Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Глава 5

1

Вода для Лео Силарда[131]131
   Или Сцилард – австро-венгерский физик (1898–1964), один из пионеров атомной физики и создателей ядерного оружия.


[Закрыть] была и ужасом, и благословением. Его пугали даже ленивые воды оксфордской реки Айсис[132]132
   Темза в Оксфорде издавна называлась Айсис – в честь древнеегипетской богини материнства Исиды.


[Закрыть]. Когда его пригласили покататься на лодке с девушкой, он отказался. Не в силах преодолеть свой детский ужас перед мощным потоком воды, который извергался в чугунные унитазы XIX века в Будапеште, он с тех пор навсегда отказался дергать за цепочку слива или опорожнять ванну. Эти малосимпатичные привычки привели к тому, что в 1945 году его выселили из номера в клубе Квадрангл Чикагского университета, но позже спасли ему жизнь, когда онколог, воспользовавшийся после него туалетом, заметил кровь в несмытой воде и диагностировал ему рак мочевого пузыря. Он сам назначил бы себе лучевую терапию и вылечился, но из-за странного конфликта сильных эмоций в отношении воды найти лечение оказалось невозможно. Потому что Лео Силард испытывал чуть ли не извращенную любовь к ваннам.

И вот однажды утром в отеле «Империал» на Рассел-сквер, который славился разнообразными банными и водолечебными заведениями – от русских парных до турецких бань и гидромассажных душей «Экс» и «Виши», считавшимися самыми лучшими и доступными в Лондоне, обнаженный Силард стоял и смотрел, как текла горячая вода и поднимался пар, и ванна наполнялась под его похожим на луковицу чеснока торсом, являвшим собой даже в молодости беспорядочный каскад пухлых складок. Дело происходило 12 сентября 1933 года. Очередной лондонский день был пасмурный, серый и дождливый, и это не предвещало ничего дурного. Венгерско-еврейский беженец, недавно покинувший нацистскую Германию, продолжал задумчиво смотреть вниз, раздувая ноздри, чтобы легче было вдыхать успокаивающий пар.

2

Его бросила девушка и отправилась помогать беднякам в Индии. Он оставался безработным. Он был так измучен простудой, что за день до этого отказался от намерения поехать в Лестер, тем самым перечеркнув свою надежду услышать там выступление человека, который, работая совместно с Фредериком Содди, прославился тем, что первым проник в тайны атома, – нобелевского лауреата и самого известного в стране ученого лорда Эрнеста Резерфорда.

Лео Силард тоже был в некотором роде ученым, но человеком независимым по натуре. Он чувствовал, что его талантам не всегда потворствует тишина и энтузиазм, царящие в лаборатории. Наивысшим проявлением его излюбленного метода научных исследований была привычка к долгим прогулкам и еще более долгим приемам горячих ванн – ванн, непременно сопровождавшихся грезами наяву, настолько продолжительными, что гостиничная горничная однажды сочла, будто он утонул. Говорили, что идеи изливались из него, словно вода из фонтана. Разумеется, лучшие идеи Лео Силарда возникали, когда он был погружен в воду. Много лет спустя он напишет рассказ, в котором дельфины, обладавшие таким же разумом, как у него, и такой же иррациональной верой в силу рациональности, как у него, переделали земной мир, сделав его спокойным местом. Он опустил свое пухлое тело в ванну. Когда он погрузился в горячую воду, ему, как обычно, показалось, что вода была его подлинной, естественной средой обитания.

3

На фантазии Лео Силарда огромное влияние оказал его любимый романист Герберт Уэллс, который не преклонялся перед темными иррациональными силами, а надеялся, что наука и свет разума освободят мир. Джордж Оруэлл полагал, что вплоть до 1914 года Уэллс был «истинным пророком»[133]133
   Здесь и далее цитируется эссе Оруэлла «Уэллс, Гитлер и Всемирное государство» в переводе А. Зверева.


[Закрыть]. «Интеллигенты, родившиеся примерно в начале века, – в каком-то смысле уэллсовское творение», – написал он в 1941 году в эссе о наследии Уэллса, которое с таким же успехом могло быть написано о судьбе Лео Силарда. «Все мы думали бы совсем иначе, если бы его не существовало, а значит, иным был бы и мир вокруг нас».

Если Уэллс был пророком, то Лео Силард в течение нескольких лет, до того как он принял ванну в отеле «Империал», оставался его учеником, которого привлекали как научные пророчества Уэллса, так и его видение «нового мирового порядка» (типично всеохватное и устойчивое уэллсовское иносказание, которое столь же типично означало прямо противоположное тому смыслу, какой он хотел в него вложить), основанного на рациональном мышлении и управляемого учеными и интеллектуалами. Силард познакомился с Уэллсом на званом ужине во время визита в Лондон в 1929 году. Юный Силард, так же очарованный Уэллсом, как когда-то юная Ребекка Уэст, вернулся в Берлин, где с головой ушел в воплощение идеи Уэллса об интеллектуальной и научной элите, которая спустя несколько поколений помогла бы значительно улучшить немецкое общество. Какое-то время даже существовал кружок увлеченных этой идеей его последователей, который он называл «Бунд»[134]134
   Союз (нем.).


[Закрыть].

Когда Альберта Эйнштейна попросили поделиться мнением о Силарде и его «Бунде», тот ответил, что Силард был «по-настоящему интеллигентным человеком, обычно не склонным предаваться иллюзиям. Возможно, как и многие подобные ему люди, он склонен переоценивать роль рационального мышления в человеческой жизни». Эйнштейн и Силард были друзьями и совместно изобрели абсорбционный холодильник без движущихся частей, доступный бедным. Впервые они встретились в 1920 году, когда Силард переехал в Германию после того, как антисемиты сбросили его со ступенек лестницы Будапештского университета, и он понял, что пришло время покинуть Венгрию. Будучи талантливым студентом, Силард получил образование инженера, но, оказавшись в Берлине, эпицентре современной физики, он занялся новой наукой.

4

Как потом говорили, в Берлине он ходил рядом с богами. У него, разумеется, не было проблем с тем, чтобы спорить с бессмертными, которых он встречал на своем пути. Встретившись с Максом Планком, величайшим немецким физиком и лауреатом Нобелевской премии, Силард, тогда неизвестный двадцатидвухлетний студент, заявил: «Я хочу знать только факты из области физики. А теории я и сам придумаю». На первом же занятии с Эйнштейном Силард имел неосторожность возразить великому ученому по какому-то вопросу физики, что заставило Эйнштейна пересмотреть свое мнение и в конце концов согласиться с молодым коллегой. Через два года после поступления он получил докторскую степень в Берлинском университете. Эйнштейн поначалу с недоверием слушал, как его молодой студент представлял свою диссертацию о втором законе термодинамики, а потом подхватил идеи, которые Силард сформировал, лежа в ваннах и во время долгих прогулок. Вторая работа по термодинамике, написанная через шесть месяцев после получения им докторской степени, спустя десятилетия оказала ключевое влияние на развитие теории информации. Эрвин Шрёдингер, изобретатель волновой динамики, не церемонившийся, когда речь шла о глубине и оригинальности научных мыслей, писал, что Силард «всегда поражал глубиной и оригинальностью».

А еще он был лентяй каких мало, он многих очаровывал, но нередко еще больше раздражал. Уже тогда он был загадочным, неугомонным, его невозможно было привязать ко времени или месту, он словно одновременно оказывался то в одной стране, то в другой, он получал патенты на, казалось бы, странные изобретения, такие как линейные ускорители и циклотроны – устройства, которые могли бы позволить физикам продолжать изучение атомного ядра, – и выдвигал идеи обо всем на свете, от электронных микроскопов до уэллсовского нового мирового порядка, причем делал это походя, за чашечкой кофе с пирожными в «Романском кафе»[135]135
   «Романское кафе» (нем. Romanisches Café) – знаменитое берлинское кафе на Курфюрстендамм, популярное в начале 1920-х годов место встречи интеллектуалов.


[Закрыть], обсуждая квантовую механику Гейзенберга или охвативший Веймарскую республику политический хаос.

Лео Силард полагал, что в науке самые великие мысли отличаются предельной простотой. И все же его способности иногда казались скорее мистическими, чем рациональными. Он улавливал неочевидные связи и парадоксы, сочетая противоречивые инстинкты с почти сверхъестественным пророческим даром, предсказав в самом начале Первой мировой войны крах Германской, Российской и Австро-Венгерской империй. Тогда ему было всего шестнадцать лет.

И когда в январе 1933 года Гитлер стал канцлером Германии, Лео Силард еще раз предрек судьбу Европы в тот момент, когда многие другие не могли этого сделать. Его отчаянные мольбы к друзьям и семье уехать, пока не стало слишком поздно, были, в общем, проигнорированы. Он бежал из Германии в марте 1933 года и несколько месяцев спустя уже сидел в ресторане отеля «Империал» за чашкой безвкусного английского кофе, запивая апельсиновый мармелад – весь свой завтрак – и читая «Таймс», где его мечтательный взгляд приковало то, что заинтересовало его куда больше, чем несколько депрессивных статей о текущей ситуации в мире, – репортаж о состоявшейся накануне в Лестере научной дискуссии, которую он пропустил.

С бесстрастным совиным лицом он рассеянно отхлебывал кофе вперемешку с ложечками липкого апельсинового мармелада и читал, как лорд Резерфорд, обсуждая недавний успех двух британских ученых в расщеплении атома путем бомбардировки альфа-частицами, отвергал любые пустопорожние разговоры о том, будто подобные открытия приведут к «высвобождению атомной энергии в промышленных масштабах», считая это «несбыточной фантазией». Силард понимал правоту Резерфорда, сделавшего такой вывод. И Нильс Бор, и Эйнштейн считали бомбардировку альфа-частицами важным с научной точки зрения, но практически бесполезным процессом. Это был чрезвычайно неэффективный процесс, ведь для расщепления атома требовалось гораздо больше энергии, чем в результате высвобождалось. Разве сам Эйнштейн не сравнивал бомбардировку элементарными частицами с «отстрелом в темноте птиц в стране, где их можно пересчитать по пальцам»? Эта аналогия согласовалась с известными фактами, подумал Лео Силард. Но как насчет всего того, что еще оставалось неизвестным?

5

Покуда пар клубился над водой в ванне, а его тяжелая голова была переполнена противоречивыми мыслями, от которых хотелось избавиться, Лео Силард находил удовольствие, выпуская свои идеи на волю. Так он провел несколько часов, словно дельфин в очках, плывущий в волнах следом за другими. Резерфорд, несомненно, был экспертом. Но кто такой эксперт? Тот, кто сосредоточился на немногом известном, а не на куда более обильном множестве того, что оставалось неизвестным? Эксперт знал лишь то, что нельзя сделать, но не то, что могло бы стать возможным? Но затем эти идеи улетучились вместе с клубами пара, поднимавшимися над его волосатой талией, пока не зацепились за одно воспоминание – роман Уэллса, который он читал в прошлом году. Название вылетело из головы. Уэллс издал так много книг и брошюр, что трудно было вспомнить хотя бы малую толику из того, что он прочитал. Книга была малоизвестна. Как же она называлась? Он припомнил, как испытал странное волнение читателя, случайно наткнувшегося на то, что показалось ему глубинными, сокровенными тайниками сознания любимого автора, и от волнения все его тело вмиг покрылось мурашками.

И вдруг он вспомнил.

«Освобожденный мир».

Внезапно в его памяти возникли видения массовой атомной войны во всем ее ужасе: мир в огне, кипящие города, миллионы погибших. Видения Уэллса, возникшие в момент его бегства от любви. Мысли Силарда метались туда-сюда, на лбу выступил долгожданный пот. «Освобожденный мир» – книга о том, что оставалось неизвестным, но тем не менее раскрывавшая, что может значить высвобождение атомной энергии в огромных масштабах. А что, если Резерфорд ошибался?

Лежа в ванне тем осенним лондонским утром, Лео Силард размышлял о том, почему прогнозы писателей иногда оказываются более точными, нежели прогнозы ученых. По общему признанию, он мало занимался атомной физикой. Это казалось ему преимуществом. Его не тяготило бремя знания. А теории он и сам мог придумать. Он говорил себе, что наука – это, главным образом, плод подсознания. Он чувствовал, что творчески настроенного ученого многое роднит с художником и поэтом.

Вместе с клубами пара над ванной его мысли унеслись прочь, переключившись на другие вещи – на работу, которой он занимался, помогая другим ученым-беженцам спасаться от нацизма, на несбыточные фантазии, на бросившую его девушку, на мастурбацию, на бомбардировку альфа-частицами и на пилотов, смотревших вниз на города, кипящие после атомного взрыва и кружащиеся там электроны и нейтроны, – как все вдруг рассеялось из-за стука в дверь и голоса, спросившего, когда можно будет воспользоваться ванной комнатой, учитывая, что он уже сидит там два чертовых часа? Задрав ноги над краем ванны, Лео Силард соскользнул на спину и опустил лицо под воду. И только когда он вынырнул в мир белого тумана, понял, что забыл снять очки для плавания.

6

Протирая запотевшие очки мокрым пальцем, Лео Силард решил еще раз обдумать свои сбивчивые мысли, прогулявшись по лондонским улицам. Но не успел он выйти из отеля и окунуться в унылый промозглый день, как по дороге к Рассел-сквер и к Британскому музею ему помешал перейти дорогу красный сигнал светофора на Саутгемптон-роу.

«Один свет гаснет, а другой загорается», – подумал Силард. А что потом?

Покуда он смотрел на три цветных кружка светофора, один из которых горел, а два других оставались темными, все остальное – уличное движение, пешеходы, смог, здания, моросящий дождь – вдруг кануло в Лету.

В течение нескольких секунд, имевших решающее значение, в мире больше ничего не существовало, – а когда мир вновь возник перед его глазами, он изменился навсегда.

7

Один свет гаснет, и загорается другой, а потом еще один – и еще! И еще, и еще.

Эти банальности поразили Лео Силарда, словно мистическое откровение. Но в первое мгновение он не понял, что это было за откровение. Силард не утратил способности видеть и знать, но не мог в точности сказать, что именно он увидел и узнал.

Что, если бы и впрямь существовала страна, где обитало бесчисленное множество птиц? Где каждая подстреленная птица волшебным образом производила бы по две пули, каждая из которых убивала бы еще двух птиц, а эти две мертвые птицы производили бы еще четыре пули, убивавшие других четырех птиц, которые при этом производили бы еще восемь пуль? А что, если бы эти восемь превратились в шестнадцать, а шестнадцать – в тридцать две? Что тогда?

Лео Силард внезапно почувствовал неодолимое головокружение. Светофоры закружились перед ним, стремительно множась числом, и три света превратились в девять, а девять – в восемьдесят один. Знание столкнулось с воображением, породив вихрь идей, которые, в свою очередь, высвободили больше энергии для внезапно обрушившейся на Силарда круговерти мыслей.

На светофоре загорелся другой свет. Переходя улицу, он продолжал смотреть на световые кружки. Если бы существовал элемент, который при расщеплении одним нейтроном испускал бы два нейтрона, то потребовалось бы только собрать достаточное количество этих элементов, чтобы поддерживать прирост их количества, поскольку большее число атомов расщеплялось бы большим числом нейтронов, производя новую, безграничную энергию по мере того, как нейтроны продолжали бы множиться.

Идея ядерной цепной реакции прежде никому не приходила в голову.

8

Идея ядерной цепной реакции стала лишь отправной точкой открытий, сделанных Лео Силардом, когда на светофоре сменился свет. Если ядерная цепная реакция возможна, то стало бы возможным и получение атомной энергии в промышленных масштабах. И если возможна атомная энергия, то и атомная бомба тоже возможна. Но этим его озарение не ограничивалось, поскольку оно было одновременно теоретическим и политическим, одновременно восторженным и мучительным.

В его сознании и во вселенной возникла трещина, которая сразу же начала расширяться. То, что увидел молодой человек с совиным лицом, обнаружив, как проваливается в эту трещину, его ужаснуло. Художественный вымысел перед светофором на Саутгемптон-роу превратился в физику, а физика – в будущее, и он вглядывался в это будущее, которое представлялось ему бездной, существующей до рождения и после смерти, забвением в начале и конце человеческого сознания. Если было возможно создать атомную бомбу, то вполне возможно, что и Гитлер смог бы ее создать и, учитывая превосходство Германии в физике, стал бы первым, кто ее создал и использовал для порабощения человечества.

В то хмурое серое утро, когда красный кружок на светофоре сменился зеленым, Лео Силард увидел то, чего до него никто другой не видел и еще долго не увидит – призрак, огромный и пугающий, которому было суждено преследовать его всю оставшуюся жизнь. И в тот миг экзистенциального ужаса он понял то, что другие, став свидетелями чудовищного взрыва в Лос-Аламосе двенадцать лет спустя[136]136
  16 июля 1945 года на полигоне близ Лос-Аламоса, в штате Нью-Мексико, произошло первое наземное испытание атомной бомбы.


[Закрыть], осознают слишком поздно: они стали смертью, разрушителями мира.

9

Через несколько месяцев после того, как Силарда посетило это видение на Рассел-сквер, он запатентовал цепную ядерную реакцию. «Зная, что это будет означать, – писал он, – а я знал, потому что читал Г. Дж. Уэллса, я не хотел, чтобы этот патент стал достоянием общественности». Он передал патент британскому Адмиралтейству, чтобы там его сохранили в тайне.

Стремясь скрыть свои ужасающие открытия, он попытался убедить выдающихся коллег-физиков, таких как Нильс Бор и итальянец Энрико Ферми, в том, что атомное оружие реально и поэтому их ядерные исследования следовало держать в секрете, чтобы нацистская Германия не получила бомбу первой. Но те проигнорировали просьбу Силарда. Его предупреждения были в равной степени восприняты как фантастическая чепуха и как оскорбление самого понятия открытого международного сотрудничества ученых умов.

Распахнув ящик Пандоры и осознавая всю степень ужасных последствий этого шага, Силард ничего не мог с собой поделать. Он все больше углублялся в исследования, пытаясь разгадать тайну атома, но никогда до конца так и не признаваясь ни себе, ни другим, что значат его исследования и куда они с неизбежностью могут привести. Работая за скудное жалованье в разных учреждениях вроде лондонской больницы Святого Варфоломея и Кембриджского университета и став, так сказать, интеллектуалом-бродягой и философом-трубадуром, принимая хвалы, когда их ему предлагали, и финансовую поддержку, когда это было возможно, но отказываясь быть связанным какими-либо обязательствами, Силард следующие пять лет пытался доказать свою гипотезу.

Однако его стремление не привлекать внимания нацистских ученых вылилось в то, что он обратился к ведущим промышленникам с просьбой финансировать его изыскания. В качестве финансовой отдачи он рекламировал коммерческое применение ядерной энергии, но отказывался предоставлять потенциальным инвесторам научные доказательства, подтверждавшие его утверждения, при этом сохраняя в секрете необходимую информацию. Когда на него пытались оказывать давление, он иногда приводил цитаты из «Освобожденного мира», говоря, что предсказания Уэллса, вероятно, окажутся более точными, чем высказывания ученых, отвергавших возможность атомной энергии. Бизнесмены, которые не горели желанием тратиться на завиральную выдумку времен эдвардианской Англии, казавшуюся им не более правдоподобной, чем машина времени, так и не собрали нужных Силарду денег.

В течение пяти лет он работал над поиском элемента, который мог бы обеспечивать цепную ядерную реакцию. Сосредоточившись поначалу на бериллии, а затем на индии, он потерпел неудачу. Его считали в лучшем случае заблуждающимся фантазером, а в худшем – ученым-мошенником. Перспективы его изысканий были, мягко говоря, неясными, поскольку, как написал ему друг и коллега-физик Фрэнсис Саймон, «есть немало людей, которые мечтают пообщаться с вами несколько дней напролет, но ни один из них не готов предложить вам работу». Не склонный прислушиваться к советам других, но очень готовый их давать, Силард к зиме 1938 года замкнулся в себе, впал в депрессию и все больше времени проводил, лежа в ванне у себя в номере нью-йоркского отеля «Кингз-краун»; он переехал в США, осознав, что мюнхенское соглашение не принесло долгосрочного мира, а превратило Европу в заложницу нацизма. В конце концов, он признал свое поражение. Он обратился в британское Адмиралтейство с просьбой снять с его патента гриф секретности.

Он не знал, что в тот же самый день немецкие ученые во главе с Отто Ганом[137]137
  Отто Ган (или Хан) – немецкий физик (1879–1968). Речь идет об эксперименте Отто Гана и Фрица Штрассмана, которые в 1938 году открыли расщепление ядра атома урана.


[Закрыть] продемонстрировали в Берлине успешную цепную ядерную реакцию с применением урана. При этом высвободилось неожиданно огромное количество энергии, а сам процесс они назвали расщеплением.

10

Лео Силард услышал эту ошеломляющую новость через месяц, в январе 1939 года, когда навещал своего друга, венгерского физика, а впоследствии нобелевского лауреата Юджина Вигнера, который лежал с желтухой в Принстонской больнице. Силард понял, что с самого начала его интуитивная догадка была верна и что цепная реакция все же возможна. Вот только его выбор элемента, доказывающий это явление, оказался неверным. «Все, что предсказывал Герберт Уэллс, – вспоминал он позже, – внезапно показалось мне реальным».

Посетившее его откровение на Рассел-сквер в 1933 году могло бы стать еще одной его удивительной догадкой, сделанной слишком рано, и из-за стремления Силарда сохранить ее в тайне, возможно, оказалось бы просто очередным тупиковым решением, если бы Силард не посвятил более половины десятилетия глубокому осмыслению технологических, военных и иных аспектов своего открытия, как и политических последствий техногенной ядерной цепной реакции. И когда Вигнер сообщил Силарду о прорыве в работе с ураном, Силард, единственный в мире, сразу осознал ужасающие последствия этого прорыва.

«Ты знаешь, что означает расщепление атома? – спросил он другого своего приятеля, физика Эдварда Теллера. – Это означает создание бомб».

Силард с удвоенной силой стал убеждать коллег-ученых в необходимости соблюдения секретности. Однако еще в 1939 году почти все физики, как и Резерфорд, продолжали считать, что атомная энергия и атомные бомбы – это несбыточные фантазии и что в любом случае науке лучше всего помогает открытость границ, которые, к сожалению, начали закрываться по всей Европе. Худшие опасения Силарда быстро оправдались. 29 апреля 1939 года на секретной конференции в Берлине было принято решение о начале нацистской программы атомных исследований, запрете на экспорт немецкого урана и обеспечении поставок радия с чехословацких рудников в Третий рейх с целью создания атомной бомбы. Нацистская Германия стала первой в мире страной, которая начала активно работать над созданием ядерного оружия.

11

Стоял жаркий летний день в начале июля 1939 года, когда Альберт Эйнштейн, который провел все утро, плавая на деревянной лодчонке у берегов бухты Пеконик на Лонг-Айленде, пошел открывать дверь загородного коттеджа, одетый в подвязанные бечевкой шорты и в женские босоножки сорок третьего размера, купленные в местной лавке за отсутствием мужских сандалий нужного размера. К его удивлению, на пороге стоял не кто иной, как Лео Силард и его старый коллега по берлинским денькам Юджин Вигнер.

Оба визитера провели утомительные и чересчур долгие утренние часы, отправившись из Нью-Йорка на Лонг-Айленд на поиски своего бывшего учителя, который, как им сказали, проводил там летние каникулы, но они не располагали никакими подробностями о его местопребывании, кроме того, что он остановился в коттедже, принадлежавшем некоему д-ру Муру. Два величайших физика XX века перепутали географические названия и в итоге заплутали на южном побережье Лонг-Айленда, вместо того чтобы отправиться на север, и потратили два часа на лишний крюк, а затем убили впустую еще больше времени, покуда Силард, к тому времени ставший толстолицым мужчиной с говором почти как у Белы Лугоши[138]138
   Американский актер венгерского происхождения (1882–1956), прославился ролями в фильмах ужасов, но сильный венгерский акцент не позволял ему получать главные роли.


[Закрыть], то и дело высовывался из окна крохотного «доджа» 1936 года выпуска, за рулем которого сидел Вигнер, и расспрашивал местных отдыхающих, где им найти коттедж д-ра Мура.

Никто понятия не имел.

Наконец, сочтя, что любой ребенок знал, кто такой Эйнштейн, Силард спросил мальчугана с удочкой, не знает ли он, где обитает великий физик.

Мальчуган знал.

И вот трое мужчин сидели на крыльце коттеджа д-ра Мура, потягивая чай со льдом и обсуждая последние открытия немцев в области изучения атома, собственные эксперименты и расчеты, а также с тревогой говорили о том, что эти открытия могут лечь в основу создания атомной бомбы. Эйнштейн, который уже несколько лет не следил за атомными исследованиями, был потрясен. Будучи убежденным пацифистом, он усматривал чрезвычайную опасность, которая могла исходить от нацистской Германии, ставшей обладательницей ядерного оружия.

Они договорились, что Эйнштейн подпишет письмо, которое будет лично вручено через посредника президенту Рузвельту; в этом письме он предупредит американского президента о грозящей миру опасности и попросит его поддержать исследования по созданию атомной бомбы. Это письмо в основном было написано Силардом, и, как позже сказал Эйнштейн, сам он «на самом деле был всего лишь почтовым ящиком» для своего бывшего студента. В письме указывалось, что нацистская Германия уже добилась поставок урана из Чехословакии, а немецкие исследователи повторяли американские работы по урану. В письме содержалось предупреждение о «чрезвычайно мощных бомбах нового типа», одна из которых, «доставленная на борту корабля и взорванная в порту, вполне способна уничтожить весь порт вместе с прилегающей к нему территорией». В письме содержался призыв к американскому правительству предпринять «срочные меры».

Рузвельта удалось убедить. В октябре 1939 года правительство США санкционировало исследования с целью разработки атомной бомбы, что позднее произошло в рамках исторического Манхэттенского проекта.

12

На протяжении всей войны Силард имел авторитетный, а порой и решающий голос в ходе работ над атомной бомбой. Хотя всю свою энергию он направлял на то, чтобы победить нацистов и не дать им стать первыми создателями атомной бомбы, его усилия наталкивались на помехи, создаваемые официальными лицами. Независимость его мышления и научного подхода приводили в ярость генерала Лесли Гроувза[139]139
   Генерал-лейтенант армии США (1896–1970), военный руководитель программы по созданию ядерного оружия.


[Закрыть], дородного мужчину с бычьей внешностью, назначенного ответственным за Манхэттенский проект и названного одним из его коллег-офицеров «самым отъявленным сукиным сыном, кого я когда-либо встречал в своей жизни, но и одного из самых способных». Гроувз терпеть не мог Лео Силарда. «У меня нет предубеждений, – говорил Гроувз в свое оправдание. – Мне не нравятся некоторые евреи, и мне не нравятся некоторые их известные черты, но у меня нет предубеждений». Он заметил, что, если бы США были «такой страной, как Германия», «мы бы сразу нашли дюжину ученых, кого надо было бы расстрелять. И еще дюжину мы могли бы расстрелять по причине их подозрительного поведения или беспечности». Если бы Гроувзу позволили составить список кандидатов на казнь, Лео Силард почти наверняка оказался бы в нем первым. Гроувз безуспешно добивался интернирования Силарда на время войны, поручил ФБР вести за Силардом слежку и расследовать его деятельность. Агенты, со своей стороны, описывали Силарда как мужчину, «склонного к некоторой рассеянности и эксцентричности… [он] выходит на улицу без пальто или шляпы и часто озирается по сторонам, как будто высматривает кого-то или не знает в точности, куда ему нужно идти».

Бывали моменты, когда за тем, как Силард завтракал в закусочной, наблюдало сразу до шести агентов. Силард сравнивал методы Гроувза с нацистскими, но относился к докучливым неудобствам вполне добродушно, то предлагая несчастным «топтунам» кофе, то приглашая их в свое такси, то даже протягивая им зонтик, когда на улице шел дождь.

Несмотря на преследования Гроувза, Силард продолжал свою работу. Важнейшим шагом в разработке атомной бомбы было создание ядерного реактора. Для достижения успеха требовалось вещество, известное как замедлитель, которое убавляло бы скорость нейтронов, чтобы они ударялись о достаточное количество близлежащих атомов урана и вызывали цепную ядерную реакцию. Силард обнаружил – по своему обыкновению, не в лаборатории, а за обедом в беседе с какими-то подрядчиками, – что графит промышленного качества содержит бор. Силард знал, что бор имел способность поглощать нейтроны, тем самым блокируя цепную реакцию.

2 декабря 1942 года в ядерном реакторе, построенном Силардом и Ферми, который к тому моменту уже стал лауреатом Нобелевской премии, на площадке для игры в сквош под трибунами футбольного поля Стэгг-Филд Чикагского университета, состоялась первая в истории ядерная цепная реакция – при этом был использован, по проницательной наводке Силарда, высокоочищенный графит. «Там собралось много народу, и когда люди разошлись, мы с Ферми остались одни, – писал позже Силард. – Я пожал Ферми руку и сказал, что, по моему мнению, этот день войдет в историю человечества как черный день. Я прекрасно осознавал грозящую опасность. Не потому, что я такой мудрый, а потому, что я прочитал книгу Герберта Уэллса “Освобожденный мир”».

13

Неутомимая склонность Силарда к самоцензуре в области атомных исследований тоже наконец принесла свои плоды. Ученые нарушали давнюю традицию и больше не публиковали в открытых источниках статьи на эту тему, тем самым лишая нацистских ученых информации о важнейших достижениях, которая в существенной мере помогла бы им создать свою атомную бомбу.

Не обладая этими знаниями, не имея своего Силарда и потому не зная о проблеме загрязнения бором, немецкие ученые в январе 1940 года сделали ошибочный вывод о том, что графит не может действовать в качестве замедлителя. Вместо этого немцы перешли к использованию тяжелой воды – гораздо более редкого вещества, которое требовало тщательного электролиза, чтобы выделить его из обычной воды. Основным источником тяжелой воды в Европе была норвежская гидроэлектростанция Веморк[140]140
   В 1934 году на гидроэлектростанции Веморк, ставшей заводом компании «Норск гидро» была построена первая промышленная установка, способная производить тяжелую воду.


[Закрыть], которую союзникам удалось вывести из строя с помощью партизанских диверсий и авиаударов. В результате немцам так и не удалось создать действующий ядерный реактор. Еще до безоговорочной капитуляции Германии в мае 1945 года стало ясно, что нацисты не располагали ядерным оружием. Целью для атомной бомбы теперь должна была стать Япония, которая, как знали в Соединенных Штатах, не имела технической возможности создать свою атомную бомбу.

И тогда исчез сам смысл поддержки Силардом идеи создания бомбы. Позже Эйнштейн признался, что никогда бы не подписал свое знаменитое письмо Рузвельту, если бы знал, что у немцев не было атомной бомбы. Столкнувшись с неизбежным наступлением ядерной эры, за что он нес огромную ответственность – этой несбыточной фантазии, которую он помог превратить в реальность, – Силард опасался, что, если не предпринять немедленных шагов, впереди маячил приход новой эры варварства.