Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 118 (всего у книги 344 страниц)

Я и не распространялась. Долгое время я слушалась тебя во всем.

Помню, как рассматривала фотографию Куки и Каддлса. Они и правда выглядели счастливыми, вскинув руки в незнакомом жесте.

– Что он означает? – спросила я тебя.

– Если это не поднятый вверх большой палец или знак победы, то понятия не имею.

– Расслабься, – сказал отец. – На Гавайях все так делают. – Он поднял мизинец и большой палец вверх, слегка покрутив запястьем. Я повторила жест, и отец ласково щелкнул меня по носу. Заметив, что ты смотришь на нас, я инстинктивно отодвинулась. Мне было известно, что ты собираешь в копилку вот такие счастливые моменты, чтобы позже использовать их в качестве аргумента, почему мы не можем от него уехать.

Но вдруг теперь, с появлением Гавайев на горизонте, отец тоже научится расслабляться, вести ненапряжный образ жизни и больше никогда не бить жену? В последнее время дела пошли хуже. Он перестал выпускать тебя из дома. Запретил работать официанткой. Был убежден, что ты спишь с горцами, с парнями на автозаправке, с несуществующими мужчинами, созданными его воображением. Он покрывал твое тело темным цветением роз. По утрам ты кашляла кровью. Но Гавайи… в таком прекрасном месте все будет по-другому.

* * *

Как только перевод подтвердили, ты изо всех сил старалась получить жилье на нижних этажах, как можно ближе к земле, но отец был одержим видами. Чем выше, тем лучше, сказал он по телефону отделу кадров; устроит такое же размещение, как у Каддлсов. Ты перезвонила кадровикам, когда отец отправился праздновать в бар, и просила, а потом умоляла, чтобы вас не селили в высотке. Прикрывалась тем, что у тебя ребенок. «Разве вы не слышали песню “Слезы на небесах”? Сын Клэптона выпал из окна. Это может случиться с любым малышом».

На первый этаж, сказала мне ты, можно с легкостью закатить каталку, на первом этаже снаружи есть пешеходное движение: люди, которые услышат крики. Лишняя причина не затевать драку. Вероятность общественного вмешательства, как ты выразилась. Как будто нахождение на публике могло защитить нас! В горах, можно сказать, не было никакого общественного вмешательства, хотя мы все же учитывали его, собираясь появиться в публичных местах вместе с отцом. Но какое уж там общество, если мы проводили день на озере или решали перекусить в дорожной закусочной. Ты искренне считала, что отец одержим демоном. Что ему самому насилие не присуще. И он всецело одобрял идею, будто его злость приходит извне и все мы обязаны бороться с ней до победного конца. Он даже согласился пойти к целительнице, прежде чем мы отправимся на Гавайи, чтобы навсегда избавиться от своего темного попутчика, оставить его позади, в Калифорнии.

Мы ждали отца возле трейлера целительницы, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Ты бросала на меня долгие взгляды каждые несколько минут, скрестив пальцы. Несколько раз мне показалось, что я слышала, как у отца вырвалось рыдание. Мы надели чистые сарафаны в этот благословенный день его преображения, ты даже позволила мне слегка подкрасить губы твоей помадой. Если все пройдет хорошо, сказала ты, все вместе поедем в мексиканский ресторанчик во Фресно. Я смогу заказать орчату. А еще ты слышала, будто там подают жареное мороженое.

Но отец вышел с перекошенным от злости лицом: «Еще одна чокнутая баба, которая несет чушь».

Ты потрусила за ним к машине, точно побитая собака, но я будто приклеилась к трейлеру. А если я просто не пойду? Может, просто юркнуть в трейлер к целительнице? Забыть тебя, оставить наедине с ним. Вдруг ты не заметишь, что я не села в машину, и вы уедете без меня?

Женщина-целительница настороженно выглянула из своего окошка. Она меня не увидела, не спасла. Вместо этого устремила взгляд на машину отца, коснулась пальцами виска и закрыла глаза. Что это было, проклятие или благословение?

Где бы я ни находилась, одиночество всегда было при мне. Я и сейчас его чувствую, словно пережитое создало барьер между мной и живым миром, и я ничего не могу поделать: не придумали еще витаминных добавок или медитаций с образом внутреннего ребенка, которым хватило бы силы и глубины обрушить этот барьер. Впрочем, я не оставляю попыток. Но в тот день сдалась и села в машину.

Отец открыл бардачок, достал пистолет и приставил к своей голове.

– Хочешь, чтобы я это сделал? Признай, что хочешь, Альма!

Так продолжалось некоторое время, ты умоляла его убрать пистолет, я скорчилась на полу между сиденьями, как ты меня научила. Наконец он положил пистолет на колени и рванул окольными дорогами домой.

– Что случилось? – спросила я тебя позже тем же вечером, после того как отец сбежал в «Баржу», чтобы напиться.

– Ясно что, – сказала ты, осторожно ощупывая новую рану на лице, – целительница оказалась мошенницей.

Несколько дней ты пролежала в постели, пока отец спокойно собирал наши вещи.

– Гавайи, – повторял он назидательным тоном, пока я наблюдала, как он обертывает пузырчатой пленкой дешевую посуду, которую обычно бил без счета. – На Гавайях все будет по-другому.

* * *

В первый раз, когда мы вошли в квартиру на тридцать третьем этаже многоквартирного небоскреба «Лани» – «небеса» по-гавайски, – я ожидала, что облака залетят к нам в окно. Ты мерила шагами новые комнаты и повторяла:

– На такой высоте меня укачивает от морской болезни.

– Нет, – поправила я тебя, пытаясь охватить взглядом необъятную синеву, – тебя укачивает от небесной болезни.

Это была простенькая квартира, застрявшая в семидесятых; на полу ковер с местами вытертым ворсом, кое-где закапанным свечным воском, склеившим шерстинки. Отец влюбился в нее мгновенно. Он выкурил сигарету на ланаи, прислонившись к бетонному, ему по пояс парапету и наслаждаясь видом на море, точь-в-точь как на фотографии Каддлса, и не обращая никакого внимания на высоту, которая заставляла наши внутренности сжиматься. Он то и дело целовал тебя в макушку, все грехи Калифорнии были забыты. Крутил одну и ту же песню снова и снова, пока уговаривал две упаковки по шесть банок пива: «Не говори моему сердцу, моему больному, разбитому сердцу…» – перематывал назад и включал заново, кружа меня по комнате. Он так широко улыбался, что я увидела блеск его задних золотых коронок, когда он сказал:

– Это рай.

Даже ты не могла этого отрицать: несмотря на высокий этаж, ты была полна надежд.

* * *

В день первой рабочей смены отца ты сказала ему, что мы останемся дома и займемся уборкой, но он был в хорошем настроении и разрешил исследовать окрестности, если появится такое желание. У тебя уже было назначено на следующий день собеседование в сети ресторанов «Мари Каллендер», где сказали, что в случае приема на работу тебе полагается один бесплатный пирог в неделю. Отец, конечно, не хотел, чтобы ты работала, но, поскольку он регулярно оставлял всю зарплату в баре, мы нуждались в каждом центе, который могли получить. Дневная работа в «нищебродской столовке», как он обозвал ресторан, где подают домашние пироги, представляла, с его точки зрения, низкий уровень угрозы и позволяла тебе чем-то заняться, пока я была в школе. Я еще не успела прийти в себя, переполненная восторгом от экзотических пирогов с ки-лаймом, банановых десертов и лимонных безе, очарованная новым местом, а теперь и неожиданной возможностью его исследовать.

Отец посмотрел на меня и сказал:

– Присматривай за матерью.

Вот тогда-то и произошел сдвиг в наших отношениях, небольшой, но ощутимый: на Гавайях он впервые увидел меня по-другому. Возможно, как равную, как новую надежную опору в нашей дисфункциональной, будто колченогая табуретка, семье. В тот момент я восприняла это как позитивный знак.

На пляж, на пляж, умоляла я тебя, но ты сказала, что для нас важнее сначала заручиться поддержкой общественности, пройтись по этажам, познакомиться с соседями. Если они будут нас знать, то, возможно, позже почувствуют себя обязанными позвать на помощь, если что-то случится. И если нам повезет, сказала ты, рядом найдется другая женщина, которая действительно сможет выступить на нашей стороне, если дела пойдут совсем плохо.

– Будем надеяться на мать-одиночку, – сказала ты. Мы шли держась за руки, как часто делали, когда отца не было рядом.

– Почему именно мать-одиночку? – спросила я.

– Частично причиной того, что в Калифорнии было так плохо, стало почти полное отсутствие поблизости других матерей. Матери без мужей способны воспринимать вещи по-другому. Они могут горы свернуть.

Шугар-Куки жила в другом высотном здании на той же улице, и это как раз было к лучшему.

– Не возьмусь утверждать, что все жены шахтеров – дуры. Но конкретно эта, – ты указала на себя, – что ж, ей уже ничем не поможешь.

Мне нравилось, когда ты так говорила. Рядом с отцом ты чаще всего вела себя тихо, со всем соглашалась и была готова подстроиться под любое мнение, которое он высказывал по определенной теме. Но когда мы были одни, я могла видеть тебя настоящую, с присущими тебе задором, юмором и хитростью. Проблеск того, какой ты могла бы быть, если бы не он. Свойства характера, которые, вероятно, и заставили его изначально в тебя влюбиться.

Мы еще раз окинули взглядом тридцать второй этаж и уже направлялись к лестнице, чтобы спуститься на тридцать первый, когда из одной квартиры вышла женщина. Ты ткнула меня под ребра.

– Давай, – прошипела ты.

Я подбежала к соседке в своем махровом фиолетовом платьице и выпалила:

– Привет! Меня зовут Калла Лили. А вас?

Ты догнала меня и, притворно запыхавшись, начала извиняться:

– О боже, простите, она у меня такая общительная. Мы не хотели вас беспокоить. – Ты представила нас, объяснила, что мы только что приехали из Калифорнии и пока никого здесь не знаем. Женщина была крошечной; платье-мешок до щиколоток с развевающимися рукавами, идеальная осанка, тонкие темные волосы длиной до плеч отрезаны будто по линеечке, и такая же геометрически правильная короткая челка. Пока я смотрела на нее, в голове промелькнуло: «болезнь». Она оглядела тебя, твои калифорнийские синяки, которые к тому времени пожелтели, а тот, что на щеке, и вовсе стал еле заметен, но я могла поклясться, что его она тоже засекла. На протяжении разговора взгляд ее нервно метался от двери в квартиру к дверям лифта.

– Она скоро проснется, – сказала соседка. – Мне нужно успеть сделать покупки.

– О, младенец? – спросила ты.

– Все равно что младенец. – Она посмотрела на меня. – Но нет. На самом деле дочка, пожалуй, примерно твоего возраста. Сколько тебе лет?

В горах у меня было немного друзей. Мне не разрешалось заходить к кому-нибудь домой поиграть после школы, потому что отец был убежден, что «вокруг слишком много чокнутых». И к нам домой никому не разрешали приходить по той же причине: потому что мой отец тоже был чокнутым. Но на Гавайях, пообещал он, если я буду хорошо себя вести, мне дадут больше свободы. Мысль о том, что под нами живет девочка моего возраста, взволновала меня: место, куда можно пойти, где спрятаться, другой человек, с которым можно сравнить взгляд на мир.

– Десять, – ответила я.

– Да, моей дочери тоже десять. Почти одиннадцать. Но, в отличие от тебя, она нездорова. Забота о ней – единственная миссия, которую богиня возложила на меня, и я намерена исполнить ее.

– А что с вашей дочкой? – спросила я вслух, а про себя подумала: «Какая еще богиня?», но решила оставить выяснения до другого раза.

Женщина напряглась, словно приготовилась сразиться с сильным порывом ветра.

– Вообще-то, это очень личный вопрос.

– Простите, мне так… – начала ты, но соседка продолжила говорить.

– Она очень больной ребенок. У нее слабый иммунитет, и она родилась с редкой – ну то есть о-о-очень редкой – болезнью, которая вызывает внутренние поражения, из-за чего у нее нарушено нормальное функционирование почти всех жизненно важных органов.

Ты прижала руку к сердцу.

– Ох, бедняжка!

– А как насчет меня? Моей жизни, каждую секунду. Это такая ответственность.

– Ни одна мать не должна видеть, как ее ребенок страдает, – сказала ты. – Не представляю, сколько вам пришлось пережить. Вы просто ангел.

Женщина немного расслабилась и сжала тебе руку. Ты положила свою ладонь поверх ее и слегка похлопала. Она была ниже ростом, но, задрав голову, заглянула тебе прямо в глаза.

– Видите, – сказала она, – вы понимаете, с чем нам, женщинам, приходится сталкиваться.

Мне не нравилось растущее напряжение. Черт, я просто хотела пойти на пляж с другим ребенком.

– А она может играть? – влезла я. Ну насколько она может быть больна, в самом-то деле? Мне хотелось завести подругу. Я уже все решила.

– Дорогая, – сказала ты мне, – мы ведь даже не знаем, как зовут эту милую женщину. Простите, у Каллы Лили столько энергии.

Женщина окинула меня взглядом.

– Я Кристина, – наконец сказала она. – Недавно переносила вирусные заболевания?

– Я никогда не болею, – возразила я и поняла, что отчасти это правда. Когда мне было болеть рядом с такими родителями?

Ты была заворожена этой новой женщиной. Нервная и резкая, она все же – думаю, ты тоже тогда это почувствовала – ощущалась родной до мозга костей. Я чувствовала, как ее дочь тянется ко мне из-за закрытой двери. Мы все видели смерть, но ходили среди живых.

Кристина улыбнулась, обнажив зубы с синеватым отливом. Она вытащила емкость с темной жидкостью из корзины для покупок, встряхнула, а затем сделала большой глоток. Ты не пила с тех пор, как мы высадились на острове, потому что дала мне обещание, что будешь сохранять бдительность и ясность ума. Ты уставилась на напиток. Я молилась, чтобы это оказалось не вино, чтобы новая знакомая не была пьяницей.

– Виноградный сок, – пояснила она, глядя на меня. – Я его просто обожаю. Никак не могу напиться вволю. Он дает мне необходимый прилив сил, чтобы заботиться о дочке.

– Что ж, нам всем время от времени требуется небольшая подзарядка, – сказала ты.

– У тебя есть мужчина? – спросила Кристина. – Держу пари, что да, у такой-то красотки. Таких не бросают. И ты! – Она ухватила меня за подбородок липкой рукой. – Ты похожа на кого-то, но точно не на свою маму. Наверное, вылитый папаша. Наверняка он тоже красавчик. Но настоящий вопрос в том, – произнесла она, снова оглядываясь на свою дверь, – хороший ли он человек. Хорошие мужчины редкость. В природе почти не встречаются. Большинство женщин спят с врагом. Так как? Он хороший? – Она почему-то посмотрела на меня. Я повернулась к тебе. Не хотела испортить момент.

– Нет, – сказала ты и храбро улыбнулась. – Он не такой.

После этого Кристина стала твоей лучшей подругой. А ее дочь, девочка за дверью, – моей.

Глава 6

Я сидела на смотровом столе в гинекологической клинике и объясняла свою неотложную проблему женщине, которая когда-то пальцами раздвинула мне шейку матки, когда я застряла на раскрытии в восемь сантиметров с Новой; женщине, которая держала на руках Ларка в первые секунды его жизни и сочла, что цвет его кожи выглядит слишком «сумеречным», после чего ему назначили кислород, потому что он вдохнул меконий; она похлопывала меня по спине, когда я звала тебя, проходя через схватки.

Я говорила с ней особым кодом, сосредоточившись на главном – ощущениях в моем физическом теле, – и надеялась, что она сможет расшифровать, о чем речь на самом деле: глубокий колодец, в котором так долго хранилась сдерживаемая ярость, направленная на каждого мужчину, который избил или убил женщину и остался безнаказанным, наконец переполнился. Даже мой отец не получил должного наказания, хотя был убит. Да и был ли он убит? Думаю, этот вопрос требует нового ответа.

Но я в любом случае не верю, что мой отец, падая, думал: «Что я натворил?» Нет, он думал: «Что она натворила?»

Акушерка заняла роль пассивного слушателя, пока я описывала новые навязчивые мысли, свои бессонные ночи, возросший в разы страх случайного отравления и болезни. Как буквально накануне вечером я собрала с магнитного держателя над кухонной стойкой все ножи и засунула глубоко в ящик стола.

– Слишком легкая добыча, – объяснила я свои действия мужу, когда он меня застукал.

– Для кого? – спросил он.

– Твой оптимизм ко многому обязывает.

Ты знала, что ножи нужно держать подальше, а не развешивать по стенам, как украшения, чтобы отец мог схватить их в любой момент. Ты обклеила пенопластом углы каждого стола, как будто по дому у нас вечно бегал малыш, склонный биться головой обо все подряд. У нас была разработана целая система мер безопасности, и после прочтения твоего письма память о ней вернулась ко мне. Память о том, какой глубокий смысл кроется в защите себя от насилия. От себя самой.

Акушерке я об этом, конечно, не рассказала.

– Похоже, на вас «очки смерти», – заметила она. – Я часто вижу такое в послеродовой период: знаете ли, рождение новой жизни всегда неразрывно связано с осознанием, что эта жизнь когда-нибудь закончится. Мы действительно в каком-то смысле рожаем маленькие бомбы с часовым механизмом, верно?

– Очки все еще действуют после отлучения от груди? – спросила я.

– Очки всегда на месте, мы просто обманываем себя, полагая, что мы их не носим. – Непринужденная легкость, с которой она говорила, начинала действовать мне на нервы.

– Дело в том, что сейчас физически неподходящее время, чтобы мой организм этим занимался, – сказала я. – Впереди много дел, и мне действительно нужно сосредоточиться. Как я могу это остановить и снять метафорические очки? Я имею в виду, наверняка ведь не все постоянно их носят. А значит, что-то можно сделать. – «Порекомендуй мне гребаные нужные травы!» Я забыла упомянуть, но до того, как прийти на прием, я попыталась выяснить, не захочет ли Ларк вернуться к кормлению грудью. Мы могли бы растянуть процесс на полгодика, стабилизировать мои сходящие с ума гормоны, а потом я бы окончательно отлучила его от груди, когда все вернется в норму. Как бы не так! Очевидно, за одну ночь, как по волшебству, сын сроднился со своей новой чашкой для больших деток, а Нова научила его наливать в нее молоко из холодильника.

Акушерка скрестила руки на груди.

– Может быть, вы слишком много об этом думаете. С нашими телами постоянно происходят безумные вещи.

Я вспомнила книжку «Сумасбродная среда», которую читала детям не меньше тысячи раз, и представила, как однажды, проснувшись с утра, они найдут не свои ботинки на стене, а столкнутся со мной, их матерью, у которой сиськи будут расти на спине, а еще одна – на лбу, а сама я буду лихорадочно собирать по всему дому острые предметы. «Глазки закрывай, и сумасбродная среда скоро закончится».

– Говорите, безумные?

– Ну конечно, ваше тело меняется каждую секунду. Это значит, что оно может выйти из равновесия, а затем так же его восстановить. Можете попить травяные сборы.

– Да! Я так и подумала, что нужно попить какие-нибудь травы. Но какие именно, не подскажете? Их ведь много.

– Хм, – протянула она. – Может, стоит попробовать травяные чаи, ромашковый например.

Да она издевается.

– Боюсь, мне требуется что-то покрепче ромашки.

– Покрепче ромашки? Это чудесный чай.

– Я скорее думала, скажем так, о растительном аналоге валиума. Или вроде того.

Она защелкала мышкой, пытаясь, как я надеялась, найти в компьютере вариант, который искупит ее вину за предложение ромашки.

– Можете оставить отметки у меня в карте на конкретные препараты, – подбодрила я ее. – Ну, знаете, ссылки.

Она перестала щелкать.

– А вы пробовали китайскую медицину?

– Мне нужно средство, которое заставит меня почувствовать себя лучше сразу, в смысле немедленно.

– Как насчет небольшой дозы ксанакса?

– Я не могу допустить такого уровня вмешательства, если меня даже передозировка магния пугает. Черт, да я и слишком горячую ванну не принимаю, потому что боюсь заработать сердечный приступ, захлебнуться и утонуть!

Акушер встала со стула.

– Тогда попробуйте увеличить количество оргазмов. Своего рода бомбардировка любовью.

Бомбардировка любовью. Откуда-то я знала этот термин. «Оставайся в настоящем моменте, Клов». Я глубоко вздохнула с раздражением.

– Разве такого не случалось в вашей практике? Разве другие женщины не приходят сюда и не спрашивают, что, черт возьми, с ними происходит? Молоко перегорает, а они слетают с катушек. И начинают вспоминать случаи из детства, всякую фигню, которая давным-давно не имеет значения. (И в самый неподходящий момент, после многих лет молчания, получают письмо от матери, грозящее разрушить всю жизнь, которую им удалось построить.)

– За исключением обязательного визита спустя шесть недель после родов мы обычно не наблюдаем мамочек. На самом деле я решила, что вы записались на прием, потому что снова забеременели.

– А вы не думаете, что стоило бы назначать молодым мамам дополнительное обследование спустя, скажем, два года просто с целью убедиться, что они не бродят вдоль шоссе, толкая перед собой пустую коляску?

Теперь уже разозлилась врач.

– О каких детских воспоминаниях вы говорите? – спросила она. – У нас есть еще несколько минут, можете потратить их на обсуждение, если хотите.

За окном позади нее росло дерево. Я попыталась сосредоточиться на нем, но пышная листва слилась в зеленое пятно. Я подумала о Кристине, как не только зубы, но и кожа у нее приобрела лиловый оттенок от неумеренного поглощения виноградного сока. Как мы почти сразу, не сговариваясь, завели новое правило: спускаться этажом ниже, чтобы навестить Кристину и ее дочь Селин, когда мой отец был на работе или где-то выпивал. Мы держали там корзину, полную старой одежды, на тот случай, если неожиданно услышим его шаги над головой. Тогда мы могли броситься домой, притворившись, будто спускались в прачечную.

– Я назвала ее в честь величайшей певицы всех времен, – объявила Кристина, когда представляла нам Селин, вывозя ее в гостиную в специальном кресле. Кресло было розовым, даже фурнитуру украшали сверкающие наклейки с фантастическими зверушками Лизы Фрэнк.

– Величайшая – это Уитни, – возразила ты, – но мы очень рады познакомиться с Селин.

Кожа девочки уже некоторое время не видела солнечного света; она была почти серой. Но дочка соседки оживилась, увидев меня.

– Тебе нравится Джерри Спрингер? – спросила она, включив телевизор. Я оглянулась на тебя, чтобы попросить разрешения, но вы уже смеялись с Кристиной, глубоко погруженные в спор, кто лучше, Хьюстон или Дион, и я устроилась перед огромным экраном, занимавшим бо́льшую часть стены, с этой девочкой, которая, хоть и была моего возраста, выглядела на несколько лет младше, если судить по размерам.

Ее мечтательный взгляд скользнул по мне, затем снова вернулся к экрану.

– Однажды я буду вести это шоу, – сказала Селин с благоговением, как будто торжественно пообещала вылечить ту самую болезнь, которая ее мучила. На экране коротышка, который едва доходил Джерри до пояса, взобрался на женщину с силиконовыми сиськами, каждая размером с медовую дыню. – Джерри умрет естественной смертью, и я стану новой ведущей.

– У тебя много друзей? – спросила я как дура.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

– Только ты.

Прежде мне не случалось видеть по-настоящему больного ребенка. Теперь я понимала, почему Селин не может пойти на пляж. Я встала.

– Хочется чего-нибудь холодненького, – пробормотала я, чувствуя, что готова задохнуться. Я уже любила ее, уже чувствовала всю силу ее желания стать звездой ток-шоу и болезненный факт, что мечта Селин, скорее всего, никогда не осуществится. На кухне я открыла морозильник, который был набит поленьями замороженного виноградного сока. И сейчас, сидя в кабинете акушерки, я почти слышала, как деревянная ложка Кристины стучит о стенки стеклянного кувшина, пока она размешивает свежую порцию сока.

– А как у вас сейчас с циклом? – спросила акушерка, но я все еще была на Гавайях в свои тринадцать, в ванной Кристины, которая выглядела точь-в-точь как наша, только у них все было розовое, вплоть до ватных дисков, и когда начались мои первые месячные, я подтиралась, сидя на унитазе, и увидела кровь на бумаге. Я закричала: «Пришли!» Вы с Кристиной дружно сунулись в двери, сзади Селин, зажатая в своем кресле. Кристина посоветовала мне использовать только прокладки, чтобы я могла наглядно видеть качество крови и следить за здоровьем, не говоря уже о том, что так проще избежать токсического шока от тампонов, и вы все наблюдали, как я прилепила первую прокладку к нижнему белью. Начало менструации было отмечено шоколадным тортом из пекарни «Мари Каллендер» после твоей вечерней смены, но когда несколько дней спустя у Селин тоже, как ни удивительно, начались месячные, Кристина пришла в настоящую ярость.

– Если вас изнасилуют, – злилась она, меряя шагами свою маленькую кухню и размахивая деревянной ложкой, – теперь вы с Селин можете забеременеть от насильника. И ты-то, по крайней мере, можешь хотя бы попытаться защититься! Но Селин – нет. Вот зачем ей месячные? Она истощена. Она и так на пороге смерти, а теперь ее могут изнасиловать и она понесет? – Кристина посмотрела в потолок и воззвала к богине: – Ты продолжаешь бросать мне вызов за вызовом, не так ли?

Ты попыталась утешить подругу и возразила:

– Но разве это не хороший знак? Что у нее пошли месячные. Может быть, Селин приходит в норму?

– Она не приходит в норму, – отрезала Кристина. – Чудо, что она прожила так долго. Разве ты не видишь? Все медицинские исследования проводят на мужчинах. Да что они могут знать о моей дочери? Мне приходится биться одной, Альма. – Кристина повернулась ко мне: – Никто не верит женщинам. Тебе не поверят, если ты скажешь, что больна, не поверят, если скажешь, что тебя изнасиловали. Черт, да просто посмотри на свою мать! – Она схватила меня за плечо. – Я видела, как полиция приходила и уходила. Ты думаешь, они не в курсе, как твой подонок-отец с ней обращается? И ничего! У тебя будут синяки по всему телу, а они скажут: «Наверное, она его сама спровоцировала». И теперь Селин ждет то же самое обращение, что и всех нас. И когда у нее немного вырастут сиськи, а я отведу ее к врачу, он тоже сможет их пощупать.

– Прекрати, ради бога, – поморщилась ты. – Ты пугаешь детей. Девочки, с вами все совершенно нормально.

– Совершенно нормально, – передразнила Кристина высоким, насмешливым голосом. Она часто распалялась, вдалбливая нам в головы, что наша главная задача как женщин заключается в борьбе с системой, которая нас подавляет, но после начала наших месячных лекций стало на порядок больше, и в то же самое время внутри нас вспыхнуло новое осознание собственной приближающейся женственности.

Мы с Селин начали обмениваться записями в блокноте на спирали: размышлениями о наших матерях, о том, что с ними не так, и клятвами, что в один прекрасный день мы всё будем делать по-другому, не как они. Я гадала, грозит ли увлечение феминизмом тем, что я превращусь в подобие Кристины, запертой в четырех стенах высотки в самом красивом месте мира с задернутыми шторами, закрывающими открыточный вид на море, а Селин задавалась вопросом, не станет ли она такой же, как ты: красивой, но сломленной, памятником нереализованному потенциалу. Я в ответ корябала в блокноте, что не считаю тебя настоящей феминисткой, иначе ты давно ушла бы от отца, но Селин придерживалась иного мнения. По ее мнению, было нечто доблестное в твоем нежелании поставить на муже крест, нечто смелое и романтичное. Меня это возмущало.

Кристина все не останавливалась, и ты протянула руку и сжала ладошку Селин, не мою. Потом кто-то убавил звук в телевизоре, и рациональный голос Джерри Спрингера умолк, а тела девушек, смазанные маслом, всё скользили и скользили бесшумно по надувному рингу в яростной борьбе за своего мужчину.

– Ты – последний человек, которого нашим девочкам стоит слушать, – продолжала орать Кристина. – Женщина, которая растратила свою красоту, свой талант, губит собственную дочь – и все ради служения человеку, которого якобы любит! Но ты его не любишь. Тебе просто нравится быть жертвой.

Селин вытерла слезы. Я заволновалась, что теперь мы больше не сможем приходить к ним, лишимся секретного женского клуба, о котором отец ничего не знает. Но после того дня отношения между нами четырьмя лишь углубились, и, хотя споры случались еженедельно, когда Кристина ругала тебя, ты в основном соглашалась: «Знаю, я тоже больна», – но я могла честно сказать: выложить все карты на стол было огромным облегчением. Отношения с отцом становились все хуже, но меня захватил горизонт новых возможностей – и я менялась, тогда как ты оставалась прежней.

Мы с Кристиной начали говорить о тебе, когда оказывались наедине: Селин дремала, а ты была на работе в «Мари Каллендер». Я рассказывала ей, что отец делает с тобой и как ты постоянно оправдываешь его и винишь себя: «Мне не следовало этого говорить, я постоянно вывожу его из себя». Иногда мне казалось, что ты сознательно провоцируешь его и становишься угрюмой, стоит ему развеселиться, напиваешься и пристаешь к нему: «Ну давай, ударь меня». Отец жаловался на твой алкоголический образ жизни, обвинял в том, что своим пьянством ты рушишь семью, и в то же время активно препятствовал твоим попыткам встать на путь трезвости. Каждый раз, когда приходили копы, от тебя, конечно же, несло выпивкой, и не было большего позора, чем пьяная мать. В итоге было составлено множество протоколов, в которых ты представала нарушительницей общественного покоя, а отец – сознательным гражданином, пытающимся помочь. «Алкоголизм – отвратительная болезнь», – говорил он полицейским извиняющимся тоном. Если бы я хоть раз попыталась вмешаться и защитить тебя, ты сама назвала бы меня лгуньей. Но Кристина выслушала меня. Поверила мне. Впервые кто-то увидел нашу жизнь такой, какой она была для меня, и помог облечь чувства в слова.

Селин написала в блокноте, что твоя самая большая проблема заключается в том, что тебе просто не хватает любви. Но такого не могло быть, ведь я любила тебя!

– Клов, – позвала меня акушерка.

Я моргнула, пытаясь сфокусироваться на ее круглых очках, и пробормотала:

– У каждого в жизни полно всего. Трудностей, тяжелых моментов, травм, чего-то еще. Любой так или иначе травмирован. Я не уникальна.

– Я, например, не считаю себя травмированной, – тихо сказала она. – И знаю много женщин, которые не стали бы описывать себя таким образом.

– А как они себя описали бы: мать, сестра, жена, воительница? Послушайте, раньше у меня все было хорошо. Я просто хочу, чтобы гормоны вернулись к прежнему балансу.

– Вы можете расспросить специалистов по лактации о подобных проблемах. Они эксперты по части грудного вскармливания. Оно ведь представляет собой целую область акушерства и гинекологии.

– А вы не хотите взять у меня кровь? Проверить уровень гемоглобина.