэнк сделает так, что вы вылетите со службы за эти штучки, – пообещала она.

Я остановился.

– На вашем месте, миссис Фолькман, я бы не молвил Фрэнку ни слова о том, что произошло, – начал я. – Это решение принято в Лондоне, причем принято его друзьями. Если делу дадут официальный ход, Фрэнку придется предстать перед следственной комиссией. И многое объяснить. Не исключено, что он потеряет работу и даже пенсию. Если такое случится, друзья Фрэнка могут прийти к выводу, что во всем виноваты вы. А у Фрэнка полно друзей в Бонне и в Лондоне, и люди эти очень верные.

– Пошел вон!

– Если вам нечего скрывать, то проблем не будет, тем более при помощи верных друзей, – заверил я.

– Убирайся, пока я не спустила на тебя собак…

Я вернулся в машину и стал ждать. Я решил вытерпеть часа полтора и посмотреть, вызовет ли моя поспешно сымпровизированная история какую-нибудь реакцию с ее стороны. В это время, да еще в субботу, после полудня, движение здесь замирало. Я был уверен, что скоро должно было что-то произойти.

С водительского места я видел дом Зены. Спустя час пятнадцать она вышла оттуда с огромным чемоданом и с уже знакомой мне сумкой. Надела пальто из шкуры леопарда и такую же шляпу. Все, разумеется, из натуральной кожи. Зена была не из тех женщин, кто проливал слезы по поводу судьбы леопардов. Она еще закрывала калитку в сад, когда подъехала машина. Зена скользнула на переднее сиденье, рядом с шофером, и машина немедленно отъехала. Я подался вперед, чтобы включить зажигание, но тут же узнал автомобиль, в который она забралась. Это был «ауди» Вернера, и за рулем машины сидел он сам. Когда проезжали мимо меня, я видел, как она что-то говорила мужу, размахивая руками. Я пригнулся, чтобы меня не заметили. Но они слишком увлеклись беседой, чтобы глазеть по сторонам. Значит, все, что она говорила мне о Вернере, ложь. То же самое относилось к его жалобам на нее.