Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 344 страниц)

36.

Мишель Фрессон, комиссар участка на набережной Орфевр, 36, ни на кого не похож. И это не уничижительное высказывание: внешне он ничем не выделяется, например, из-за своего статуса главы отдела уголовных расследований. Невысокий, лысый, очень худой, с узким прямоугольным лицом. Залысины придают ему интеллигентный вид, но не обманывайтесь: он действительно интеллигент. За профессорскими очками он молча наблюдает за вами, и в такие моменты вам кажется, что вы слышите, как работает его мозг. Щелк-щелк-щелк… Свифт не помнит, чтобы когда-либо видел его улыбку, но чудо может случиться.

Прозванный «Крессоном» или «Новичком», этот полицейский знает, как держать удар: он расправлялся с похищением барона Эмпена, убийством Пьера Гольдмана и взрывом на улице Коперник – одно за другим – настолько деликатными делами, что ему приходилось бороться не с бандитами или террористами, а со своим начальством, СМИ и общественностью. У него были бы все основания быть измотанным, но Фрессон всё ещё стоит за своим столом, гордо и уверенно.

– Так что насчет этой истории про разделку скота?

Очень важно: Фрессон не говорит с региональным акцентом, вроде корсиканского или окситанского, как все комиссары 36-го. Это облегчение.

Свифт прочищает горло – это очень плохое вступление.

– Мы только начинаем расследование и…

– В каком направлении?

– Гомосексуальное сообщество. Жертва – гей, и я убеждён, что убийца тоже.

– Возможно, наоборот, он человек, который ненавидит это сообщество.

– Возможно, но тогда он был бы подавленным гомосексуалистом.

Не играйте со мной в игры. Каковы ваши конкретные предложения?

С таким животным не может быть и речи о блефе, а тем более о лжи.

– У меня нет ни одного. Ни свидетелей, ни мотива, ни малейшего свидетельства того, что…

– Судебная идентичность?

– В квартире обнаружены отпечатки пальцев. Сейчас мы их проверяем.

– Родственники? Семья? Коллеги? Чем занималась жертва?

– Он был учеником средней школы. Никаких эмоций за очками. Что касается эмпатии, забудьте о ней.

– Сколько лет?

– 18 лет.

Фрессон медленно положил руки на большой лист промокательной бумаги, разложенный на столе. Свифта мелькнула мысль: эта промокательная бумага впитывает его стресс, его эмоции. В то же время он заметил, что руки комиссара были более избиты, чем его лицо. Морщины, пигментные пятна, выступающие вены. Корни, питающиеся землей мертвых.

– Вы задействовали всю свою команду?

– Нет.

Фрессон поднимает бровь.

– Я предпочитаю работать только со своим заместителем.

– В честь чего?

Не отвечайте прямо.

– Как вы знаете, у нас есть и другие дела. Остальная часть моей группы ими занимается, пока мы с Месеро работаем над этим конкретным делом.

– Назовите мне настоящую причину.

Нет нужды ходить вокруг да около.

«Сэр, мы живём в эпоху праздника, когда гомосексуалы находятся в центре внимания. Они демонстрируют свою сексуальность без стыда и сомнений. Наш президент Миттеран даже…»

– Кстати, Свифт, кстати.

– На мой взгляд, это кажущееся освобождение – всего лишь дымовая завеса. В глубине души большинство из них всё ещё прячется. Это закрытый, скрытный мир, и я не думаю, что его можно исследовать масштабными операциями и усиленными группами.

– Ты хочешь… внедриться?

– Нет, но я за более… интимный, более сдержанный подход.

Его руки и глаза неподвижны, как у крокодила. У Фрессона очень спокойное выражение лица.

«Есть ещё кое-что… – продолжил Свифт. – Возможно, вы читали в прессе о нескольких случаях рака в гей-сообществе. Рак неизвестной природы».

– Я возглавляю отдел уголовного розыска, Свифт. Мне нужно знать каждое движение, каждую мельчайшую тенденцию в столице.

– Конечно.

– Я читал отчёт от ребят из Сент-Оноре. У жертвы был этот самый рак, да?

– Убийца лишь прикончил умирающего. Поэтому я склоняюсь к версии о безумном, маниакальном убийце, единственным мотивом которого было извращенное удовольствие. Или, возможно, месть.

– Месть?

– Любовник, которого жертва предположительно заразила.

– Ты читаешь слишком много детективных романов, Свифт.

– На данном этапе для продвижения вперед у меня есть только мое воображение.

– Вместо этого найдите доказательства, конкретные факты.

– Я работаю над этим, сэр.

Фрессон молчит. Крокодил всё ещё там. У Свифта возникает странное впечатление, будто он разговаривает, положив обе руки на промокательную бумагу. Своего рода натюрморт на бутылочно-зелёном фоне.

«Сэр», продолжил он, «я подозреваю, что убийство молодого гомосексуалиста не является серьёзной проблемой, но…»

– Ты ошибаешься, Свифт. И меня удивляет, что это говорит такой умный мальчик, как ты.

Фрессон работает по принципу двойного действия, как Beretta 92D: он может сделать два выстрела одним нажатием на спусковой крючок. Клац-клац: комплимент, критика.

У Свифта есть мозг, но он не знает, как им пользоваться.

«Добрую треть парижской элиты составляют гомосексуалы, – продолжил владелец. – Это очень мощное и очень сплочённое сообщество. Хуже масонов! Так что даже не думайте, что мы легкомысленно отнесёмся к убийству одного из них».

– Однако я слышал о серии убийств, которые…

– Я тоже внимательно слежу за этим вопросом.

– Действительно ?

Свифт тут же пожалел о своей иронии. На этот раз выражение лица за очками изменилось. Инспектор снова оскорбил интеллект своего начальника.

– Я нахожусь в постоянном контакте с офицером БСП.

Патрику становится все труднее скрывать свое удивление:

– Серж Виалей?

– Сам, да. Блестящий офицер.

Этот Виалли начинает её интриговать. Как только она вернётся из отпуска, он сразу же набросится на неё.

– Знаете, что он нашел?

– Боюсь, не так уж много. Но, по крайней мере, слухи об этих убийствах распространились, и в общественных писсуарах стало тише.

– Что?

– Писсуары, если вам так больше нравится.

Чашки. Общественные писсуары. Его словарный запас продолжает расширяться. Он всегда избегал этих ужасных, зловещих и вонючих лачуг, сдаваемых в металлолом, которые всё ещё существуют в Париже.

Вопреки всему, Свифт рискует спровоцировать:

– Вы хотите использовать это новое убийство как повод отправить геев обратно домой?

– Нет. В этот раз меня больше беспокоит настоящая паника. СМИ не в курсе?

– Нет. Но прокурор…

– Я ему позвоню. Нам не следует это обсуждать. Люди уже борются с этой болезнью. Мы не можем её усугубить.

Такая заботливость не свойственна этому персонажу.

«Понимаю, сэр», – покорно согласился он. «Я тоже хочу работать незаметно».

Его руки не двигались, но полицейский понял, что его уволили. Конец допроса.

Он уже направлялся к двери, когда командир дивизии окликнул его:

– Я знаю, что тебя не волнует прогресс, Свифт.

– Я…

– Я знаю, что вы нас презираете и вас интересуют только преступники.

Свифт не отвечает, но гордость подступает к горлу и обжигает нёбо, словно сушилка для рук. У него на языке уже вертится несколько ответов.

«Так проснитесь же, – рявкнул Фрессон. – У вас тут настоящий мерзавец, способный удовлетворить ваши самые гнусные желания».

37.

Полночь.

Меньше чем за час Свифт закончил свои репортажи. Если его когда-нибудь выгонят из полицейского участка, он всегда сможет вернуться к журналистике. Около восьми вечера он отправился на патрулирование в поисках гей-мастеров татуировок и пирсинга. Три салона, открытых вечером, три напрасных поездки. Когда он спросил: «Вы помните клиента, который приходил, чтобы сделать кольцо с именем, выгравированным на члене?», все посмотрели на него с одинаковым недоумением. Наверное, они проделывали эту процедуру сотни раз. То же самое было и с фотографией Федерико: чилиец, конечно, был красавчиком, но таких красавиц они видели каждый день…

В одиннадцать вечера Свифт решил сделать крюк в Нантер. Четыре раза за вечер он звонил Хайди, но безуспешно. Поэтому он снова вернулся к башням Айо. Он постучал, но ответа не последовало. Он уже собирался взломать замок, когда раздался голос:

– Кто это ?

– Быстрый.

– Теряться.

Патрик ёрзает в куртке. Дверь цвета помидора намекает на отказ. Кажется, она покрыта лаком – китайским, конечно же…

– Как вы?

– Отлично. Моя мама умерла, а завтра утром у меня экзамен по истории.

– Хочешь, я тебя подвезу?

– Теряться.

– Тебе ничего не нужно?

– Ты французский понимаешь, что ли? Торгуешь здесь, сволочь!

Свифт делает шаг назад. Завтра он пойдёт за ней в среднюю школу Карнота.

Итак, полночь.

Полный вперёд по пустынной кольцевой дороге. Одно из его любимых ощущений. В синей июньской жаре, обжигая асфальт, словно комета, обнимая широкие бетонные изгибы туннелей, словно электрон в ускорителе частиц. Мелькают фонари. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк… И снова серая, гудящая волна открытой артерии.

Свифт смотрит на свои руки на руле. Он чувствует себя невероятно свободным – и в то же время скованным давлением скорости. Органы словно сжимаются глубоко внутри, словно у ныряльщика в бездне. Сердце особенно колотится где-то вдали: бум-бум-бум. Лето. Город. Ночь. Испытанная троица, превосходящая его самого, ребёнка безумца, ребёнка из ниоткуда.

R5 развивает максимальную скорость 110 километров в час. Нельзя сказать, что он не разогнался до предела. Он почти ожидает услышать звуковой удар. Но зачем так сильно разгоняться?

Потому что у Свифт свидание.

С кем? Ответ кроется в одном имени и требует пояснений. Распространенное заблуждение заключается в том, что мужчин сексуально возбуждают прежде всего визуальные сигналы. Всё происходит через глаза, или почти через них. Это врата порока. Противоположность разврату.

Свифт глубоко привержен этому кредо и, по сути, никогда не переступал эту грань. Он верен образу и не интересуется плотью, реальной, той, что вздыхает и стонет во тьме.

Это отречение не связано с распадом его брака. Он был таким и раньше. Он оставался таким и сейчас. И сегодня он ещё более таков, чем когда-либо.

Итак, изображение.

С юности Свифт внимательно следил за развитием эротического кино. Каждую неделю он корпел над страницами Pariscope и L’Officiel des Spectacles, пачкая пальцы жирными чернилами, заполняя глаза заголовками, аннотациями и названиями площадок. А спектакли! Его завораживала идея, что мужчины и женщины могли бы заниматься любовью в сетке над зрителями в Театре де Дё-Буль, но он так и не решился пойти туда. Его также интригует этот спектакль, название которого, с его нелепым каламбуром – «? Calcutta!» – вызывает в его воображении блеск эротического парада и краски воображаемой Индии.

Свифт прошёл через несколько этапов. Фаза фантазий, когда, будучи подростком, ему приходилось довольствоваться фотографиями, вывешенными на входе в кинотеатры. Фаза взрослой жизни, когда он наконец смог перейти Рубикон и войти в эти тёмные залы с креслами, заляпанными спермой, и царившей в них тишиной, напоминающей церковную.

Затем Свифт стала свидетельницей скатывания от эротики к порнографии. Утверждается, что французские власти заклеймили этот жанр, навесив на него позорный ярлык. На самом деле, сами фильмы скатились до непристойности. «Глубокая глотка» с Линдой Лавлейс. «Выставка» с Клодин Беккари. С тех пор ничто не было симуляцией, ничто не было намёком. Прощай, поэзия, прощай, подглядывающий Том… Привет всему, что выставлено напоказ.

Свифт смиряется. К тому же, главное событие происходит совсем в другом месте. Его мир – мир желаний и одиночества – кардинально меняется с появлением удивительной машины: видеомагнитофона. Внезапно в его дом, в его маленькую квартиру с ламинатом, врывается кино на экране, слишком пикселизированном, с растекающимися по ночам цветами.

Именно тогда начался его односторонний роман с Брижит Лаэ. Не актриса и не модель. Легенда. Всего за несколько лет и сотню фильмов она уничтожила мир страстей во Франции. Её голос, чуть слишком низкий, эта отстранённая манера игры – очень в духе «новой волны» – и это тело, мой Господь, сочетающее в себе совершенство комиксов Жоржа Пишара и естественность залитого солнцем пастбища…

Брижит не привлекает, не влечет, но нежно обнимает за талию, неотразимо. Помимо её идеальной груди, её шёлкового лобка (как пишут в книгах), именно её взгляд – её глухие, терпеливые глаза, глубоко посаженные в глазницы, словно гвозди в ладони Христа, – отрывает тебя от самого себя.

Часто говорят, что оригинальность его фильмов кроется в юморе или в более сложных, чем обычно, сценариях. Свифт с этим не согласен. Он вырос, против своей воли, в тени греха, при ярко выраженном католическом режиме, который стремился просто искоренить удовольствие. Брижитт для него – это запретное тепло, нечто одновременно опасное и утешительное. Сила, которая навсегда разбивает вдребезги ложь витражей и исповедален. Независимо от сценария или тона диалогов, Брижитт излучает тёмный свет.

Добравшись до бульвара Араго, он кое-как паркуется в нескольких метрах от тюрьмы Ла-Санте и опускает солнцезащитный козырёк: ПОЛИЦИЯ. Он бежит к своему зданию, практически прижимая руку к паху. Реальность искажена, зрение ослаблено, кровь приливает к глазам, вискам, черепу…

Вернувшись домой, он бросается к радиоприёмнику и разжигает огонь. «Les Petites Bitches» («Маленькие сучки»). Он едва успевает увидеть, как радио взрывается в его сжатых в кулак руках, словно в молитвенной позе. Он отступает и слышит голос Фрессона где-то, повсюду:

– Так что просыпайтесь. Перед вами настоящий мерзавец, способный удовлетворить ваши самые гнусные аппетиты.

38.

Каждый подросток знает это чувство. На следующее утро после одинокой вечеринки засохшая сперма сворачивается, как творог, делая простыни жёсткими, словно гипс. Это хрупкая ткань утреннего раскаяния.

Сегодня утром его мозг в таком состоянии. Нейроны окаменели под тонким слоем горечи. Мысли одновременно молочные и бродящие, застывшие от разочарования и горя. Внезапно, готовя себе кофе, Свифт вспоминает, что тело Федерико, пятнистое, как у далматинца, тоже было покрыто семенной жидкостью. Он роняет кофеварку и тут же блюёт, опираясь обеими руками на край раковины.

Внезапно всё нахлынуло на него. Федерико разорван на куски. Пытки Баала, которые одновременно завораживали и отталкивали его. Белая Грива в туалете. Родители мальчика, которым у него даже не хватило смелости противостоять. Мать Хайди, измученная своей химической смертью. Хайди за своей красной дверью.

Это уже не расследование, это поезд-призрак…

Ещё немного воды. Прошло почти сорок восемь часов, и ни единой зацепки. Он даже совершенно забыл вернуться в 36-й, чтобы помочь Меззу разобраться с полицейскими отчётами и журналами BSP. Боже мой, что он делает? Он просто одержимый сексом, порочный, одинокий маньяк, который вчера вернулся домой, ползая на животе, во имя порнозвезды.

Обжигающий душ. За свою короткую карьеру он сталкивался со сложными расследованиями: некоторые с трудом продвигались, другие не имели конца, но это было поистине не то дело, во что можно было вцепиться. В этой пустоте он слепо плелся вперёд. Гей-клубы. Модная девушка. Эти дела о шантаже, которые ни к чему не привели. Список арабских имён, с которым он не знал, что делать…

И эта таинственная возлюбленная, единственное, за что он цепляется, столь же призрачна, как пирсинг Федерико.

Он выходит из каюты, обдавая всех клубами пара. Он проводит рукой по запотевшему зеркалу и видит своё красивое лицо, которое он ненавидит. Ему снилось быть Лино Вентурой, а проснулся Аленом Делоном. Ну что ж, он не собирается жаловаться…

Не нужно бриться: в 30 лет он всё ещё чисто выбрит. Спальня. Шкаф. Вид одежды возвращает его к реальности. В этом он никогда не пойдёт на компромисс. Сегодня утром он выбирает светло-жёлтую рубашку с короткими рукавами, бежевые парусиновые брюки Sta-Prest, коричневые кожаные туфли Weston, с рантом Goodyear, если позволите… Он наденет светло-коричневую льняную куртку через плечо – жара уже предвещает раскалённое пекло.

Последний проход через зеркало. Он наконец готов встретиться с возлюбленными Федерико, которые больше любят шёлк, чем кожу, хотя, очевидно, в этом сложном мире одно не исключает другого.

Он запрыгивает в свой «Рено 5», который этим утром выглядит как кровавый сгусток. Зажигание. Включается радио: «Пять утра, меня знобит…»

Святый Боже!Он хватает новую кассету и сердито засовывает её в проигрыватель. Тут же раздаются плавные, округлые ноты Moog Кита Эмерсона, и Грег Лейк, как всегда: «С возвращением, друзья, на шоу, которое никогда не кончается…»

Он выключает звук. Всё-таки сегодня утром музыки не было. Переходя площадь Денфер-Рошро, Свифт вспоминает четыре имени, которые дала ему Хайди Беккер. Он больше не верит в репрессии, связанные с махинациями этой парочки, но других зацепок у него пока нет.

МАРСЕЛЬ КАРОКО

Жюльен Ферран

ПАТРИС КОТЕЛЕ

ДЖОРДЖ ГАЛВАНИ

Он помнит, что второй, выпускник Национальной школы управления (ENA), работает в Государственном совете. Старший чиновник будет самым свежим из четверых в 9 утра. Он, вероятно, уже вовсю работает.

Когда-то он знал, что такое Государственный совет, но теперь забыл. Свифт снова стал чиновником, ненавидящим бюрократию. Высшие эшелоны он ненавидит даже больше, чем низшие.

Итак, Государственный совет? Очередная тепленькая местечко, или, скорее, сборище сверхквалифицированных людей, которые ничего не знают о реалиях на местах и ??никогда не способны принимать решения. Печально известные ракообразные Хайди…

Пале-Рояль. Тихое место рядом с «Комеди Франсез». Внезапно он останавливается на террасе кафе «Немур». Крепкий, горьковатый чёрный кофе, чтобы потягивать его на этой площади, залитой июньским солнцем и радостью. Париж, в конце концов…

Государственный совет – это лабиринт этажей, коридоров и комнат, обшитых деревянными панелями. Отдел судебных разбирательств. Консультативные отделы. Отдел отчётов и исследований. Генеральный секретариат. Управление прогнозирования и финансов. Управление библиотеки и архива. Здесь кипит жизнь, ропщет народ, поднимается много воздуха и пыли.

Свифту, однако, удаётся раздобыть кое-какую информацию. Жюльена Феррана ещё нет на рабочем месте. Утро он начинает с посещения спортзала. Судя по всему, он где-то в здании. Мы уходим.

Через несколько минут он обнаруживает комнату, в которой смешиваются два радикально разных стиля: с одной стороны – Государственный совет с его деревянными панелями, паркетными полами и устаревшей претенциозностью, с другой – атмосфера аэробики, громкая музыка и флис всех оттенков.

Ладно. Это одни мужчины, и они точно не в этих неоновых костюмах, импортированных из США. Наоборот, они в основном в оттенках серого или чёрного. Гробовщики в шортах, футболках и кроссовках Stan Smith. К тому же, у этих ребят особый способ отжиматься и поднимать тяжести – серьёзный и серьёзный, словно они обсуждают закон о смертной казни.

Свифт расспрашивает Жюльена Феррана.

Странный ответ:

– Они там.

Итак, у геев есть свой VIP-сектор, или, скорее, своя долина прокажённых. Уже два дня он ощущает это противоречие, но, возможно, ответ кроется в самом вопросе: геи столь же экстравертны, сколь и подвергаются остракизму. За радостью и празднованием, и ещё больше за тягой к секретности, Свифт чувствует тихую борьбу, которую каждый ведёт по-своему, в своей индивидуальной жизни.

Сквозь испарения пота он замечает жилистого парня, выполняющего «армейский жим гантелей», как они его называют (Свифт знает, у него тоже были такие моменты), – это движение в положении сидя, заключающееся в поднятии тяжестей в своего рода победном жесте без всякого смысла или причины и без конца.

Полицейскому очень хочется закурить, но настроение неподходящее. Ему предстоит встретиться с первым клиентом за день, у которого нет ни сигареты, ни кабинета. Этакая минималистичная ситуация, которую он воспринимает как вызов.

39.

Анри Жансон сказал: «Первое впечатление всегда верное, особенно если оно плохое». Свифт обожает Жансона, ровню Мишеля Одиара, но не разделяет его мнения. В целом, он отказывается доверять внешности, торопиться и ставить всё на первое впечатление. Напротив: всегда давайте второй шанс, какими бы ни были обстоятельства.

Он подходит. Мужчина высокий, очень высокий, и его худоба не сочетается с его тренировочными движениями. Взгляд устремлён прямо перед собой, он неустанно поднимает гантели, руки идеально прямые, а затем опускает их, локти на уровне плеч. Поднимает. Опускает. Поднимает. Опускает…

Его лицо? Не будем обманывать себя: Жюльен Ферран похож на филе камбалы, пот вместо лимонного сока. Глаза дикие, брови презрительные, залысины, а длинный нос с прямыми губами напоминает молоток американского телесудьи.

– Господин Ферран? Мне бы хотелось поговорить с вами несколько минут.

– Разве ты не видишь, что я занят?

Быстрым жестом Свифт достает свою полицейскую карточку (он сунул ее в нагрудный карман рубашки, как карточку «Оранж»).

– И я позабочусь о тебе.

Свифт обожает эти остроумные замечания и обещает себе каждый раз их записывать. Каждый полицейский мечтает написать автобиографию.

– Что ты хочешь?

Самое забавное, что Ферран не останавливается на достигнутом: поднимает. Опускает. Поднимает. Опускает…

– Поговорим о Федерико Гарсоне.

– Что он на этот раз сделал?

– Он мертв.

Между усилиями Ферран позволяет себе ухмыльнуться:

– Убили, наверное. Так всегда заканчивают такие мелкие негодяи.

Свифт сжимает кулаки. Если чиновник быстро не исправит свой поступок, он заставит его съесть одну из своих гантелей.

– Вы были любовниками?

– Нет.

– Вы спали вместе?

– Нет.

Быстрые вздохи:

– Мы знаем, что Федерико шантажировал вас, и вы заплатили.

Ещё одна ухмылка. Но Ферран не сдаётся. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

– Наверное, это тебе та другая шлюшка сказала. Хайди Беккер…

– Точно.

Не верь этой мелкой шлюхе. Я…

– Я здесь не ради этой старой истории. Я просто хочу, чтобы ты рассказал мне о своих отношениях с Федерико.

Мужчина хватает полотенце и вытирает лицо. Бутылка воды. Большой глоток. После усилий – награда.

Но он совсем не расслаблен. Наоборот, он выглядит напряженным, как задница, сдерживающая пук.

– Это все из-за левых.

– Извините ?

– Эти придурки открывают наши границы для любого подонка, а в итоге мы получаем мелких шантажистов, которые…

– Ты мне только что сказал…

– Это заняло всего одну ночь.

– Объясните мне это.

Вздохнув, Ферран встал. Он был очень высоким, но не таким высоким, как Свифт. От него исходил странный запах, смесь пота и духов, больше напоминавший алкоголь, солоноватый коктейль…

Блестящий глаз снова пристально смотрит на Свифта. Ферран, кажется, раздумывает, стоит ли позвать высокопоставленных друзей, чтобы избавиться от этого жалкого таракана. В итоге – нет. Лучше ответить на его вопросы.

– Мы сделали это всего один раз. И даже тогда не прошли весь путь.

– За что?

– Федерико был… ранен.

– То есть?

– Его анус был в… плачевном состоянии.

Свифт думает о сотне своих любовниц. У любой физиологии есть свои пределы.

– Его слизистые оболочки были разорваны, словно вспаханы… Никакой пенис не смог бы сделать этого.

– Ты имеешь в виду…

– Да, его пытали. Предметами, острыми. Выглядело это так… не знаю… как будто ему в отверстие дубинкой, утыканной бритвенными лезвиями.

Свифт не испытывает отвращения. Он прочитал все учебники по криминалистике и анналы преступлений. Он давно воспринимает эти термины как то, чем они являются – просто словами.

– Кто его пытал? Он тебе рассказал?

– В ту ночь он пошёл на исповедь, да. Это был её парень.

На этот раз Свифт не смог сдержать дрожь. Ещё один балл в пользу жестокого, опасного, даже склонного к убийствам жениха.

– Он назвал вам свое имя?

– Нет.

– Сообщил ли он вам какие-либо подробности, которые позволили бы нам идентифицировать этого человека?

– Он мне ничего не сказал. Он просто рассказал мне об этих пытках.

– Что произошло дальше?

– Мы ничего не делали. Он даже не занимался со мной оральным сексом. Он плакал, как ребёнок, и уснул у меня на руках.

Голос Феррана затихает. На мгновение невыносимый человек становится трогательным – или просто тронутым.

Но он быстро приходит в себя, на его губах появляется натянутая улыбка:

– Все, что я получил за свою доброту, – это то, что эти два ублюдка на следующий день начали меня шантажировать.

– Но если бы у вас не было отношений…

– Были некоторые предварительные приготовления, и эта маленькая шлюха, я не знаю как, умудрилась сделать фотографии с улицы.

– Хайди Беккер сказала мне, что вы им угрожали.

Ферран начинает серию упражнений на растяжку квадрицепсов – классика: оставаясь стоять и наклоняясь вперёд, он сначала обхватывает левую ногу левой рукой, затем правой, каждый раз отводя пятку назад и прижимая её к ягодицам. В Булонском лесу, между двумя трансвеститами, нередко можно увидеть клоунов, предающихся подобным трюкам.

– Да, я был зол. Не люблю невоспитанных людей. Что ни говори, но эти правые идиоты хотя бы знают, как себя вести.

Свифт вынужден отреагировать:

– Я тебя не понимаю. Слева – мудаки, справа – идиоты. Ты из какой конкретно партии?

– Ни одного. Я их всех ненавижу. Вот что такое нейтралитет.

Обязан ли высокопоставленный государственный служащий соблюдать нейтралитет?

– Вы не спрашиваете врача, какую болезнь он предпочитает.

Полицейский в восхищении запрокидывает голову: быть таким отвратительным – это настоящее искусство. Наконец он закуривает «Мальборо».

– То есть вы никогда не собирались мстить?

«Эти два куска дерьма?» – смеётся Ферран. «Никогда в жизни. Я забыл о них через несколько дней».

– Но вы их снова видели?

– Случайно, на вечеринках, да.

– Больше ничего?

– Ничего больше. Знаете, как говорится: «Укушенный – дважды робеет».

ДержатьСвифт всегда считал, что пословица гласит: «Укушенный – дважды робеет». Нет нужды вдаваться в подробности.

– Ты рассказал своим друзьям?

– Конечно. В последнее время Федерико и Хайди стали персонами нон-грата практически везде.

– Вы знали, что он болен?

– Нет. Что с ним было не так?

– Рак у геев.

На этот раз Ферран прекращает растягиваться. Над гей-сообществом висит дамоклов меч. Меч, который медленно выхватывают из ножен…

Чиновник машинально оглядывается на своих спутников. Свифт замечает, что мужчины застыли на месте. Они слышали их? Они спали с Ферраном? С Федерико? Они тоже боятся заболеть?

Прежде чем уйти, хотелось бы прояснить несколько моментов:

– Что вы делали в ночь с 8 на 9 июня?

– Это не твое дело.

– Не заставляй меня отвезти тебя на станцию.

– Я подозреваемый?

– Это будет зависеть от ваших ответов.

– Я был со своим… партнёром.

– Кто это?

– Извините. Совершенно секретно.

– Господин Ферран, давайте избежим осложнений.

– Я вам говорю, это конфиденциально.

Что-то не сходится. Ни тон Феррана, ни его голос, ни его слова не выдают ни малейшего страха. Этот человек – открытый гей. Даже будучи женатым, он не скрывает своей истинной натуры. Если только он не просто бисексуал…

«Ты боишься, что люди узнают, что ты гей?» – спросил он.

– Вовсе нет. Все знают.

– Даже твоя жена?

– Особенно моя жена.

– Вы защищаете своего партнера?

– Нет, ему тоже все равно.

– Так кто же?

Ферран снова вытирает лицо полотенцем. Пот уже не от усилий. Это гнев, ярость, холодно выплеснутые наружу.

– Его жена.

Свифт делает небольшой рывок. Он пытается приспособиться к каждой новой ситуации, но теперь это, по сути, игра в жмурки.

«У неё нет моей непредвзятости, – продолжил высокопоставленный чиновник. – И она ничего не подозревает. Трудно поверить, но это так. Так что нет, я не назову вам её имени».

Свифт пожимает плечами и наносит удар стоящей рядом боксерской груше. В глубине души ему всё равно на имя, и он уже знает, что Ферран не имеет никакого отношения к убийству Федерико.

Он уходит, размахивая указательным пальцем, все еще как Счастливчик Люк – ему определенно пора прекратить делать подобные нелепые жесты.

Идя к машине, он открывает лёгкие и жадно впитывает солнечный свет. В голову приходит цитата Джинсона: «Первое впечатление всегда верное, особенно если оно плохое».

Улыбка.

Джинсон: один – Свифт: ноль.