Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 258 (всего у книги 344 страниц)

– Я лично не стану тебя оплакивать, Пол, – сказал Майкл напоследок, входя в помещение.

– Англичанам нужно набраться смелости, чтобы явиться сюда, верно ведь? – спросил Симас.

– Все это ерунда! Майклу всегда чудятся англичане под его кроватью. Он воображает, что его имя значится у них в черных списках, и это позволяет ему чувствовать себя героем. Но в действительности единственное, что ему угрожает, так это замыкание в электрической зубной щетке. Плюнь на него – он просто подонок.

– Однако опасный подонок. – Симас поднял мою сумку и подал ее мне. – Береги себя, Пол. И не беспокойся о Майкле и Белфасте. Я заступлюсь за тебя. Я объясню, что это просто недоразумение, и ты вернешь эти проклятые деньги.

– Ты хороший парень, Симас.

– И пусть провалятся англичане, да?

– Отныне и вовеки. – Я повторил наше старое присловье, и мы расстались.

Я от души надеялся, что в Новой Англии нет английских киллеров, потому что я уже ввязался в игру с двумя противниками и мне вовсе не нужен был третий.

Но все эти тревоги пока впереди. А тем временем, под моросящим дождем и с деньгами Патрика в кармане, я шел на автобус, чтобы вернуться к себе домой – на мыс Код.

Было темно, когда я вышел из такси. Я мог бы позвонить Джонни Риордану из Хианниса, и он, конечно, встретил бы меня на автобусной станции, но я не был уверен, что меня не ожидает дома какой-нибудь сюрприз, и потому взял такси и сказал водителю, чтобы он высадил меня где-нибудь в подходящем месте, около магазина, неподалеку от грунтовой дороги, ведущей через песчаный холм. Я купил себе немного молока, банку колбасного фарша, немного хлеба и маргарина, а затем пошел пешком к дороге, которая вилась среди соснового леса и выходила к моему дому, стоявшему среди засоленных болот. Я долго стоял на вершине песчаного холма и смотрел на болото и на свой дом. Все выглядело таким мирным под плывущими высоко в небе облаками. Я спустился наконец на усыпанную ракушками дорожку, нашел ключи от дома и тут обнаружил, что эта китайская мартышка Сара Син Теннисон сменила замки. Черт побери!

Я подошел к кухонному окну, выбрал приличного размера камень и выбил стекло. Никаких сигналов тревоги, никаких криков. По-видимому, мисс Сары Син Теннисон не было дома.

Я протянул руку, нащупал оконную задвижку, отодвинул ее и нажал на оконную раму, пытаясь ее поднять. Она не двинулась. Эта сука поставила замки и на рамах. Я снова взял камень и выбил все окно целиком – оконные стекла, средние брусья рамы, сделанные еще в девятнадцатом веке, и все остальное. Выломав осколки стекла из старой замазки, я пролез внутрь и приземлился на моечном столе. Я порвал свои джинсы и порезал ляжку об осколок, по моему недосмотру оставшийся в раме, столкнул со стола две чашки и тарелку, и они разбились вдребезги на кухонном полу, но так или иначе я был наконец в своем доме. Я нашарил на стене выключатель, зажег свет и принялся заново осваивать собственный дом.

За последние несколько недель я нажил больше врагов, чем Саддам Хусейн, и прежде всего мне нужно было обеспечить себе защиту. Я прошел в гараж и убедился, что большая часть моих инструментов все еще находилась под верстаком. Я взял оттуда ломик и принес его в гостиную, где капитан Александр Старбак сложил обширный очаг из четырех массивных каменных плит. Я поднял ломом первую плиту и сдвинул ее в сторону – обнажилась глубокая темная выемка перед очагом. Это отверстие было превосходным тайником, устроенным в доме во времена «сухого закона». Весной, во время самых высоких приливов, в особенности когда восточный ветер задерживал воду в бухте Плезент-Бэй, тайник, случалось, затопляло, но даже в таких случаях это никак не вредило бутылкам с виски, хранившимся здесь. Вода не проникла и через толстый слой пластика, которым я завернул длинный деревянный ящик. Я извлек его из сырой песчаной ямы и поставил у подножия очага. Я видел этот ящик последний раз семь лет назад – тогда, накануне отъезда, я упаковал и спрятал его.

Внезапно в доме раздался телефонный звонок. Я выругался.

Телефон прозвонил четырежды, затем раздался громкий щелчок и послышался голос Сары Син Теннисон: «Простите, я не могу сейчас говорить с вами, но если вы оставите мне ваше сообщение после сигнала, я перезвоню вам». Раздался новый щелчок, затем прозвучал сигнал, и, когда я уже подумал, что вызывавший положил трубку, раздался мужской голос: «Где ты бродишь, Сара, черт побери? Я звоню тебе без конца. Слушай, детка, позвони мне, ладно? Пожалуйста. Это говорит Уильям, на случай, если ты забыла мой голос». Последние слова он произнес жалобным голосом. Как видно, мисс Теннисон держала его в ежовых рукавицах. Я улыбнулся, выражая свое сочувствие Уильяму, а затем рассмеялся, когда представил себе, как ФБР или ЦРУ пытаются расшифровать послание этого страдающего любовной болезнью идиота. Я не сомневался, что телефон прослушивается. Ван Страйкер меня поблагодарил, но это отнюдь не значило, что он доверяет мне.

Я перенес выкопанный мною ящик на длинный стол, заваленный выдавленными тюбиками из-под краски, альбомами для эскизов, блокнотами и журналами. Я расчистил себе место, а затем, при помощи ножниц Сары Теннисон, разрезал пластиковую обертку и снял крышку ящика. Внутри все было в том же виде, как я его оставил.

Сверху в ящике лежал армейский автоматический кольт 45-го калибра времен Второй мировой войны. В его обойме было семь патронов. Это было мощное оружие. Я тщательно прочистил его, несколько раз спустил курок, чтобы убедиться, что все в порядке, затем вставил обратно одну обойму. Положив револьвер в карман своей куртки, я почувствовал себя гораздо увереннее и пошел вниз открыть банку колбасного фарша.

Я сделал себе несколько примитивных бутербродов, сдобрив их горчицей из запасов Сары Теннисон. Из выбитого кухонного окна тянуло холодом, и я перед тем, как приняться за еду, разжег огонь в камине, воспользовавшись найденными в доме растопкой и дровами. При помощи картона и веревок, позаимствованных у своей жилицы, я кое-как заделал окно, а потом, найдя у нее же кофе и кофейную мельницу, сварил себе душистый напиток и расположился у горящего камина.

Мне редко приходилось есть с таким аппетитом. Подобные волшебные моменты бывали лишь после окончания корабельной вахты, после долгого стояния за замерзшим штурвалом при холодном ветре и колючем снеге, когда самая непотребная еда, кое-как приготовленная в камбузе раскачивающегося судна, кажется райским блаженством. Я от души удивляюсь, почему пятизвездочные рестораны не включают в свое меню сэндвичи с колбасным фаршем и горчицей.

Я также удивляюсь тому, что стряслось с современным искусством. Я ел и с изумлением разглядывал художественные творения Сары Син Теннисон. На двух или трех полотнах еще можно было узнать изображение маяка, и была также пара картин, сохранявших какое-то подобие реальности, но остальное была сплошная серая мазня. Она как будто размазывала штукатурку по полотну. Но, видно, все же ее признавали, она утверждала, что зарабатывает на жизнь своим творчеством. Самым удивительным было полотно, на котором причудливо сочетались брызги пурпурного, коричневого и белого цветов. Когда я повернул картину обратной стороной, то обнаружил там написанную мелкими буквами, но многое разъясняющую надпись: «Закат солнца, Наузет. Октябрь 1990». Если это действительно закат, подумал я печально, то окружающая среда находится в еще худшем состоянии, чем утверждают самые мрачные предсказатели Апокалипсиса. Я погасил свет и отошел пить кофе к окну.

Ветер бушевал и бился в черные стекла окон. А сквозь шум ветра слышался отдаленный грохот – это океанские волны обрушивались на берег. А неподалеку тысячи ручейков соленой воды сбегали из бухты в холодной тьме, затопляя болота и колыша водоросли, где водились самые жирные моллюски. Здесь обитали и устрицы, и самые красивые на свете ракушки, и мидии, и омары, такие, что пальчики оближешь. А когда надоедали омары, можно было полакомиться спинкой трески, свежей жареной меч-рыбой, или пеламидой, или сельдью; в старые времена в редком погребе не висела к началу зимы целая оленья туша, а осенью были в изобилии утки и чирки и ягоды – клюква и черника. Здесь было хорошо жить – и умереть тоже. Когда сэндвичи были съедены и кофе выпит, я вернулся к выкопанному мною ящику.

Я вынул оттуда остальные обоймы к кольту, а затем извлек мое любимое оружие – полуавтоматический карабин М–1. Это было простое в обращении, всегда готовое к бою оружие, также времен Второй мировой войны, оно было хорошо отлажено и обладало превосходным боем.

Я вычистил и зарядил карабин. Он, так же как и кольт, был украден в Бостоне и предназначался для отправки в Ирландию для ИРА, но я не отправил их, а сохранил для себя, и теперь это оружие должно помочь мне охранять золото Саддама Хусейна. Мысль о золоте напомнила мне, что утром я должен найти телефон-автомат и узнать у Джонни, нет ли каких-нибудь вестей о «Мятежной леди».

Потом я отнес оружие наверх. Сара Син Теннисон не оборудовала электричеством второй этаж, так что мне пришлось отыскать свечку, чтобы осветить себе дорогу в спальню, где я снова увидел висящий на стене свой старый гарпун. Этот гарпун был превосходной работы: его поржавевшая головная часть была шести футов длиной, и острие ее было зазубрено. Она была насажена на деревянную рукоять, и общая длина таким образом увеличивалась еще на шесть футов. При помощи гарпуна я закрыл дверь на случай, если неприятель попытается захватить меня ночью врасплох, затем разделся, положил кольт и карабин рядом с кроватью, забрался под стеганое одеяло Сары и заснул.

Я спал как убитый, проспал рассвет и все утро, проспал ночной прилив и предполуденный отлив и проснулся, только когда волны вновь рвались на сушу через болотные каналы. Яркий свет зимнего солнца освещал желтые обои стены и переднюю панель комода из соснового дерева, на котором Сара Син Теннисон поставила двух стаффордширских фарфоровых собачек. Я чувствовал запах океана и одновременно ощущал запах Сары на простынях и наволочках. Прошло много времени с тех пор, как я спал в кровати, пахнущей женщиной, и мысли мои, конечно же, вновь обратились к Ройзин.

У меня было немало женщин после Ройзин, и ни одна из них не походила на нее. Я убеждал себя, что романтизировал образ Ройзин, чтобы защитить себя от сложностей, от других привязанностей, но, по правде сказать, я сам стремился к осложнениям, я хотел быть таким, как Джонни, хотел, чтобы дом был полон детей, собак, слышались их шум и возня, хотел иметь жену. Я хотел того, что именуется просто нормальной жизнью, хотя в действительности это редкое везение, возможное лишь тогда, когда присутствует любовь.

Я повернулся на другой бок. Сара Теннисон повесила на стене, отделявшей спальню от лестничной клетки, четыре гравюры. Это были старые гравюры, изображавшие далекие города с соборами, с множеством шпилей и арок. Где она достала эти гравюры? И с кем покупала их? И кто из мужчин приходил сюда, в мой дом, и лежал на этих простынях, и брился в моей ванной, и выпивал вечернюю порцию виски, наблюдая, как тень постепенно закрывает болота? Может быть, здесь иногда спал затюканный Уильям и просыпался от звука приливной волны, прорывавшейся к болотам? Я ощущал запах женщины на теплых простынях, и во мне просыпалась ревнивая зависть.

Я повернулся на спину. Окно спальни выходило на восток, отсюда открывался вид на море. Однажды, когда прилив был особенно высоким, я видел, как при восходе солнца на потолке отражалась рябь морских волн. Но обычно вода останавливалась на расстоянии ста ярдов отсюда и растекалась по множеству каналов. Я всегда мечтал завести старую плоскодонку, поставить ее в одном из ближайших каналов, а в бухте, там, где начинается глубоководье и невидимые приливные течения проходят возле острова Поше, привязать к причалу маленькую парусную лодку, с которой мог бы управляться ребенок, и плавать к островам Сэмпсон, Хог и Сипсон-Стронг и дальше – туда, где океан прорвал прибрежный мол и подмывает теперь фундаменты домов на побережье у Чатама. Это прекрасные места для подрастающих ребят, это край, поистине самим Господом созданный для игр и приключений. Здесь ребенок может жить в единении с первозданной дикой природой и чувствовать себя в полной безопасности. Здесь дети могут бегать с собаками вдоль прибрежной полосы, и собирать ракушки в песке, и карабкаться на стволы упавших деревьев, и плавать на каноэ на другой берег бухты, где бесконечно тянутся безлюдные океанские пляжи. И сюда, благодарение Господу, плохо доходят телевизионные передачи, и дети растут, не подвергаясь худшему из всех видов растления.

Все это так – беда лишь в том, что мне не суждено растить здесь детей. Мне уже сорок, я никогда не был женат, а Ройзин, которую я мечтал привезти сюда, чтобы она полюбила эту бухту, и эти берега, и эти морские просторы, Ройзин мертва. Боже, подумал я, мне уже сорок! Эта торговля террором превратила меня в старика. Многие ребята отходили от дела уже в двадцатилетнем возрасте. Они встречали девушек, мечтавших завести детей, а матери не любят, когда отцы их детей отбывают пожизненное заключение в тюрьме Лонг-Кеш в Северной Ирландии или же в тюрьме Эйре в Портлуаз. Выйдя замуж, они пилят своих мужей, требуя, чтобы те бросили эти игры с оружием. Лишь немногие, например Симас Геогеган, застревали надолго, но только потому, что не попадали под каблук жены. Я улыбнулся, вспомнив, как Симас смотрел игру «кельтов» в баскетбол.

Внезапно сверху раздался какой-то громкий звук. Я застыл, а затем медленно протянул руку к карабину, но это всего лишь белка перепрыгнула на крышу дома из своего гнезда, которое, вероятно, находилось в сосновой роще, примыкавшей к северной части дома. Я успокоился, но карабин не отложил, а держал дулом кверху и любовался его изящными линиями.

Такова моя судьба, подумал я. Я умру с пулей в груди или в черепе, как мой брат, погибший во Вьетнаме, или от разрыва кровеносных сосудов в мозгу. Я буду отбиваться от врагов всеми способами, но в конце концов меня все равно пристрелят как собаку. Впрочем, лучше уж умереть от пули, чем одиноким, старым и никому не нужным, говорил я себе. Я сам выбрал свой путь, хотя сейчас, вдыхая запах женщины в моей постели, я сомневался, что этот выбор был мудр и справедлив, потому что нет ничего разумнее, чем растить детей в этом прекрасном краю.

А теперь я готовлюсь встретить неприятеля. Как зверь, ищущий убежище, я вернулся домой, чтобы разыграть самые высокие ставки – золото и жизнь. Если я выиграю, то останусь с богатством, о каком можно только мечтать, – смогу купить большое парусное судно, и рыболовецкое судно, и все, что только пожелаю. А то, что простыни потеряют аромат женщины и не будет ребенка, который научится ходить под парусом? Ну что же. Эти слезливые сожаления – для грядущих ночей, а сейчас, в это солнечное утро, я должен все продумать и не прозевать нападения. Вопрос – откуда?

Брендан Флинн? Очень опасен. Но Брендан далеко и вряд ли решится действовать на американской земле, ибо первая заповедь ИРА – не открывать американцам правду, которая может их шокировать. Исходя из этого, Брендан предоставит действовать Майклу.

Майкл взбешен, потому что я надул его, а Майкл Эрли, когда задето его самолюбие, – беспощадный враг, но все же не полный дурак. Я понимаю, он предпримет какие-то усилия, чтобы вернуть золото, но действовать будет осторожно, в конце концов, он адвокат и, по всей вероятности, попытается найти компромиссное решение. Может быть, отдать ему какую-то часть? Это, пожалуй, справедливо, и я мог бы пожертвовать миллионом из пяти, суммы, с точки зрения Майкла, баснословно великой.

Англичане? Сомневаюсь. Майкл Эрли воображает, что англичане держат отряд киллеров на американском побережье, но это только его фантазии. Ему не хочется, чтобы думали, будто в то время, как другие ежедневно рискуют жизнью в трущобах Богсайда или за живой изгородью Южной Армы, сам он живет в безопасности в Новом мире, поэтому Майкл измышляет истории о том, что он в своей городской конторе или в жалкой квартире на окраине Бостона тоже живет под постоянной угрозой и что однажды во мраке ночи и в его дверь раздастся зловещий стук. Но на самом деле на улицах Бостона никаких британских киллеров, крадущихся по следам Майкла, не было. Итак, англичан я также могу сбросить со счетов.

Остается самый опасный враг – иль-Хайауин. Но будет ли он преследовать меня в Америке? Здесь нет подходящих для него условий, нет палестинских трущоб, чтобы прятать своих людей. Америка – неизведанная страна для иль-Хайауина, ее сияющие небеса ослепят сатанинского архангела. Мне ли не знать коварства иль-Хайауина, но сейчас я нахожусь в единственном месте, куда не дотянется его рука. Палестинцы могут действовать в Европе, но в Америке остерегутся. Кроме того, ван Страйкер всегда придет мне на помощь, если иль-Хайауин будет преследовать меня в Новом мире, так что пока и с этой стороны опасность мне как будто не грозит.

И тут вдруг послышалось громкое тарахтенье подъезжающего автомобиля. Я отбросил одеяло, вытащил гарпун из дверной ручки и с карабином в руках сбежал вниз по лестнице. Затаившись у входной двери, я услышал, как автомобиль остановился перед домом. Сердце у меня бешено колотилось.

Вот подняли стояночный тормоз, затем открылась дверца машины. Я резко распахнул дверь и направил дуло карабина прямо в грудь непрошеному пришельцу.

Передо мной стояла Кэтлин Донован.

Она смотрела на меня, и я вдруг понял, что хотел ее видеть больше всего на свете. У нас с нею было много незавершенных дел, и если я соберусь когда-нибудь очистить свою совесть, то она как нельзя более подойдет для этого.

При виде направленного на нее оружия у нее широко раскрылись глаза.

– Нет! – сказала она. – Нет!

– Извините. – Я отставил карабин в сторону и выпрямился. – Извините, – повторил я, и так как у нее был по-прежнему испуганный вид, я вдруг сообразил, что стою перед ней нагишом. – Все в порядке, – сказал я, – просто вы разбудили меня. Входите, я сейчас оденусь. – И в полной растерянности взбежал вверх по лестнице, моля Бога не дать мне в этот раз упустить свой шанс – сейчас, когда я вернулся наконец и так чертовски одинок.

Она осталась ожидать внизу, отказалась от кофе, отказалась даже зайти в дом, предложив прогуляться к морю. Она нервничала, но этому, вероятно, не следовало удивляться, потому что ей уже наверняка было известно, что я лгал в Ньивпорте, и она проявила настоящую смелость, решившись приехать сюда и посетить меня в моем убежище на мысе Код.

– Как вы узнали, что я здесь? – спросил я.

– Я не знала, я просто надеялась вас застать. – Она шла передо мной по узкой тропинке, глядя себе под ноги. – Да будет вам известно, – она наконец обернулась ко мне и с вызовом посмотрела мне прямо в лицо, – я наняла частного детектива, и он отыскал этот адрес.

– Итак, вы приехали сюда…

– Я приехала, потому что хочу понять, зачем вы лгали про Ройзин? – сказала она. – Или вы все еще настаиваете, что не знали ее?

– Я знал ее, – признался я.

Мы шли молча. Песок на дорожке был выбелен добела сухим зимним воздухом и ярким солнцем. Маленькие островки снега лежали среди дальних дюн, и тонкий ледок блестел на лужицах между клочками пожухлой ломкой травы. Дул легкий холодный северо-восточный ветер. Кэтлин была одета в черное пальто с красными обшлагами и высоким стоячим воротником. На голове у нее была шерстная шапочка с кисточкой.

– Она умерла?

– Да, четыре года тому назад. – Мы оба очень волновались.

– Как она умерла?

По телу у меня прошла дрожь, и я с трудом произнес:

– Ее застрелили.

– В Ирландии?

– Нет.

– Где же?

Я вздохнул. В морозном воздухе облачко от дыхания потянуло ветром в сторону болот.

– Она умерла в тренировочном лагере «Хасбайа». Она приехала туда обучаться обращению с подрывными устройствами и технике убийства, но в конце концов ее убили.

– За что?

Я слышал, как она напряглась.

– Они решили, что она агент ЦРУ.

– О боже мой!

Мне показалось, что Кэтлин сейчас упадет, и я протянул руку, чтобы поддержать ее, но она справилась с собой, оттолкнула меня и пошла дальше. Тропинка петляла вдоль кромки бухты между зарослями тростника и клочками травы и вела к обширному пляжу, где волны Атлантического океана разбивались о прибрежную полосу.

Через несколько шагов она обернулась и с вызовом посмотрела на меня своими зелеными глазами.

– Почему вы не сказали мне этого тогда, в Бельгии?

– Потому что… – начал я и запнулся. Правдивый ответ должен звучать так глупо, но я решил сказать этой девушке все, как есть: – Я знаю, это звучит по-дурацки, но я думал, вы работаете на англичан.

Она рассмеялась – невесело, с оттенком горького презрения.

– Прежде Ройзин будто бы работала на ЦРУ, теперь я – на англичан.

Я попытался объяснить.

– Конспирация становится у нас образом жизни. На любой вопрос следует отвечать ложью. Я действительно очень виноват перед вами. Я хотел сказать правду, но не осмелился.

– Почему же сейчас вы сказали правду? – Она пошла дальше.

– Потому что теперь я уже вышел из игры. Теперь все это для меня кончено.

– Из какой игры? – спросила она насмешливо. – Вы покончили с ИРА?

– Я участвовал в деятельности ИРА, – осторожно сказал я, – но вступил в нее только ради интересов моей страны – Америки. – Нет, в действительности и это была неправда. Я все равно вступил бы в ИРА, это было у меня в крови, это обещало жизнь, полную приключений. Но мог ли я там оставаться? Мог ли я оставаться в этой организации после всего того, что я видел? Я помню труп мужчины, обгоревшего при взрыве бомбы, начиненной смесью бензина с мыльными хлопьями. Эта смесь вспыхивает и липнет к живому телу, как горячий напалм. Тело взрослого человека съеживается до размеров малого ребенка. – Я работал на ЦРУ.

Она взглянула на меня, затем отвернулась, и я понял, что она не верит, хотя из вежливости и не говорит этого.

– А Ройзин? – спросила она. – Ройзин тоже работала на ЦРУ и на ИРА?

– Нет, она не имела отношения к ЦРУ.

– Почему же ее застрелили?

Тогда я рассказал ей о том, что кто-то выдал Симаса, но это звучало неубедительно. И я пожалел, что Кэтлин Донован приехала ко мне этим сухим ясным утром. И тогда я начал рассказывать все сначала, как Ройзин как-то ночью появилась в прокуренном пабе Дублина. Она вошла тогда из ночи, и в ее волосах блестели капли дождя. Я рассказал все, вплоть до того самого дня, когда я сложил кучу камней на ее могиле. Я не упомянул об Акселе и умолчал о нашем разрыве, все остальное изложил более или менее правдиво.

– Значит, у нее нет даже могильного камня, – проговорила Кэтлин, когда я закончил свой рассказ.

– Я заплатил, чтобы по ней отслужили мессу, – сказал я, и это была правда.

Кэтлин передернула плечами, как бы говоря, что это уже не имеет никакого значения. Она долго шла молча и вдруг заговорила:

– Ройзин с детских лет просто бредила Ирландией. Она не была в Ирландии до четырнадцати лет, но к тому времени уже говорила по-гэльски, могла перечислить все графства Ирландии и назвать все улицы между бульваром Святого Стивена и Феникс-парком. Я помню, однажды мы смотрели телевизионные новости из Лондона, а после известий всегда шел прогноз погоды. В тот день они сказали, что в Англии, Шотландии и Уэльсе будет хороший солнечный день, и только в Ирландии будут тучи и дождь. И Ройзин так рассердилась, она считала, что британские метеорологи настроены против Ирландии. – Кэтлин улыбалась, рассказывая эту историю, и поразительным было ее сходство с Ройзин. Я отвернулся, я не хотел предавать, особенно в этот морозный день, когда наконец исповедался во многих грехах.

Мы продолжали идти, на этот раз на юг. Справа, на другом берегу бухты, виднелся мой дом, а слева, за дюнами, океан гнал свои бурные воды.

– Я мечтал, что Ройзин когда-нибудь приедет сюда и будет здесь жить, – признался я Кэтлин. – В глубине души мне хотелось одного – растить здесь детей, в уик-энд ездить на машине за покупками и плавать под парусом в бухте.

Кэтлин взглянула на меня с удивлением, и мне показалось даже, что она сейчас заплачет. Но она только горько улыбнулась.

– Ройзин никогда не проявляла особой любви к домашнему очагу, разве что она изменилась в Ирландии.

Я покачал головой.

– Она не изменилась. Она оставалась Кэтлин ни Хулигэн вплоть до самой своей смерти. – Кэтлин ни Хулихан была великая воительница, героиня ирландских саг.

Кэтлин снова улыбнулась.

– Когда Ройзин было восемь лет, она готова была до конца жизни отдавать мне все свои сбережения, все доходы, лишь бы я согласилась поменяться с ней именами. Она так хотела, чтобы ее звали Кэтлин. – Мы добрались до крайних дюн и теперь шли к морю. – Она предложила мне подписать кровью договор об обмене именами и уже приготовила мамин кухонный нож. – Кэтлин рассмеялась при этом воспоминании, но тут же нахмурилась. – Это из-за вас Ройзин вступила в ИРА?

– Нет, не из-за меня, я просто представлял ее.

– Она кого-нибудь убила? – спросила Кэтлин враждебно.

– Нет, никого, по крайней мере, я никогда об этом не слышал. – Я немного помолчал. – Я старался, чтобы она не участвовала в боевых операциях, но из этого ничего не получилось. А после того, как я уехал из Белфаста, она осталась одна. Она никого не застрелила просто потому, что не могла пользоваться оружием. Она закрывала глаза перед тем, как спустить курок, и была никудышным стрелком. Но она делала, что могла. Она рассказывала мне, как однажды зашла в бар в поисках какого-то человека, притворившись американской журналисткой, а когда нашла этого парня, то вернулась и рассказала боевикам из ИРА, где он находится. Так что они подошли прямо к его столику, не привлекая к себе внимания и не задавая лишних вопросов. Но порой ей бывало горько. В ИРА не доверяли ей по-настоящему. Иногда они использовали таких чужаков, как мы, но в самом деле мы никогда не были своими. Я думаю, именно поэтому Ройзин так рвалась в «Хасбайа» – она хотела участвовать в лондонских операциях. Американец в Лондоне не так бросается в глаза, как в Белфасте или в Дерри.

Кэтлин все еще шла опустив голову. Мы миновали песчаную дорожку, которая вела к летним хижинам в дальнем конце бухты, затем поднялись на последний ряд дюн у берега океана.

– Это вы выдали ее?

– Я?

– Вы сказали, что работали на ЦРУ. Так что вы могли сообщить о ней, как и о всех остальных. – Она говорила неприязненно, прямо обвиняя меня.

– Это не так. – Не мог же я рассказать ей о программе ван Страйкера. – Я ничего не сообщал о ней. Я любил ее.

– Вы хотели, чтобы она жила с вами в Бельгии?

– Больше всего на свете. – Я прошел мимо мертвой чайки, лежавшей возле дорожки, и рассказал, как мы расстались. – Ройзин считала, что моя работа в Бельгии слишком скучна, слишком далека от настоящей борьбы. Я все еще выполнял кое-какую работу для ИРА, но тут она ничем не могла мне помочь. Она страстно хотела попасть на передовую линию, я же оставался в стороне, и она отказалась ехать со мной. Мы встречались то здесь, то там. Иногда я прилетал в Дублин, иногда она приезжала в Бельгию. Однажды она помогла мне перегнать яхту из Испании в Швецию, и мне казалось тогда, что ей было хорошо… – Я остановился, вспоминая счастливый смех Ройзин, ее удивительную нежность, когда она освобождалась от груза ненависти. Но именно ненависть давала ей ощущение, что она живет полноценной жизнью. Она наслаждалась этой поездкой и в то же время чувствовала себя виноватой за то, что оказалась вдали от настоящей битвы. – Я хотел жениться на ней, – сказал я Кэтлин, – но ей не нужно было это.

Я остановился на верхушке дюны, чтобы взглянуть на волнующееся море, на набегающие пенистые валы, на брызги, летящие на бесконечную полосу песчаного пляжа.

– Не было ли там другого мужчины? – спросила Кэтлин с жестокой прямотой.

– Да, был. – Огромные океанские волны с грохотом обрушивались на холодный пустынный берег.

– Кто же? – спросила Кэтлин и замолчала, ожидая ответа.

И я заговорил, хотя вовсе этого не хотел.

– Первый, о ком я узнал перед отъездом из Дублина, был человек по имени Джон Макрун. Он был моложе Ройзин – необузданный парень, горячая голова, ей-богу, он был совершенно бешеный. Он не останавливался ни перед чем. И вместе с тем он был добропорядочным ирландским католиком и боялся женщин, но Ройзин приручила его. Я видел это, наблюдая за ними, но так и не посмел спросить у нее, опасаясь, что она скажет мне правду. Однажды она пришла ко мне с синяком на лице, и я был уверен, что это он. Она так и не сказала, откуда у нее этот синяк. Мне не хотелось верить, что она изменяет, я делал вид, что у нас все в порядке. Потом Макруна убили, его застрелили солдаты из засады. Он намеревался заложить бомбу в полицейском участке, но об этом узнали, и его просто убили. Без всяких предупреждений, бах – и все. И этой ночью она так плакала, что могла затопить всю Ирландию своими слезами, и рассказывала о нем.

Я присел у подножия дюны на краю пляжа. На море не было ни одной лодки. У меня в глазах стояли слезы, наверное, из-за ветра, который пах солью и ракушками.

– Макрун был очень груб с ней, но она сказала, что не хочет, чтобы он умер, не познав женщину. Господи! – Я громко выругался – мне были ненавистны эти воспоминания, однако я слишком хорошо все помню. Я помню свою боль и желание узнать все до мельчайших подробностей о том, что казалось мне изменой, а Ройзин считала данью признательности герою. Я помню, как она сердилась на меня, ненавидела за мою нежность, хотя позже, ночью, все еще рыдая, она приняла от меня утешение.

– Вы сказали, Макрун был первым?

– Были и другие, – сказал я и долго молчал, во всяком случае, дюжина больших волн успела обрушиться на пустынный берег. – Мне жаль, что я не рассказал вам все это в Бельгии. Я, вероятно, должен был написать вашей семье, когда она умерла, но трудно было представить, что у Ройзин есть семья.

Кэтлин бесцельно играла осколками раковин, подобранных на берегу.

– Мы чувствовали, что она умерла. Это ведь можно почувствовать, правда? Она обычно не забывала присылать нам поздравительные открытки на Рождество или на мамин день рождения, но потом от нее долго не было никаких известий… – Она пожала плечами. – Но мы хотели знать точно, понимаете? Мы хотели точно знать – жива она или мертва. Маме осталось жить не много, да и папа стал слабеть, и я обещала им все узнать. – Над нашими головами жалобно закричала чайка, и Кэтлин отбросила с глаз прядь темно-рыжих волос.