Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 80 (всего у книги 344 страниц)

30.

– Он ушел.

– Что значит «ушли»?

– Ален. Он ушёл сегодня утром, очень рано.

– Но он ведь только что приехал, да?

– Вчера, да. Но на рассвете он вернулся за руль, чтобы доставить Range Rover в Агадес, Нигер.

Хайди наблюдает за своими попутчиками в турагентстве: Сегюр так крепко сжимает стойку, что костяшки пальцев белеют, Свифт согнулся пополам, словно у него спазмы в желудке. Что касается невинных туристов, то они просто посмешище. Они больше похожи на психов. Или даже на демонов. На джиннов пустыни…

Парень за его столом, такой же бесстрастный, как и тот в Тетуане, – очень темнокожий араб, несомненно, потомок рода рабов, которых собирались сюда отправить.

«Вас предупредили о нашем приезде?» – предположил доктор.

– Да. Мой партнёр в Тетуане.

Сегюр бьет кулаком по покрытой пластиком поверхности – материалу, у которого здесь определенно есть будущее… Свифт готов прыгнуть, но доктор удерживает его за руку.

Однако Хайди замечает свет. В этом обветшалом, захламлённом и захламлённом офисе солнце повсюду. Нет, не солнце: бесконечность.

– Почему? Почему он это сделал?

– Вы его не убедили.

– Но ему объяснили, что этот парень – убийца!

– Именно. Это кажется немного неправдоподобным, не правда ли?

– Это правда.

– Это как раз тот бред, о котором говорят коллекторы и мошенники.

Свифт готов вцепиться ему в горло. Сегюр отталкивает его, не отрывая взгляда от противника. Им нужно сменить тактику.

Для Хайди всё иначе: теперь она всматривается в пустыню. Не снаружи, а внутри. В углы, где скапливается песок. На стены, где трещины прочерчивают очертания ящериц. В глаза мужчины, чьи зрачки горят, как жареные каштаны. В блеск окон, которые сияют так ярко, что кажутся разбитыми, готовыми оторвать любой взгляд, приближающийся к ней…

Сегюр продолжает более спокойным голосом – в данный момент он контролирует ситуацию, нет и речи о потере контроля:

– С автомобилем 4x4 у нас есть шанс его догнать?

– Не лги.

– Это правда. Ребята с «Париж-Дакара» меня за всё хвалили.

Это имя пробуждает в памяти Хайди воспоминания. Глупая гонка, заключающаяся в том, чтобы спустить на землю грузовик с шумом и загрязнением в регионах, которые этого ничем не заслуживали, терроризируя мирные деревни и уничтожая фауну и флору охраняемых биотопов.

«Митинг проходит здесь?» – спрашивает Сегюр, который, должно быть, думает о том же, что и Хайди, или даже хуже.

– Гораздо дальше на восток, в сторону Тимиауина. Но им нужны были машины.

Сегюр опускается на одно колено, открывает свой портфель – он не выпускал его из рук во время поездки – и достает несколько пачек долларов.

Он кладет один из них на стойку и переходит на неформальное обращение «ты»:

– Если внимательно присмотреться, у вас все равно должен быть Jeep или Range Rover.

– Извините, я не сдаю машины в аренду незнакомцам.

Врач протягивает ему еще одну пачку денег (вероятно, его личные сбережения).

– А с водителем?

– С водителем, возможно.

Сегюр вздыхает и спокойно произносит:

– Если мы с парнем из вашего района возьмем у вас в аренду машину, есть ли у нас шанс догнать Алена?

– Да, он неопытный водитель.

– Вы его знаете?

– На самом деле нет. Он только начинает свой бизнес.

– Но вы подарили ему новенькую машину.

– Нет, не новая. Старая модель.

Свифт вмешивается. Он кажется спокойнее:

– Как нам его найти?

– Нужно просто ехать. Путь всего один.

Мужчина начал хихикать про себя, как говорят в нотариальных конторах. Зубы у него были жёлтые, если не считать полированного золота.

– А водитель?

Вот он. Высокий, красивый, неповторимый пустынный гончий. Он, несомненно, с юга, из Африки к югу от Сахары. Его лицо напоминает едва высеченный кусок угля. Он не улыбается, не разговаривает. Возможно, он рычит. Это многообещающе.

На нём грязная джеллаба, собранная наверху тюрбаном, обвивающим уши. Ткань тёмно-синего, почти баклажанового цвета. Его бритая голова кажется крошечной на фоне этого кратера ткани. При наличии фантазии он мог бы сойти за воина-туарега, но ему потребуется серьёзная переделка.

«Мусар – лучший!» – воскликнул араб тоном, в котором одновременно звучали удовлетворение и ирония.

Приходится поверить ему на слово: другого выбора нет.

Глядя на Муссара, Хайди подумала, что пустыня проникла в его душу, в его вены. Люди здесь были моряками, но верными и сухими. Горизонт проносился перед их глазами, и это не было ни вспышкой радости, ни проблеском свободы. Они напоминали древних людей, живших в страхе перед богами, подобно жителям Фив, страдавшим от угрозы Сфинкса, или, в другом ключе, жителям Острова Черепа, напуганным присутствием Кинг-Конга.

Пока машину готовят, Хайди делает несколько шагов по агентству. Глинобитные хижины, грязные улицы, пыльные площади – всё красное. Даже пальмы выглядят как глиняные скипетры. Оцените оттенки: охра, коралл, бордовый… Мрачная деталь: кучи пластиковых пакетов висят на ветвях увядших деревьев, словно мёртвые листья современности.

Сегюр рассказал ей, что когда-то, на работорговле, эта стоянка была великолепным оазисом, тенистой пальмовой рощей. С тех пор воду пришлось перекрыть. Она никогда в жизни не видела такого сухого места.

«При малейшей проблеме, – предупредил араб, – вы вернетесь назад».

«Какого рода проблема?» – спросил Свифт.

– Вот увидишь. Они всегда есть.

Мужчины, управляющие машиной, – не обычные люди. Хайди никогда не видела туарегов, но когда сталкиваешься с легендой, узнаёшь её. Простая аналогия: в этом багряном городе эти синие люди похожи на капли неба. Слёзы чистого индиго, которые не желает поглощать пыль.

Дело в том, что у них нет лиц.

Они носят вуали, но не так, как мусульманки, чья чёрная ткань разрезает их лицо, словно гильотина. Они с гордостью, даже изяществом, прячутся под платками. Осторожные, хрупкие. Эти мужчины не стыдятся своих лиц. Напротив, они словно оберегают их. Тайна, да, но и гордость тоже.

Мешки, тюки, канистры с бензином… Эти манёвры бесшумны. Всё заглушает песок. Хайди сама чувствует его укусы на лице и сквозь одежду, словно нападение насекомых или паразитов.

Она всё ещё там, сидит на пороге агентства, но совершенно не в себе, в том смысле, в каком это слово употребляют наркоманы. Пьяная, обдолбанная, под кайфом… Она даже не помнит, зачем она здесь. Нет, даже не в этом дело: она больше не имеет ни малейшего представления о своём предназначении на Земле. На самом деле, она её покинула. Она плывёт, плывёт, летит…

–Линадхаб!

Это слово – сигнал к началу. Она встаёт и, отряхивая зад, бормочет строчку из «Маленького принца» Сент-Экзюпери: «Что-то светится в тишине».

Ему кажется, что это лучший эпиграф для его прогулки по бессмыслице.

31.

Сегюр не из пустыни, но всё же время от времени сталкивался с Великим пожаром. Он знает, что значит выдерживать сотни часов под палящим солнцем, наблюдать за однообразным, кажущимся неподвижным пейзажем, предаваться галлюцинациям, мельком видеть целую череду видений, подпитываемых жаждой и светом, пока бродишь по дюнам. Вы сказали мираж?

Для него пустыня, даже безграничная, – всего лишь ступенька. Все люди с чёрным сердцем знают, что Сахара – это врата в другой мир – мир Центральной Африки. После Алжира с его засухой, Нигера с его равнинами, Камеруна с его саваннами, следуют зелёные языки Южного Судана, леса Центральноафриканской Республики, буйные просторы двух Конго… Кишащая жизнью вселенная, которая окутывает тебя, словно изумрудный плащ, и в конце концов гасит твои чувства, почти затопляя их…

Пока что Сегюру приходится довольствоваться редкими кустами, оазисом тут и руинами там, словно растаявшими на солнце. Живых существ мало, а то и вовсе нет. Чаще всего это полузакопанные, белесые трупы, остатки каравана…

Двигаясь на юг, он испытывает странное ощущение, будто вновь следует по следам собственной судьбы. Как эта история ужасных убийств может вернуть его на следы прошлого?

Он открывает окно и закрывает глаза. Под лёгким ветерком (январь – лучшее время года для Северной Африки, тёплый днём и прохладный вечером) он позволяет воспоминаниям уплывать прочь, словно пассатам или Гольфстриму, сквозь которые он бы словно проплывал.

Время от времени он приоткрывает один глаз. Жёлтые дюны, коричневые глыбы, чистое небо, и всегда эта двойственность, сине-бежевая… Всё это похоже на единое полотно, отделанное по краям золотой тесьмой, ласкаемое солнцем, чьё убийственное течение можно очень медленно проследить в небе.

Препятствий становится всё больше, но все они одинаковы: большую часть времени это песок. Вади (реки) постоянно пересыхают, блокируют дорогу и прорезают настоящие овраги. Мы пробуксовываем колёса, увязаем, скатываемся, подкладываем алюминиевые листы под колёса, толкаем… и снова трогаемся.

В пустыне самое страшное – это встреча с другими людьми. Заброшенная деревня, караван, и вдруг всё одиночество мира обрушивается на тебя. Словно масштаб пейзажа становится очевидным только тогда, когда в кадре появляется человек. Это присутствие даёт ощущение глубокой изоляции, царящей на этих плато. Сотни, тысячи километров пустоты, простирающейся до самого горизонта, далеко-далеко.

Бутылка воды. По мере того, как путешествие продолжается, потребность утолить жажду подпитывается тревогой и опасениями… Даже при достаточном запасе каждый глоток становится драгоценным. Один глоток, чтобы измерить невыносимую жажду, иссушающую этот уголок Земли.

Сегюр поднимает взгляд и видит вдали крошечные, одинокие сооружения. Солеварни – обитатели плато, люди и животные, всё ещё ищут этот жизненно важный ресурс. Или урановые рудники. Пустыня говорит только на одном языке: на языке геологии. Её единственное богатство лежит под землёй.

Доктор возвращается к своим сокровенным размышлениям. Сахара, несмотря на свою необъятность, – это огненная прихожая. За этим суровым пейзажем, за этими немасштабными рельефами (невозможно определить, близко ли то, что видишь, или за много миль), он чувствует Чёрную Африку. Он не суеверен. Он не верит и в судьбу, и в эту, вопреки его представлениям о собственной воле, идею, что «всё предрешено». Тем не менее, это неожиданное путешествие больше не похоже на быструю поездку в Танжер, чтобы спасти юную девушку, а скорее на возвращение в прошлое.

Не доктор Даниэль Сегюр направляется на юг, а черный континент движется к нему, словно гигантский грузовой корабль, рассекающий моря и пески.

Да, теперь он может почувствовать силу его притяжения.

32.

– Что это, черт возьми, такое?

Внедорожник только что сбавил скорость. Он уже хрипит и кашляет. Звуки, похожие на звуки старого чахоточного трупа.

– Что сейчас происходит?

Муссар не отвечает; Range Rover делает это за него с усталым шипением. Последний спазм, и всё спокойно.

Муссар, не отличавшийся особой разговорчивостью, молча выходит из машины. Подняв капюшон, он выпускает настоящий вулканический шлейф; теперь кашляет он сам.

Вне себя от страха, Свифт открывает дверцу машины и выпрыгивает. Коснувшись земли, он понимает, что уже наступает ночь, что его ботинки вязнут в пустыне – и что они просто застряли.

Ни звука поблизости, кроме шипения ветра. Ни тени насекомого, птицы, дерева – ничего. Окаменевший пейзаж. Скелет пейзажа, лишённый запаха и сока.

Муссар с грохотом захлопывает капот – ЩЕЛК! – и выглядит таким же выразительным, как и сама металлическая крышка. Он что-то бормочет, и Свифт случайно замечает, что водитель ни слова не говорит по-французски. Это лучший вариант.

Возможно, он преувеличивает, но он не может смириться с тем, что снова упустил свою добычу. Он начинает реветь в сумерках, бросается на колени в дюны, ощупывает их голыми руками, яростно жестикулируя, чтобы найти неизвестно что.

Наконец, он сворачивается калачиком в вырытой им яме, несомненно, ожидая, когда его засыплют песком. Насмешки не убивают. К счастью, иначе Свифт бы просто погиб.

33.

Ситуация мрачная, отрицать её бессмысленно. Судя по карте, они находятся примерно в ста километрах от Арлита, единственного города на пути в Агадес, и примерно в четырёхстах километрах от самого Агадеса. Другими словами, в глуши.

Хайди не может заставить себя обидеться. Это стремление теперь висит над ней, словно смутный проект, который больше её не касается. Вместо этого она глубоко ощущает свежесть песка: розовый цвет сменяется красным, затем серым, затем синим сумерек. Какова бы ни была ситуация – трагедия, по словам Свифта, или всего лишь приключение, по мнению Сегюра, – юная девушка ощущает уникальность этого момента. Чудесной, кристаллической текстуры. Ночь в пустыне? Но кто станет жаловаться?

Ровно в восемь вечера зажглись фары. Муссар наконец встал и включил свои. Мы остановились. Грузовик ехал в Агадес. Вероятно, чтобы там умереть, потому что машина выглядела так, будто была на последнем издыхании. Бамперы отваливались, капот держался на верёвке, оси были неровными. Зеркала не подлежали ремонту. Что касается большого заднего борта, то его створки держались на нитке, точнее, на винте…

Переговоры. Водители полуприцепов не внушают доверия. Один из них – малийец (по словам Сегюра, который говорит с ними на ломаном тамашеке), и кожа у него ещё смуглее, чем у Муссара. Глаза налиты кровью, зубы кривые, не давая ему закрыть рот. Другой, араб, острый, как кинжал. Молодой, красивый и жилистый, с тем самым напряжённым выражением лица, которое Хайди так часто видела в Танжере, которое отбивало у неё всякое желание заводить разговор или даже смотреть ему в глаза.

Короче говоря, два дикаря, которые живут и дышат пустыней круглый год. Переезд Таманрассет-Агадез – совсем не приятное занятие. Здесь и палящая жара, и жуткий холод, и изматывающе. Мы проводим больше времени под грузовиком, чем внутри. Что касается трассы, то это просто напоминание, ведь ехать можно где угодно; риск застрять везде одинаков.

Несмотря на неодобрение Свифта (он хочет немедленно уйти), они готовят тагуэллу. Хайди ничего не смыслит в кулинарии; более того, она считает её унизительным занятием, приковывающим женщин к кухне, то есть к рабству. И всё же идея приготовления галеты на песке под костром – наконец-то дрова из Сегюра не оказались пустой тратой времени – интригует её.

Запах пиццы поднимается в синюю ночь. Он напоминает ей о той, которую она когда-то поглощала с Федерико на Назарет-стрит перед посещением бань. Когда это было?..

Итак, тагуэлла. Пока она готовится, мы ставим кастрюлю на плиту и бросаем туда банку томатного соуса, одновременно подогревая немного воды для чая и верблюжьего молока, чтобы всё это лучше проглотилось или чтобы полностью от него отказаться, в зависимости от того, что решит ваш желудок.

Переговоры возобновляются. Муссар уволен. Он просто просит уведомить своё агентство в Агадесе. Сегюр хочет знать, сколько будет стоить поездка в кузове грузовика, вместе со скотом, под палящим солнцем. Дорого. Почему дорого? Потому что это запрещено. Давайте будем серьёзны. Потому что есть риски. Какие риски? В первую очередь пираты. Потом полиция, которая ещё хуже. Но главная причина, неоспоримая, в том, что у белых нет другого выбора.

Хайди уже чувствует себя заложницей в пустыне, подобно Франсуазе Клостр, французскому археологу, похищенному в 1974 году повстанцами на севере Чада и наконец освобождённому три года спустя. Эта история обсуждалась так широко, что даже Хайди знала её имя, когда приехала во Францию.

Они всё ещё разговаривают у костра. Сегюр переводит, как может. Свифт всё ещё кипит от злости. Пожалуйста, Свифт, смени запись. Но полицейский видит только одно: постоянно увеличивающееся расстояние и время между ними и «Ленд Крузером» преступника.

Тажин достают, делят на части (правой рукой, другой – для вытирания) и макают в томатный соус. Всех укутывают в одеяло. Атмосфера не слишком весёлая, но в итоге все довольны. Муссару помогут люди из его агентства, и он быстро забудет о трёх сумасшедших белых парнях. Двое водителей получат неплохой бонус. У Свифта всё ещё остаётся слабая надежда поймать убийцу в Агадесе. Что касается Сегюра, то он молчит, но, кажется, смакует каждую секунду – каждый кусочек – этого мгновения, принадлежащего кремниевой вечности.

Хайди? Она с нетерпением ждёт, когда свернётся калачиком под одеялом и уснёт под звёздами, вернее, под чудесными галактиками, мерцающими под небесным куполом. Небо трепещет…

Закрыв глаза той ночью, она подумала, что никогда не ела ничего столь вкусного и никогда не была так счастлива. Вот так…

34.

На следующий день Хайди открывает для себя новый рецепт.

После зарытой тагуэллы – белое мясо, приготовленное в скотовозке, обжаренное, словно закуска. Готовить можно двумя способами: сидя, скрестив ноги, на раскаленной стальной платформе или стоя, держась за боковые ограждения, сгибая колени так, чтобы они повторяли каждый изгиб рельсов.

Именно такую ??позу выбрала Хайди. В довершение всего, она потеряла солнцезащитные очки. И вот она стоит прямо, без какой-либо защиты, чувствуя, как кожа трескается от жары – мы всегда говорим о градусах в тени, но как высоко она поднимается на солнце?

Молодая женщина больше не пытается защитить себя. Она – Жанна д’Арк на костре, облитая ожогами. Потому что, несмотря на тонны солнцезащитного крема, которым она обмазывается, она теперь облезает, как луковица. Процесс ожога ускоряется, усиливается, ускоряется, так что в итоге жертва полностью сбрасывает кожу, словно гадюка после зимы.

Иногда, не в силах больше стоять – она совершенно потеряла счёт времени и расстоянию – она падает на платформу и укрывается спиной к кабине водителя. На другом конце платформы молча жарится Свифт с угрюмым лицом. Он забился в угол кузова, словно бык, загнанный в загон. Сегюр? Он немного другой. Его кожа темнеет на глазах. Кожа, привыкшая к загару. Сразу видно, что он деревенский парень, но в то же время африканский врач.

Полдень. Арлит. Не совсем город, или, скорее, город-призрак, как заброшенные поселения на американском Западе, где добыто всё золото до последней капли. Здесь всё ещё есть жители – шахты продолжают работать. Пока сахарский самум поднимает клубы пыли, длинные фигуры, одетые в синее, зелёное, красное или жёлтое, поднимаются сквозь эти облака, словно прялки шерсти на ткацком станке.

Два водителя заправляются. Бензин. Вода. Томатный соус. Сегюр наполняет их бутылки водой. Вода имеет привкус скрытого источника, влажной земли и мокрой кожи. Эта жидкая нить – единственное звено, которое всё ещё связывает их с жизнью. Для остальных – это минеральная смерть, действующая повсюду. Вселенная без возраста и эволюции, тысячекратно повторенная.

Мы снова отправляемся в путь. Толчки грузовика будят Хайди. Её мышцы напрягаются, руки сжимаются, шея застывает. Она готова безропотно проехать ещё несколько километров. Пустыня однообразна, даже гипнотизирует. Очень быстро мы оказываемся в состоянии внушения, впитывая контуры трассы до бессознательного автоматизма.

15:00. Ничего не изменилось. Мы проехали 150 километров или всего 10, но в любом случае результат тот же. Хайди больше ничего не видит. Иногда она засыпает. Иногда образы накладываются друг на друга. Образы сна. Образы пустыни. Чёрные пятна. Белые вспышки. Всё пусто, веки морщатся, как папиросная бумага. Под ними солнце и смерть сливаются воедино.

Вдруг – караван. Из грузовика невозможно было разглядеть, везут ли люди соль или финики, специи, просо… Больше всего впечатляло их количество. Двести-триста верблюдов шли друг за другом гуськом. Медленная, торжественная, безмолвная процессия, протягивающая свою тень по пологим склонам дюн. Издалека этот непрерывный, плавный марш напоминал мираж. Целая армия теней, тонких, как тростник, и цепких, как колония муравьёв.

«С точки зрения зоологии, – замечает Сегюр, – это дромадеры. Но здесь все говорят „верблюды“».

Грузовик не съезжает с дороги из-за такого незначительного инцидента, но караван приближается. Какое разочарование! Те, кто пять минут назад казались повелителями пустыни, теперь превратились в измождённых бродяг. Жилистый великан носит ботинки без шнурков, ребёнок закутан в заплатанную куртку из искусственного твида, подросток облачён в несколько шляп, платок, мешковатые брюки и пальто, завязанное верёвочкой… Ещё один несёт меч, но его однорукавное пальто распорото сзади… Это сахарский вертеп беззакония.

Наконец, водители останавливаются. Никто не знает, почему. Туареги, головы которых обмотаны тканевыми тюрбанами, просят таблетки аспирина, ручки, хлеб… Их французский такой же ломаный, как и их одежда: слова оборваны, предложения обрывочные…

Некоторые дрожат от лихорадки, другие выглядят совершенно одурманенными, большинство едва стоят на ногах. Хайди наблюдает за дромадерами, или верблюдами, как вам больше нравится. Их ведут, но вид у них безгранично претенциозный. Даже в общественных банях она никогда не видела таких оскаленных лиц.

Она оборачивается и видит Сегюра, загорелого, как инструктор по водным лыжам, и Свифта, тоже загорелого, как марсельский рыбак, которые стоят за перилами, наблюдая за караванерами. Ей самой хотелось бы оценить своё преображение, но она отказывается искать зеркало в сумке; боится того, что может увидеть.

Сегюр больше ничего не говорит, оставив попытки выступить в роли проводника. Она благодарна ему. Она больше не могла вынести ни слова. Она словно ошеломлена солнцем, тонет в его сиянии. Она возвращается к погонщикам верблюдов: невозможно представить себе народ, более гармоничный с окружающей средой. Эти призраки напоминают окаменелости. Возьмите небо, солнце. Добавьте несколько тысяч лет. Получаются туареги.

Хайди улыбнулась уголком лица (и от этого ей стало больно). Скоро, подумала она, они станут такими же. Нищими света, бродягами засухи…