Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 166 (всего у книги 344 страниц)

Глава 18

Радок трижды обошел вокруг виллы, постоянно сужая круг. Он хотел убедиться, что за нею не наблюдают. В этом несовершенном мире даже охотники допускают порою ошибки. Спасибо за это Господу Богу или кому-то еще.

За виллой никто не наблюдал. Птички мирно сидели на деревьях, между двойными окнами росли бегонии. Старый кривоногий отставник мыл довоенный «даймлер». Не было ни полиции, ни СС, ни гестапо. Возле дверей не мелькали чьи бы то ни было тени. Вроде бы все безопасно. И все же, на всякий случай, Радок еще дважды прошелся по улице – по той и другой ее стороне, и только после этого решился подойти к дому номер сто восемьдесят шесть – его бывшему дому – и позвонить в дверь. Это – единственное место, которое у него еще оставалось. А фрау фон Траттен – единственный близкий ему человек во всем мире. Больше ему некуда идти. Хотя он не беспомощен, но в помощи нуждается.

Горничная не спешила открывать дверь. Радок еще дважды нажал на кнопку звонка. Несмотря на холод, он вспотел, оглядываясь через плечо на проносившиеся мимо автомобили. Ведь можно нарваться и на патруль, разъезжающий в машине по вверенной ему территории. Такое случается.

«Открывай же дверь, будь ты проклята!»

И вот она открылась. Усики у горничной стали еще заметнее. Наверное, у нее не было времени выщипывать их.

– Она одевается, – заявила горничная, не здороваясь. – Скоро мы уезжаем на похороны.

Ее лицо выражало недоверие и враждебность. «Может, она думает, что это я привел сюда команду Краля вчера? – мелькнуло у него в голове. – Нетрудно представить, в какой манере задавали свои вопросы эти молодчики из СД. Разве Фрида не говорила, что видела, как сюда заявился сам Краль? Фрида!.. Не упоминай больше этого имени! Произнеси пятьдесят раз: „Аве Мария!“, а затем, но уже сто раз, – заклинание: не верь женщинам! Не верь женщинам! Не верь женщинам!.. Фрида – сыщик!.. Фрида – двойной агент!.. Фрида – предательница!»

Горничная продолжала смотреть на него.

– Я ненадолго, – сказал он и, отодвинув ее в сторону, направился к лестнице.

Он совсем забыл, что в газетах писали, что похороны генерала назначены на сегодня.

Из горла горничной вырвался звук, похожий на рычание: она защищала свою хозяйку, защищала свою работу, защищала, наконец, себя.

В прихожей и гостиной все было перевернуто вверх дном. Фрау он нашел в спальне.

Когда он вошел, фрау фон Траттен повернулась к нему лицом. Она была в черном шелковом платье со стоячим воротником, на шее висела нитка жемчуга.

– Это они были здесь? – спросил он, глядя на валяющиеся на полу вокруг туалетного столика флакончики с духами.

– И ты еще спрашиваешь? – ответила она холодно. – Я полагаю, это ты навел их на нас.

Он закачал отрицательно головой, чувствуя, как в груди у него нарастает гнев.

– Они разыскивают меня, – произнес он и похлопал себя по карману. – Ищут вот это – документы, которые ваш муж пытался переправить за рубеж. Вы что-нибудь знаете о них?

Она повернулась к нему спиной, чтобы посмотреться в зеркало на туалетном столике и поправить жемчужное ожерелье. В зеркале ей было видно отражение его лица.

– Август не втягивал меня в такие дела. – Она снова обернулась к нему, держа все еще руки на ожерелье. Короткая нитка жемчуга, ничего показного у фрау фон Траттен. Складка кожи под подбородком, касавшаяся воротника черного платья, напомнила ему о ее возрасте. – Значит, они искали эти бумаги?

– Да. Он полагал, что их во что бы то ни стало надо вывезти из рейха. И я с ним полностью согласен.

Он смотрел ей прямо в глаза. Молчание длилось целую минуту. Из соседней комнаты слышался скрип паркета под ногами томившейся там в ожидании горничной.

– А мне какое до них дело? – произнесла она наконец. – Из-за этих бумаг убили Августа. Убили в какой-то дурацкой шпионской разборке. Он был слишком стар, чтобы играть в подобные игры, Паганини… Так чего же ты хочешь от меня?

– Помощи.

Она фыркнула. Впервые за все то время, что знал он фрау, она позволила себе столь неэлегантную форму выражения своих чувств.

– Чтобы я так же, как и он, была убита? – молвила она. – Ты не должен был сюда приходить. Порядочный человек не стал бы подвергать меня риску. Но я совсем забыла, сколь отвратительно вел ты себя в прошлом.

Это и возмутило, и рассердило его. Он схватил ее за плечи и сильно встряхнул.

– Черт побери, вы что, не понимаете, что ваша жизнь уже прошла? И жизнь прошла не только для вас, но для всех нас! Они убивают евреев! Это-то вы знаете? Они совершают их массовое убийство!

Она заткнула руками уши.

– Ложь! – выкрикнула она.

– Нет, не ложь! У меня есть доказательства. Те самые, что были у вашего мужа. Из-за них-то он и погиб. Мы должны воспрепятствовать этому, а в нашем распоряжении всего несколько дней.

Он сказал «мы». Сознательно ли произнес он это слово? Не следует ли ему более реалистично оценивать обстановку? Он же рискует жизнью ради этих документов. Чего же больше?

Он тряхнул ее еще раз.

– Вы понимаете?

– Ты хочешь уничтожить нас. Низвести нас до своего уровня. Августа, старого человека, ввели в заблуждение. Он не должен был оставлять меня одну и без всякой защиты.

– Мы все одиноки. Рождаемся одинокими и такими же умираем. Но мы не должны жить в одиночестве. Мы должны доверять друг другу. Это и есть то, что отличает нас от диких животных.

Радок слово в слово воспроизвел высказывание генерала: тот часто говорил так, когда Радок был еще мальчиком. И она узнала это изречение.

– Это только слова, – произнесла фрау фон Траттен, но чувствовалось, что она смягчилась.

– Это не просто слова. Генерал жил согласно им. И умер с ними на устах. В одиночестве.

– О, Паганини! – Женщина, внезапно прильнув к нему, зарыдала у него на груди. – Мне его так не хватает! Я все жду, вот он придет вечером и будет мне оживленно рассказывать о новых своих планах. Но нам его уже не вернуть.

– Я любил его, – сказал Радок.

Она отступила от него назад, вытирая слезы своими старческими руками.

– Я знаю. И он тоже любил тебя.

– Так почему же тогда он отослал нас отсюда?

«А зачем мне это надо знать? – спросил он тут же себя. – Может, лучше не говорить об этом? Оставить все как есть в тайниках истории? И постараться убедить ее оказать мне помощь, в которой я так нуждаюсь?»

– Я знаю, что была плохой женой для Августа. Тепличным цветком, который он взял из высшего света. А он был такой живой, такой смелый! И это пугало меня. Мы не могли иметь детей. Я считаю, что все получилось так именно из-за этого.

– Как «так»? – покачал он головой, ничего не понимая.

– Август хотел ребенка. Хотел больше всего на свете. И это было единственное, что я не могла подарить ему. Это была трагедия для него, она-то и омрачала те годы, что мы прожили вместе.

– А зачем вы говорите мне все это?

Она снова начала теребить свое жемчужное ожерелье.

– Он был очень чувственный человек. И искал любовь где мог. Твоя мать…

Уж лучше бы оставаться в темноте неведения, подумал Радок. Он хотел было остановить ее, но она безжалостно продолжала:

– В общем, она забеременела. Он понимал, какой это удар по моей гордости. Как это унизит меня. И между нами было достигнуто соглашение. Ваша семья переехала в табачную лавочку. И Август так и не увидел своего сына.

– Хельмут?.. – Радок чувствовал, как переворачивается целый мир, мир его детства. И приоткрывается тайна. – Мой брат?..

– Да, – ответила она. – Никто никогда не знал об этом, кроме нас троих: Августа, твоей матери и меня. Твоему отцу не было ничего известно об этом, и поэтому он не познал душевных мук – в этом Август был уверен. Твой отец считал, что деньги, полученные им от Августа на обзаведение табачной лавкой, были только ссудой, и до самой своей смерти не сомневался в том, что Хельмут – его сын. Твоя мать была отважная женщина. А Август поклялся мне в том, что не будет поддерживать связь ни с тобой, ни с вашей семьей после того, как вы уедете от нас.

Радоку возненавидеть бы фон Траттенов за это, но получилось так, что эта новость сделала его еще ближе к ним, и он почувствовал себя как бы членом их семьи.

– Я знаю, что Август хотел рассказать тебе обо всем, – прошептала она, поскольку была уже не в силах говорить в полный голос. – Он всегда говорил, что ты был как сын для него.

– Но настоящим сыном был Хельмут.

Короткий вздох, чуть ли не стон.

– Весть о гибели твоего брата прошлым летом где-то в просторах России едва не убила Августа. Он был сам не свой. Хотя он и не видел твоего брата, но знал, что в ком-то течет его кровь. Потеряв же сына, Август просто не хотел больше жить. А потом он съездил в Берлин, и многое переменилось. Пошли какие-то тайны, скрытные телефонные разговоры.

Того, что услышал Радок, было ему более чем достаточно. Пора переходить к делу, сказал он себе. Надо действовать быстро и решительно. Добиться от нее согласия оказать ему помощь или уходить.

– Вы поможете мне? – спросил он.

– Но это безнадежно, Паганини. Если то, что ты сказал об этих бумагах, верно, они никогда не выпустят тебя из Австрии с ними. Перекроют границы и схватят тебя.

– Вы поможете мне?

– Но это бессмысленно. Нереально. Неужели ты сам не понимаешь? Они сильнее нас. Они обладают всеми правами и властью, целое государство принадлежит им. Для них и вообще для большинства граждан рейха ты – предатель. Хуже самого последнего уголовника. Они выследят тебя и убьют. Ты этого добиваешься?

– Обратного пути уже нет, – заявил он. – Охота на меня уже началась. Вы поможете мне? У меня есть план. Он может быть осуществлен.

На губах ее промелькнуло подобие улыбки, и она, перестав трогать свое ожерелье, опустила руки.

– Ты говоришь прямо как мой Август. С таким же энтузиазмом… и с тем же оптимизмом, что отличали его в былые годы. «Он может быть осуществлен» – это же его слова. Или вот еще: «Любая цель, которой вы задаетесь, вполне достижима».

– Я не забыл того, что он говорил, – сказал Радок, вспоминая те дни.

В дверь спальни постучали.

– Мадам, – раздался голос горничной, – нам пора ехать.

– Отправимся чуть позже, Матильда. Они все равно не начнут без меня. – Это был снова высокий, уверенный голос фрау фон Траттен, столь знакомый ему по тем счастливым дням. Потом она посмотрела внимательно Радоку в лицо. – А что это за план?

– Мне нужен проводник, – ответил он. – Человек, уверенно чувствующий себя в Западных Альпах. Это все, что вы должны знать, и не спрашивайте меня больше ни о чем. Так вот, я хочу, чтобы вы помогли мне связаться с вашим лесничим Максом.

– Ты намерен уйти пешком из Австрии, верно?

– Я уже сказал, что вам не следует ничего больше знать. Все, что мне надо, – это связаться с ним. И потом я решу, как действовать.

– Это может представлять для Макса какую-то опасность?

– Если… то есть когда я выберусь из Вены и окажусь в Тироле, главная опасность останется позади.

– А что, если он не захочет помочь?

– Не захочет? – повторил за ней Радок. Он и сам уже думал об этом, но надеялся, что с Максом подобной проблемы не возникнет.

– Ну? – поторопила она его с ответом.

– Макс не очень-то жалует нацистов. Это я помню еще с тех пор, как мы охотились с ним летом в Тироле. И к тому же он работает у вас, не так ли?

Она иронически засмеялась, покачивая головой:

– Боюсь, дорогой Паганини, что то, о чем ты говоришь, не входит в его обязанности лесничего.

– Прошу вас, свяжитесь с ним. Я сам попробую договориться. В крайнем случае я только узнаю у него, как идти.

– А ты уверен, что тебе удастся осуществить свой план?

– Я готов ради этого отдать свою жизнь.

Вот и все. Наконец-то он сказал, что хотел. Даже больше того. Фрау фон Траттен знает теперь, за сколь необычное дело взялся он и с каким риском все это связано.

– Ну хорошо, я выполню твою просьбу, – пообещала она. – Я ничего не могу сказать тебе заранее насчет Макса, но позвонить позвоню. Что еще?

Он машинально, не думая о том, покачал головой. Хотя имелось кое-что, о чем следовало бы поговорить и что она могла бы сделать для него и в память о генерале.

– Да, вот еще что… Впрочем, это… деликатное дело… Я даже не знаю, как к нему приступить… Мой брат… Хельмут… был женат.

Фрау фон Траттен кивнула:

– Мы знали об этом: Август следил за тем, как он живет.

– В таком случае вам известно и то, что у него был ребенок – сын.

– Нет, мы не знали этого… Итак, сын… Значит, внук… Если бы Августу было известно это, он бы ко многому тогда, после смерти твоего брата, отнесся по-иному.

Они помолчали какое-то время. Он не хотел заговаривать первым, надеясь, что она поймет его не высказанное им желание.

– Ребенок родился уже после того, как Хельмут погиб в России. Так что теперь они совершенно одни, – сказал он, так и не дождавшись, когда она прервет молчание. – Поскольку я вынужден покинуть Вену, то позаботиться о них не смогу.

– Думаю, что поняла тебя, – проговорила фрау фон Траттен сквозь зубы. И в самом деле, она попадала в не очень удобное положение няньки на расстоянии для генеральского незаконнорожденного внука. – Я присмотрю за ними. Они будут получать ежемесячное пособие. Все-таки этот мальчик – фон Траттен. Продолжатель рода по мужской линии.

И она издала низкий, ироничный смешок.

Радок так никогда и не узнает, победили ли в ней добрые чувства, или же она делала все это исключительно для генерала, чьи желания были для нее священны даже после его смерти.

Он поцеловал ее неловко в щеку, хотя в те времена, когда он был мальчиком, они всегда так прощались. С возрастом многое усложняется: начинаешь думать о скрытом значении поступков и бояться, что тебя неправильно поймут. Но Радоку, несмотря на все это, нестерпимо захотелось поцеловать ее, как раньше, чтобы вернуть прежние добрые отношения. На губах у него остался вкус румян и кольдкрема.

– И еще одна вещь, – сказал он, держа ее за плечи. – Меня сегодня здесь не было. Вы не видели меня с того времени, как я приходил к вам в связи с предварительным расследованием.

– Я поняла. Полагаю, в этом отношении у меня не возникнет никаких сложностей, – произнесла она облегченно.

Кто знает, подумал Радок. Все может повернуться по-другому, особенно если они выследили его, когда он приходил сюда.

Он улыбнулся ей, скрывая от нее свое беспокойство. Выходя из спальни, не обернулся. Матильда, кипя тихо в холле от злости, бросила на него откровенно враждебный взгляд. Хотя ей было не так уж мало лет, она не умела скрывать своих чувств. Радок молча проследовал мимо нее и вышел наружу.

Время близилось к вечеру. Улицы, погруженные в сумерки, были покрыты слякотью. Стояла сравнительно теплая погода, но ветер, дувший с равнины на востоке Австрии, мог принести похолодание и даже снег. В воздухе витал запах свежей воды, доносившийся с Дуная. Чудесный денек для прогулок. Но Радоку было не до этого. Он поднял воротник пальто, посмотрел вверх и вниз по улице, проверяя, нет ли слежки, и, убедившись, что пока все спокойно, направился не спеша к трамвайной линии. Чтобы добраться до «Пратера».

Радок ощутил позади себя автомобиль, еще не слыша его, и подумал, что с его головой происходит что-то неладное. И только когда машина вкатила с всплеском в лужу за его спиной, он понял, что воображение его тут ни при чем. Но оборачиваться не стал, хотя и определил по звуку, что автомобиль замедлил ход. «Как можно дольше не дать себя опознать», – поставил он перед собой задачу. Правая рука Радо-ка скользнула под пальто, к рукоятке «вальтера», висевшего в наплечной кобуре. Сняв пистолет с предохранителя, он готов был в любой момент выхватить его.

«Будем надеяться, что они меня не окликнут, чтобы я обернулся. А со спины, благодарение Богу, меня им не узнать».

Автомобиль неотступно, как послушная собачка, следовал за ним. «Обычное наблюдение, установленное ими за мной. В машине, конечно, двое – стандартная команда. Сперва надо стрелять в того, кто сидит впереди на пассажирском месте: руки у него свободны, чтобы держать оружие, – а уже потом – в водителя. Сразу же, как только они крикнут мне, повернуться и открыть стрельбу. Пистолет следует держать повыше, а не то лишь угодишь в корпус автомобиля. Целить только в голову, чтобы выбить из них мозги. У тебя на них – целая обойма».

Машина внезапно подъехала к нему сбоку, и он услышал знакомый голос:

– Радок!

Он быстро обернулся. Пистолет в правой руке был наготове. Сейчас он уберет первого, независимо от того, знает ли он этого человека, или нет, а потом – и второго. Но в машине оказался всего один человек, и сидел он за рулем. Это был его старый напарник Хинкле.

– О боже! – воскликнул тот. – Ну и привычки у тебя появились! С чего это ты вознамерился вдруг ни с того ни с сего открывать пальбу?

– Что ты здесь делаешь? – спросил Радок. В его голосе прозвучали и удивление, и страх. Он ведь чуть было не выстрелил в своего партнера. В того самого, которому некогда спас жизнь.

– Тебя ищу, – ответил Хинкле. – Что же еще? – Он потянулся и открыл правую дверцу машины. – Садись!

Радок поколебался.

– Пора перекусить, – произнес весело Хинкле. – Никаких официальных дел. Садись же!

Опускаясь на кожаное сиденье, Радок почувствовал, что оно такое же холодное, как и в ту ночь, когда они с Хинкле были в засаде.

– Поставят они когда-нибудь обогреватели в эти старые колымаги?

Хинкле рассмеялся старой шутке.

– Нет. Поскольку эта старая колымага принадлежит мне, то главная вина за то, что здесь холодно, ложится на меня.

– Ну и что ты думаешь делать? Продашь свой велосипед, чтобы купить обогреватель? – подыграл Радок известному шутнику-острослову.

Они, будто и не было последних двух дней, снова сидели рядом, словно во время полицейского рейда. Совсем как прежде.

Автомобиль, тронувшись с места, наехал на кромку тротуара: Хинкле был самый плохой водитель во всей полиции.

– Ты не заходил сегодня в управление? – спросил Хинкле.

– Нет.

– Так вот, тебя разыскивает целая кодла. Ребята не из приличных.

– Догадываюсь, – ответил Радок.

– И как ты собираешься улизнуть от этих дрянных парней, напарник?

Радок оторвал взгляд от дороги. Они ехали в город не прямым, а кружным путем. Прямо как два простоватых полицейских, ищущих, где бы пообедать. Повернувшись к Хинкле, он посмотрел на его выпирающий живот, потом – на жизнерадостное лицо и почувствовал себя немного спокойнее.

– А ты не хочешь знать, каким образом попал я в такую переделку?

Хинкле переключил передачу, чтобы остановиться перед стоп-сигналом.

– Думаю, что нет.

– Так зачем же ты приехал тогда?

– Помочь тебе выбраться из беды: я же твой должник.

– Глупости все это. Я просто исполнил свой служебный долг. И ни к чему упоминать об этом.

Хинкле свернул с Родаун-аллее на тихую улицу, припарковал машину у одного из выстроившихся в ряд однотипных тихих домов и, заглушив мотор, повернулся не спеша к Ра-доку.

– Хватит, дружище! – проговорил он. – Если я сказал, что я в долгу, значит, так оно и есть. Я хочу помочь тебе, понимаешь?

– Но это же очень опасно, Хинкле. За мной ведь охотятся.

– Поздно думать об этом. Я хороший полицейский и мог бы доставить тебя в участок. Но делать этого не стану. И вот мы сидим теперь здесь, в укромном местечке, и рассуждаем, кто кому помог или помогает. Так что, как видишь, я уже подставил себя. Скажи-ка лучше, чем бы смог я тебе помочь?

– Ты это серьезно?

Хинкле кивнул:

– А ты, черт тебя побери, решил, что я шутки шучу? Впрочем, возможно, для тебя и впрямь не имеет значения, что ты спас меня в тот раз.

– Хорошо, – произнес Радок. – Мне нужны деньги.

– О боже! Я наслышался в жизни своей немало удивительных историй. И некоторые из них даже сам пересказывал, когда оказывался на мели. Но тебе не надо ничего говорить мне, чтобы получить от меня деньги взаймы. – Он достал с ухмылкой набитый рейхсмарками бумажник и, отсчитывая мятые банкноты, добавил: – Я догадывался, что тебе потребуются деньги. Слышал, что ты вынужден был прошлой ночью спешно покинуть свою квартиру. Вроде бы тебе пришлось бежать.

Радок взял у Хинкле пачку денег и сунул ее в карман пальто рядом с документами, касавшимися «Окончательного решения».

– И еще было бы неплохо, если бы ты смог подкинуть меня в город, – сказал Радок. – Мне нужно на тот берег Дуная. Я скажу куда. И не беспокойся: я не задержу тебя там.

– Хорошо, хорошо. Только один вопрос: ты никого не убивал? Не из-за этого за тобой гонятся?

– Нет. Дело обстоит как раз наоборот: я пытаюсь предотвратить убийство. И речь идет о спасении не одного какого-то человека, а многих.

– Вот и отлично. Это все, что я хотел знать. Убийство никогда ничего не меняет в лучшую сторону. Скорее лишь усугубляет проблемы.

– С каких это пор стал ты вдруг таким благочестивым? У тебя же репутация крутого парня. Подумай-ка сам, скольких ты убил?

Хинкле осмотрелся, будто опасаясь, что его могли подслушать.

– Честно?

Радок кивнул.

– Так вот, я даже не стрелял никогда ни в одного подонка.

– Вранье.

– Нет, это правда. Хотя в полиции и рассказывают всякие истории, вроде того: Хинкле – зверь, скрутит кого угодно! Старые побасенки. Прилипились ко мне, словно кличка. Тебя вот тоже звали Паганини. А когда ты последний раз трогал свою скрипку?

– Все ясно. Может быть, тронемся теперь? Мне становится как-то не по себе, когда я сижу в припаркованной машине.

– Не убивай никого, Радок: нет ничего хуже этого. Не проливай ничьей крови даже ради того, чтобы спасти чью-то жизнь. Ссылка на то, что ты убиваешь во имя чего-то, несостоятельна. И не пойми меня превратно. Я не отношусь к верующим людям. Но мой старик отец побывал на Первой мировой войне. «Хуже бойни трудно себе что-либо представить, – говорил он мне. – И что она дает кому-то?» На этот же раз мы ввязались в еще более страшное побоище.

Они поехали в город. Никто из них не нарушал молчания. Им потребовалось более получаса, чтобы добраться малолюдными улочками до указанного Радоком места – у канала в Третьем округе. Отсюда пешком до «Пратера», громадного парка развлечений, где можно было бы затеряться в толпе до наступления темноты, всего пятнадцать минут. Хинкле не следовало посвящать в то, куда и зачем он направляется. И вообще никто ничего не должен был знать об инспекторе Радоке. Теперь он станет человеком-невидимкой.

Когда Радок попросил Хинкле остановиться, тот наехал передним правым колесом на бордюр тротуара. Мотор он не стал выключать: долгого прощания не будет.

Радок открыл дверцу.

– Спасибо, Хинкле! Я не забуду этого.

– Лучше забудь, если схватят тебя.

Оба рассмеялись. Радок вышел из машины.

– Ты был отличным напарником, Радок, сам знаешь, – проговорил Хинкле. – Но в следующий раз побереги все-таки свою шкуру.

Как только Радок захлопнул дверцу, Хинкле включил вторую скорость. Машина с грохотом, оставляя за собой дымный шлейф, помчалась по улице, а Радок все еще слышал его смех.

«Теперь ты один, – сказал он себе. – Сам за все в ответе. Будем же надеяться, что тебе удастся осуществить свой замысел. А сейчас – в „Пратер“. Приступаем к выполнению начальной фазы плана – к поиску другого пути отправки документов за рубеж».

Осталось восемь дней. Восемь дней на то, чтобы попытаться предотвратить кровавую баню. Ему показалось, будто лежавшие в его кармане материалы стали внезапно очень тяжелыми, словно содержали в себе все тяготы мира.