Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 224 (всего у книги 344 страниц)

Сильный и горький удар заставил меня очнуться. Отец Уоны, переехавший также в Нью-Йорк и о карьере которого я до сих пор ничего не знал, часто обращался за помощью в тяжелое для него время. Обращался он всегда к Уоне. Но однажды он встретился со мной на улице это было на вторую зиму вашего приезда и, затащив меня в ресторан, рассказал целую историю, о том, что ему нужно несколько тысяч на какую-то спекуляцию, весьма сомнительного характера, но обещающую больше выгоды, и ссылался на то, что обращается ко мне за деньгами, потому что я сам когда-то поступил не совсем честно, и, следовательно, теперь не откажу ему в помощи. Мой проступок похоронить было нельзя. Он был известен этому человеку. С проницательностью, которой я в нем не подозревал, он догадался о моем искушении, хотя не знал, откуда взялись пять тысяч долларов. Мало того, он сам довел меня до этого поступка, посредством которого теперь хотел держать меня в руках. Отвергнув наотрез его предложение, я оставил его и вернулся домой совершенно расстроенный.

Мистер Делефилд уехал из Нью-Йорка вскоре после своего свидания со мной и ничего не писал нам о своем пребывании. Но меня ожидали другие неприятности. Когда я вступил в должность президента Медисонского банка, я, по желанию мистера Стьюйвесанта, оставил все открытые спекуляции в Волской улице. Но чтобы содержать такую жену и такой дом, какие были у меня, надо было иметь большой доход. И вскоре после того когда вы приехали к нам, когда представился случай поместить выгодно деньги на серебряные рудники на Западе, я не мог устоять от искушения. Но, как во всех предприятиях такого рода, один доллар повлек за собою другой, и это скоро поглотило не только все, что оставалось у меня после моей щедрой покупки акций Медисонского банка, но и все, что я мог занять под залоги этих акций. Но это не испугало меня. На рудниках у меня был человек, преданный мне, будущее обещало много, но кто может положиться на серебряные рудники. В ту самую минуту, когда мы ожидали величайших результатов, вдруг все лопнуло, и акции упали бы на бирже до нуля, если бы не осторожность моего агента, который держал втайне это обстоятельство, пока другую часть рудника привели в порядок.

Дела пошли в гору, когда вдруг разговор, нечаянно услышанный на том вечере, где мы были вместе с вами, показал мне, что тайна уже не является таковой и что мы можем погибнуть, прежде чем дела выправятся совсем. Сильно встревоженный, я хотел уехать с бала, чтобы телеграфировать моему агенту, когда вдруг, моему великому удивлению, мне принесли его карточку с просьбой немедленно увидаться с ним. Вы помните это, Поола, я пошел к нему, но вы не знали тогда, что он приехал сообщить мне о совершенном разорении, если я не дам ему немедленно ста тысяч долларов.

Деньги эти нужны были не для рудников, где все шло великолепно, но для процесса, давно уже начавшегося и нисколько меня не беспокоившего, по уверениям моего адвоката. Но теперь оказалось, что процесс намеревались решить в пользу моего конкурента. На моего агента можно было положиться в этих вещах, и получалось, что я должен тотчас войти в сделку с другой стороной, давно изъявившей согласие уступить свое право за сто тысяч долларов. Когда я спросил моего агента, сколько времени дает он мне на то, чтобы собрать эту сумму, он отвечал: «Не более десяти часов».

Остальное время этой ночи представляется мне как сон. У меня был только один источник, чтобы достать сто тысяч, те, которые я отложил для дочери Джефа. Занять было не у кого. Все думали, что я оставил спекуляции, и я не смел рисковать дружбой мистера Стьюйвесанта. Или деньги Джефы, или мое собственное состояние должно пропасть, мне оставалось только выбрать то или другое.

Поола, только врожденная привычка поступать честно спасает человека в такие минуты, какие довелось пережить мне. Как твердо ни верил я моей решимости не делать больше ни малейшего недостойного поступка, как только я очутился между выбором разорение или сделка с моей совестью, я начал колебаться, колебаться в то время, когда вы находились в моем доме. Влияние Уоны на меня было еще очень сильными. Мысль лишить ее роскоши, которая составляла для нее всю жизнь, устрашала мою душу. Я не смел представить себе будущее, в котором она будет лишена всего дорогого для нее. И все же, я считал растрату денег, предназначенных дочери Джефы, новым преступлением. Эти деньги были не мои. Я отдал их, рисковать ими теперь значило обречь свою совесть на дальнейшие мучения. Я так страдал, что мне даже приходили мысли о самоубийстве. Но вдруг я подумал, что если я недооцениваю Уону, что если она и ценит роскошь более, чем какая бы то ни было женщина, но все же не желает сохранить эту роскошь ценой моего уважения к самому себе; с этой надеждой я оставил моего агента в гостинице и поспешил к жене. Она, разумеется, спала, я разбудил ее.

– Вставай и выслушай меня, наше состояние подвергается опасности, – сказал я ей. Она тотчас встала, холодная, неумолимая. Поола, я рассказал ей всю историю как теперь вам. Я открыл ей всю мою душу и просил ее как женщину и жену спасти меня в этот час искушения. Поола, она отказала. Мало того, она выразила горькое презрение к моей малодушной совести, как она выразилась. Что я считал себя обязанным чем-нибудь отвратительной твари, оставшейся единственной представительницей фамилии Джефа, было уже ненормально, но, чтобы я не взял денег, которые могли нас спасти, было бесчестно и показывало мою слабость.

– Но, Уона, – вскричал я, – этого требует моя совесть. Неужели ты хочешь, чтобы я пожертвовал моею совестью?

– Я желаю, чтобы ты пожертвовал всем для того, чтобы сохранить наше положение, – сказала она.

– Уона, – повторил я, – понимаешь ли ты, что я тебе говорю? Многие жены пришли бы в ужас, если бы им сказали, что их муж совершил бесчестный поступок, для того чтобы им угодить.

Странная улыбка мелькнула на ее губах.

– Да, многие жены, – ответила она, – но многие жены ничего не понимают. Неужели ты полагаешь, что я не знаю, какой ценой ты женился на мне? Папа позаботился, чтобы я знала все, что мне полезно было знать.

– И ты вышла за меня, зная, что я сделал? – воскликнул я с неописуемым смятением.

– Я вышла за тебя, зная, что ты слишком умен, для того чтобы опять подвергаться такому риску.

Ничего не могу сказать более об этом часе. Такого отвращения, как к этой женщине, я никогда не чувствовал ни к одному живому существу. Я убежал от Уоны, мне было противно дышать воздухом, которым она дышала. Но все же я решил исполнить ее желание. Можете ли вы понять, что мужчина ненавидит женщину и между тем повинуется ей; презирает ее, а между тем уступает ей? Теперь я не могу, но в тот день я иначе поступить не мог. Я должен был или убить себя, или исполнить желание Уоны. Я выбрал последнее, забыв, что Господь может убить когда и кого захочет.

Отправившись в банк, я взял денежные бумаги из моего сейфа в несгораемом шкапу. Я отдал бумаги моему агенту, чтобы он продал их, а сам пошел прогуляться, чтобы успокоить мои нервы, и прямо с прогулки вернулся домой.

Поола, когда я увидел, что та, ради которой я совершил этот поступок, лежит передо мной холодная и мертвая, я был поражен до глубины души. Если бы я мог, лишившись правой руки, повернуть время вспять, я охотно пожертвовал бы ею. Я чувствовал тогда себя недостойным вашего присутствия и вашей улыбки. Вы помните эти дни, помните, как я простился с вами. Позвольте мне думать, что вы не осуждаете меня теперь за то, как я вел себя тогда. Я посылал Бёртрема взять у моего агента денежные бумаги, которые я считал не своими, а принадлежащими Джекилине Джефа, но мой агент уже продал их и отправил деньги тем, кому они предназначались.

Теперь мне остается рассказать немногое, но в этом немногом сосредоточились страсть, надежда и отчаяние целой жизни. Когда я говорил вам несколько часов тому назад, что мой грех заглажен, последствий никаких не будет, повторяю, что я в этом был вполне убежден. Сто тысяч долларов, отданные моему агенту, принесли громадные доходы, третьего дня я мог продать мою долю в рудниках за большую сумму, которая даст мне возможность оставить состояние не одной только Джекилине Джефа. Кроме того, мистер Делефилд, нескромности которого я иногда опасался, умер несколько месяцев тому назад в Сан-Франциско; и он только один на свете знал то, что может обесславить мое имя. Я думал, что состояние мое и репутация чисты и что я мог заключить в свои объятия прелестнейшую и чистейшую из всех женщин. Но в один час, Поола, в один час я узнал, что поступок мой известен и другим; что свидетель подслушал мой разговор с моим тестем в ресторане, два года тому назад, и что этот бессовестный свидетель ищет меня с тех пор и по ошибке принял Бёртрема за меня. Да, по сходству наших голосов и по тому, что мы оба употребляем одну поговорку, мой честный племянник обвинен в том, что он не совершал. Вы скажете, что это сумасбродное обвинение опровергнуть легко. Увы! Новый бесчестный поступок, совершенный в банке усложняет обстоятельства.

Из сейфа мистера Стьюйвесанта украдены денежные бумаги, и при таких обстоятельствах, если репутация Бёртрема не останется безукоризненна, то весьма вероятно в душе мистера Стьюйвесанта возникнут сомнения. Я обожаю вас, Поола, но не могу прижать вас к сердцу, оказавшись виновен в другом грехе. Если вы читаете это письмо, это значит, что сыщикам, которых мы пригласили на завтра, не удалось оправдать служащих в банке. Я должен помочь Бёртрема, взяв вину на себя, и чтобы потом не произошло, всякая связь между вами и мной должна быть прекращена. Как ни тяжело для меня проститься с единственным лучом небесного света, осветившим мою мрачную жизнь, я должен это сделать, хотя бы только для того, чтобы остаться достойным нежной и великодушной любви, которой вы удостоили меня.

Бёртрем, олицетворенное великодушие, может быть, догадывается, но не знает, что я собираюсь сделать. Скажите ему, милая моя, что, может быть, в эту самую минуту я оправдываю его имя перед негодяем, который так безжалостно запустил в него когти, что я желаю ему счастья с Сисилией, благословляю его, и если не встречусь с вами более, то поручаю ему заботы, которые так дурно исполнил сам. Но прежде чем выйдете из дома, остановитесь в этой комнате, которая всегда была в моих глазах символом бедности, моего законного достояния, встаньте на колени и помолитесь за мою душу, потому что если Господь исполнит желание моего сердца, то Он поразит меня внезапной смертью, после того как я возьму на себя бесславие моих прошлых поступков! Жизнь без любви перенести можно, но жизнь без чести никогда. Жить с моими близкими с тенью на моей репутации, которая всегда была безукоризненна! Не требуйте, чтобы я решился на это! Молитесь за мою душу. Вы всегда были моим ангелом-хранителем и источником всякого утешения. Становлюсь перед вами на колени и благодарю вас. Пусть все мои страдания принесут вам счастье. Я не жалуюсь на свою судьбу, только прошу Бога избавить меня от ее мрака, и Он избавит. Любовь снова осветит вашу юную жизнь, и вы вкусите все радости, которые ваше великодушное сердце думало излить на Эдварда Сильвестера».

XL. Половина восьмого

В библиотеке было темно; Бёртрем, чувствовавший угнетающее влияние этой большой комнаты, ходил взад и вперед тревожными и неровными шагами, задавая себе сто вопросов и желая от всего сердца, чтобы Сильвестер вернулся и своим появлением прекратил неизвестность, становившуюся невыносимой.

Только что вернулся он в очередной раз из передней, когда Поола вошла в библиотеку и стала перед ними. Лицо ее казалось мраморным.

– Поола! – с удивлением вскричал молодой человек.

– Тише! – ответила она, и голос ее дрожал от волнения, – я желаю, чтобы вы отвезли меня туда, куда ушел мистер Сильвестер. Он в опасности, я это знаю, я это чувствую. Я не смею оставлять его одного. Я могу спасти его, если он замышляет… Она не сказала, что, и только повторила свою просьбу: – Вы отведете меня к нему?

Он смотрел на нее с изумлением, и трепет пробежал по его телу.

– Нет! – вскричал он, – я не могу отвести вас к нему, вы не понимаете, о чем вы просите, но я сам пойду, если вы опасаетесь чего-нибудь серьезного. Я помню, где это, я внимательно прочел адрес и не забуду его.

– Без меня вы не пойдете, – ответила Поола решительно. – Если опасность такова, как я себе представляю, никто, кроме меня, не может его спасти. Я должна идти, – прибавила она горячо, видя нерешительность Бёртрема. Опасность ничего не значит для меня в сравнении с его безопасностью. Если вы пойдете без меня, я пойду вслед за вами с тетушкой Белиндой. Сегодня ничто не удержит меня в доме.

Бёртрем чувствовал бесполезность дальнейших возражений, однако осмелился сказать:

– Место, куда он пошел, самое худшее в городе, туда не решаются ходить после сумерек. Вы сами не знаете, о чем просите меня.

– Знаю и понимаю все.

С внезапным благоговением к великой любви, которой он был свидетелем, Бёртрем преклонил голову и пошел к двери.

– Я думаю взять с нами полисмена, вы не против?

– Нет, ответила она торопливо, – я только против промедления.

И, бросив последний взгляд вокруг комнаты, как бы прощаясь, она взяла под руку Бёртрема, и они вместе вышли в ночную темноту.

Книга пятая
Любовь женщины

XLI. Дело одного часа

Сильвестер из банка отправился прогуляться по городу, но вдруг остановился и вынул из кармана бумажку, которую дал ему Бёртрем.

У него вырвалось восклицание, и он поднял глаза к небу с видом человека, признающего силу божественного правосудия. На бумажке он прочел имя бывшего любовника Джекилины – Джефа Роджера Голта, адрес его был № 63, Бакстерская улица. Сильвестер отправился туда и, остановившись перед самым мрачным из мрачных домов этой неприглядной улицы, видел, как из окон высунулись головы. Приди он раньше, он был бы окружен оборванными и докучливыми ребятишками, приди он позже, он был бы схвачен каким-нибудь убийцей, теперь же он стоял и смотрел на здание, в котором укрывался когда-то красивый и пленительный любовник Джекилины Джефа. Из окружающих домов раздавались голоса, время от времени пронзительный хохот, подавляемый крик, но в этом доме все было тихо.

Сильвестер храбро вошел в отворенную дверь. Ветхая лестница бросилась ему в глаза. Поднявшись на нее, он очутился в сенях, плохо освещенных во всякое время, а в этот поздний час и совсем темных. Это было не очень предусмотрительно, но, увидев дверь, Сильвестер собирался уже постучать, как вдруг глаза его, привыкнув к темноте, увидели у лестницы, ведущей на верхний этаж высокую женщину. Она стояла как часовой на своем посту или шпион, прислушивалась и чего-то ждала. Пораженный таким зловещим явлением, в таком мрачном месте, Сильвестер бессознательно отступил назад. Женщина задрожала и подняла глаза, но не на него. Хромой ребенок спускался сверху, и она обернулась к нему с каким-то злым спокойствием.

– А! Он отпустил тебя! – сказала она тихо, но с затаенной злобой в голосе.

– Да, – ответил доверчиво ребенок. – Я сказал ему, что вы любите меня и дали мне леденцов, он и отпустил меня.

Хохот, скоро подавленный, нарушил окружающую тишину.

– Ты сказал ему, что я люблю тебя! Вот это хорошо; я люблю тебя, люблю как мои глаза, которые я хотела бы выколоть за то, что они смотрели на лицо моего изменника! Последнюю фразу она пробормотала сквозь зубы, так что она не произвела никакого впечатления на ребенка.

– Протяните руки и поймайте меня, – закричал он, – я прыгну.

Она, по-видимому, повиновалась, потому что ребенок звучно засмеялся.

– Он спрашивал меня, как вас зовут, – лепетал он. – Он всегда спрашивает, как вас зовут, он все забывает, или это потому, что он никогда вас не видел.

– А что же ты ему сказал? – спросила она.

– Разумеется, мистрис Смит.

Она откинула голову назад, и вся ее фигура приняла такой вид, что Сильвестер задрожал.

– Это хорошо, – вскричала она, – разумеется, мистрис Смит.

Потом, наклонившись к нему, она продолжала:

– Мистрис Смит добра к тебе, не правда ли, она дает тебе леденцов, а иногда дарит и пенни.

– Да! Да! – вскричал мальчик.

– Пойдем же со мной.

Она поставила его на пол и подала ему его костыль. Она была ласкова к мальчику, но Сильвестер задрожал, когда тот хотел идти за ней.

– А у вас были когда-нибудь дети? – вдруг спросил ребенок.

Женщина вздрогнула, как будто горячее железо воткнулось ей в грудь. Взглянув на испуганного ребенка, она прошипела сквозь зубы:

– Он велел тебе спросить меня об этом? Он смел…

Она замолчала и прижала руки к сердцу, как будто хотела заглушить его биение.

– О! Нет, разумеется, он тебе не говорил. Какое ему дело до мистрис Смит! Мой мальчик умер, а его жив и любим! Что же удивительного, если я ненавижу землю и проклинаю небо!

Она схватила мальчика за руку и поспешно увела его.

– Вы будете добры ко мне? – вскричал он, испуганный ее обращением, которого не понимал. – Вы мне не сделаете ничего дурного, вы позволите мне сесть у огня и согреться?

– Да, да.

– Так я пойду.

Она потащила его по сеням.

– Зачем вы хотите увести меня к себе? – болтал он.

Она обернулась к нему с таким взглядом, которого, к несчастью, Сильвестер видеть не мог.

– Потому что твои глаза такие голубые, а кожа такая белая, они напоминают мне ее.

– Кого это ее?

Она захохотала с яростью и горечью.

– Твою мать! – вскричала она, и в это время прошла мимо Сильвестера.

Он протянул руку.

– Я не знаю, кто вы, – сказал он, – но думаю, что вам лучше не уводить с собой этого ребенка. Отец его, очевидно, наверху, если вы дадите мне мальчика, я отведу его назад.

– Вы? Я не позволяю вмешиваться постороннему в мои дела!

Схватив ребенка, она бросилась с ним как стрела.

– Вы, вероятно, какой-нибудь миссионер, из тех, которые втираются ко всем в доверие, – закричала она ему, оглянувшись. – Если вы все равно зайдете к нему, скажите ему, что его ребенок в хороших руках, слышите, в хороших руках!

И с новым взрывом отвратительного хохота, она сбежала с лестницы и исчезла. Сильвестер остался в негодовании и нерешимости. Его родительское сердце побуждало его тотчас отыскать отца этого хромого мальчика и предостеречь его о том, что может случиться с его ребенком у женщины, так мало умеющей владеть собой. Но, взглянув часы, он нашел, что время уже позднее и нужно быстрее закончить то дело, ради которого он и пришел.

Постучавшись в первую дверь, он ждал. Глухое ворчание и слово: «Войдите!» сказали ему, что он потревожил какое-то живое существо, но не мог сказать даже, когда отворилась дверь, мужчина или женщина приподнялась с отрепьев, валявшихся в углу.

– Я ищу мистера Голта, можете вы мне сказать, где он?

– Наверху, – получил он в ответ.

Он поблагодарил, поднялся на другой этаж и отворил дверь. На этот раз он был более успешен; с первого взгляда он понял, что человек, которого он ищет, сидит перед ним. Он никогда не видал Роджера Голта, но правильные, хотя и поблекшие черты лица, худощавая, но грациозная фигура выдавали в нем аристократа, а не обитателя этого квартала. Сильвестер смог узнать в этом изменившемся человеке ту привлекательную наружность, которая когда-то пленила сердце дочери полковника Джефы.

Он сидел за маленьким столом, но при звуке шагов лицо его изменилось и он встал. – А! – произнес он и торопливо обернулся к вошедшему.

Второе восклицание показало его обманутое ожидание. Вошел не тот, кого он ожидал.

– Мистер Голт, я полагаю, – осведомился Сильвестер, подходя с видом, исполненным достоинства.

Тот поклонился, но с нерешительностью, лишившей его обычной наглой самоуверенности.

– У меня есть к вам дело, – сказал Сильвестер, положив на стол перед Голтом свою карточку.

– Меня зовут Сильвестер, – продолжал он со спокойствием, удивившим его самого, – я дядя того молодого человека, у которого вы теперь стараетесь выманить деньги. Самоуверенность, на минуту сбежавшая с лица Голта, вернулась вместе с краской на его лицо.

– Его дядя! – повторил он, поклонившись, – стало быть, я от вас могу ожидать той суммы, которой я требую от вашего племянника. Очень хорошо, мне все равно, откуда она явится ко мне, только бы она явилась, прежде чем пробьет тот час, который служит пределом моего терпения.

– Вы назначили, кажется, семь часов?

– Да, верно.

Сильвестер сложил руки и сурово взглянул на человека, находившегося перед ним. – Следовательно, вы намереваетесь отправить к мистеру Стьюйвесанту тот запечатанный конверт, который находится в руках вашего нотариуса?

Улыбка, с которою Голт ответил, походила на блеск кинжала.

– Мой поверенный уже получил мои инструкции. Ни что, кроме немедленного уведомления с моей стороны, не помешает ему отправить к мистеру Стьюйвесанту тот конверт, о котором говорите вы.

– Думали ли вы когда-нибудь о том, – сказал он, – что человек, разговор которого вы слышали в ресторане на Дейской улице, два года тому назад был не мистер Бёртрем Сильвестер, служащий в Медисонском банке?

– Нет, – ответил Голт с коротким, резким хохотом, – никогда.

– Вы поверите мне, если я вам скажу, что тот человек был не мистер Бёртрем Сильвестер.

Слегка пожав плечами, Голт ответил:

– Это был мистер Сильвестер или дьявол, иначе, любезный сэр, зачем же вы здесь. Сильвестер не ответил.

– Сейчас половина седьмого, – заметил Голт, – чтобы дойти до моего поверенного потребуется полчаса.

Сильвестер сделал окончательное усилие.

– Если вас убедят, – сказал он, что вы напали не на того человека, будете ли вы упорствовать?

– Человека с моими средствами не так легко убедить, – ответил Голт. – Но даже если мне докажут, что я совершил ошибку, я все-таки буду считать себя вправе действовать по своему усмотрению.

«Негодяй!» – чуть было не сорвалось с губ Сильвестера, но он промолчал.

– Конечно, друзья мистера Бёртрема очень переживают за его репутацию и счастье, – сказал он, – но они не заплатят ни копейки, для того чтобы обеспечить и то, и другое.

– Не заплатят!

Первый раз Роджер Голт слегка вздрогнул.

– Честь и счастье человека много значат для него, и он сделает все возможное, для того чтобы сохранить их. Но он поступит малодушно, если пойдет на поводу у вымогателя. Поступайте, как хотите, мистер Голт, но ни мой племянник, ни я не дадим вам денег.

Глаза Голта засверкали, как у разъярившегося тигра.

– Вы хотите сказать, – вскричал он, – что вам жалко заплатить несчастную тысячу для того, чтобы спасти родственника от подозрений, которые запятнают его репутацию до конца его жизни?

– Я хочу сказать, что вы ничего не получите за молчание, которое вы обязаны хранить как джентльмен, хотя бы для того, чтобы доказать вашим ближним, что вы не совсем потеряли честь и достоинство того рода, к которому когда-то принадлежали. Хотя, конечно, я такого бескорыстия от вас не ожидаю. Человек, который может войти в дом почтенного человека и довести до отчаяния и унижения его дочь, бывшую утешением и гордостью отца, не может стать добродетельным, это негодяй, который, несмотря на свое происхождение и воспитание, не заслуживает ничего, кроме отвращения и презрения.

С ругательством Роджер Голт воскликнул:

– Кто вы такой, по какому праву приходите сюда упрекать меня в деле, преданном забвению двадцать лет тому назад?

– По праву человека, который, хотя и посторонний, знает кто вы и что вы сделали. Полковник Джефа умер, но мститель за его честь еще живет! Роджер Голт, где Джекилина Джефа?

Сила, с которой были произнесены эти слова, поразила этого человека. Он молчал несколько секунд, устремив глаза на посетителя, потом в выражении его глаз произошла перемена, он усмехнулся дьявольской улыбкой и, покачав головой, небрежно заметил:

– Вы должны спросить это у ее нового ухажера. Женщина, бывшая очаровательной десять лет тому назад… Что я могу знать о ней теперь!

– Вы должны знать о ней все, если эта женщина Джекилина Джефа! – вскричал Сильвестер, подходя к нему с таким видом, который заставил бы задрожать многих, но только заставил сверкнуть еще злее взгляд этого человека.

– Если вы захотели ее бросить, то она вряд ли могла вас забыть. Если она жива, и вы знаете, где она, скажите, и пусть этот один добрый поступок загладит целый список других.

– Так вам точно нужно видеть эту женщину; вы заплатите за это?

– Награда, которая была обещана за сведения о Джеки лине Джефа, еще не отменена, – ответил Сильвестер.

– Хорошо, хорошо, мы посмотрим.

Дело в том, что он не знал, где можно отыскать эту женщину.

– Если мне доведется встретиться с ней, я сообщу вам. Но сейчас мы должны заняться вашим племянником. Каждая минута подвергает его опасности, через полчаса его судьба будет решена, если я не дам знать моему поверенному…

– Я уже вам сказал, что не имею намерения вмешиваться в это, – ответил Сильвестер, медленно повернувшись к двери. – Если вы решились послать ваше заявление, сделайте это, только… – Тут он повернулся к Роджеру Голту с достоинством, которое тот, к несчастью, мало способен был оценить, – только не забудьте прибавить, что человек, разговор которого вы слышали в ресторане, был не Бёртрем Сильвестер, кассир, а Эдвард Сильвестер, его дядя, президент Медисонского банка.

Величественная голова наклонилась, и высокая фигура удалялась, когда Голт, вне себя от волнения, схватил Сильвестера за руку.

– Его дядя! – вскричал он, – так это вы… это вы и сами себя выдали! Говорите, дайте мне еще услышать ваш голос.

Сильвестер с грустной улыбкой повторил медленным и значительным тоном:

– Такие пустячки не удержат меня! Прощайте, мистер Голт, – и поспешно пошел к двери.

Но что остановило его на полдороге и заставило с испугом оглянуться на Роджера Голта? Запах дыма, как будто в доме был пожар…

Это приметил и Голт, потому что он подбежал к окну с ужасом и испугом. Сильвестер поспешил к нему.

То, что он увидел, не объясняло испуг Голта. Конечно, на верхнем этаже, находившемся напротив того окна, в которое они смотрели, виднелся дым, но огня еще не было видно. Но тотчас же раздался страшный крик: «Пожар!» – и толпа мужчин, женщин и детей бросилась сверху к единственному выходу, и тотчас отступила с ужасом при виде бездны, разверстой под ними.

Пожар начался снизу. Это сводило Голта с ума.

– Мой мальчик! Мой мальчик! Мой мальчик! – кричал он, – он там! Какая-то женщина околдовала его, и он все рвется к ней. О боже! Зачем я отпустил его! Вы видите его, сэр? Посмотрите, нет ли его где, умоляю вас; он хромой и маленький.

– Так это был ваш сын! – вскричал Сильвестер и стал вглядываться в длинный ряд окон, находившихся перед ними.

Вдруг Голт закричал:

– Вот он! – и хотел выскочить из окна, но Сильвестер удержал его.

– Вы не поможете ему таким образом, – вскричал он.

Но Голт уже бежал к двери.

Между тем дым сгущался около ребенка.

Заметив, что толпа бросилась в одну сторону, Сильвестер понял, что там открылся какой-то свободный выход, и закричал через двор:

– Не стой на этом месте, мальчик, беги-ка за другими, ты сгоришь, если останешься тут.

Но мальчик не шевелился, а только протягивал ручки и пронзительно кричал:

– Я не могу идти, она держит меня. Спаси меня, спаси, я боюсь, что сгорю.

Присмотревшись пристально, Сильвестер приметил женскую голову и плечи над маленьким бледным личиком. Им овладел непреодолимый страх. Он высунулся из окна и закричал этой неизвестной женщине, чтобы она не удерживала ребенка, но пронзительный хохот, заглушивший даже рев пламени, был единственным ответом. Сильвестер побежал к лестнице в надежде отыскать отца, но в эту минуту в дверях явился Голт, крича:

– Я не могу прорваться сквозь толпу, я дрался, кричал, все бесполезно. Мальчик мой сгорит живой, а я не могу помочь ему.

– Его там удерживает женщина, – вскричал Сильвестер, посмотрите.

– Джекилина! – закричал Голт и закрыл лицо рукой.

– Это Джекилина Джефа? – спросил Сильвестер.

– Да, или ее призрак.

– Так ваш мальчик погиб, – прошептал Сильвестер, – она не спасет сына своей соперницы, не спасет.

Голт посмотрел на него отуманенными глазами, высунулся из окна, указал на галерею, соединявшую соседний дом с горевшим, и закричал:

– Пустите его, Джекилина, он может добежать до другого дома, спасите моего мальчика, спасите!

Но женщина только откинула назад свою голову и закричала с насмешкой:

– О! Я все-таки напугала вас, наконец? Теперь вы называете меня Джекилиной. Я люблю слушать ваш голос, он для меня всегда звучит как музыка.

– Мой мальчик, мой мальчик, – мог только произносить Голт, – спасите его, Джекилина, спасите его!

Но презрительный хохот показал, что спасать никого она не будет.

– Он такой миленький, – шипела она. – Я так люблю сына моей соперницы! Этот ребенок занял место моего, умершего прежде, чем я увидела его невинные глазки. О да, да, я спасу его, спасу, как мой был спасен. Когда я увидела ребенка на твоих руках в тот день, когда ты прошел мимо меня с ней, я поклялась быть его другом, разве ты не помнишь! И ты видишь, что я не оставляю его даже в смерти.

Взяв ребенка на руки, она хохотала, окруженная пламенем.

– Прости, – кричал отец в отчаянии, прости и отдай мне моего сына, я любил и люблю только его. Сжалься, Джекилина, сжалься!

– А ты, разве ты показывал ко мне жалость? Дурак, идиот, разве ты не видишь, что я жила только для этого часа! Ты любишь этого мальчика, Роджер Голт, я когда-то любила тебя!

Не обращая внимания на дым, окружавший ее, даже на длинные огненные языки, которые скоро должны были ее достигнуть, она стояла неподвижно и смотрела на Роджера Голта со страшной улыбкой на губах.

Это зрелище было невыносимо. Вдруг Голт и Сильвестер увидели, что женщина вздрогнула и выпустила ребенка из рук, шипящая струя воды заливала пламя, и это испугало Джекилину. Мальчик упал на галерею.

– Вставай, мальчик, вставай! – вскричал Голт, – а если не можешь идти, ползи по галерее до другого дома. Я там вижу пожарного, он тебя поднимет.

Но в эту минуту пламя вырвалось из смежного окна и галерея загорелась, отец завыл от отчаяния.

– Скорее, мальчик, скорее! – кричал он. – Спеши к другому дому, пока не поздно. Ребенок приподнялся, остановился, дико осмотрелся вокруг и покачал головой.

– Я не могу, – закричал он, – не могу!

Женщина захохотала.

– Демон вы, что ли? с ужасом вскричал Сильвестер, – разве вы не видите, что вы можете спаси его, если захотите? Берите его на руки, бегите с ним, или проклятье отца будет преследовать вас до могилы.

– Да, бегите сюда, – вскричал пожарный, – не теряйте ни минуты, ни секунды.

– Это твой сын, Джекилина, твой, – сорвалось с губ отчаянного Голта. – Я обманул тебя, твоя ребенок не умер, я хотел отвязаться от тебя и спасти его и солгал. Твой ребенок не умер, он жив и лежит на галерее возле тебя.