Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 344 страниц)

Но чем дальше, тем, вопреки ожиданию, празднество становилось все менее веселым. Люди стали отрешенными, погрустнели, особенно после того как Манфред предложил тост «за отсутствующих друзей». Выяснилось, что все эти люди в годах – из Бреслау. Теперь их дорогая Силезия является частью Польши, и они никогда ее больше не увидят. Я обратил внимание на их акцент, как только они вошли в помещение, а теперь, когда на них нахлынули воспоминания и алкоголь развязал языки, силезский акцент стал еще более явным. Раздавались слова, реплики, присказки, фразы, которых я не понимал.

– Наша Германия, можно сказать, стала местом сбора беженцев, – грустно произнес Вернер. – Семья Зены – тоже вроде них. Они время от времени встречаются, все родственники, и вспоминают старые времена. Они говорят о своих фермах так, как будто покинули их только вчера. Они помнят каждый предмет мебели, стоявшей в их больших домах, помнят, какие поля никогда не давали хорошего озимого ячменя, а на каких был ранний урожай сахарной свеклы. Они помнят клички всех лошадей. Как и те люди за столом, они едят старые блюда, вспоминают давно умерших родных и друзей. Потом эти люди запоют старые песни. Это совсем другой мир, Берни. Мы с тобой – дети большого города. Деревенские люди отличаются от нас, а эти немцы из восточных земель знают жизнь с такой стороны, о которой мы и не догадываемся.

– Им там было хорошо.

– Но это кончилось, и навсегда, – сказал Вернер. – Семья Зены ушла перед самым приходом Красной Армии. Дом попал под артобстрел. Они даже не успели понять, что происходит, они бежали буквально в чем спали. Успели похватать деньги, кое-какие драгоценности и пачку семейных фотографий.

– Но Зена ведь молода, она никогда не видела дома, который принадлежал ее семье в Восточной Пруссии?

– Там разрушено все до основания. Кто-то сказал им, что на месте их дома сейчас стоит завод по производству минеральных удобрений. Но она росла, слушая все эти рассказы, Берни. Ты знаешь, что у многих детей бывают фантазии, будто на самом деле они родились аристократами или в семье кинозвезд?

– Да-а?

– Да, бывает. Я, например, рос с мыслью о том, что я, возможно, являюсь сыном тети Лизл.

– А Зена что думала, кто ее мать?

– Ты знаешь, что я имею в виду, Берни. Представь себе: Зена слушает все эти рассказы о многочисленной прислуге, лошадях, экипажах, о рождественских балах, охотничьих церемониях, пышных банкетах, великолепных вечерах с военным оркестром, высокими гостями, танцами под звездами… Зена еще очень молода, Бернард. Она не хочет верить, что все это ушло навеки.

– Тебе лучше убедить ее, что это именно так, Вернер. Это к ее же благу. И твоему тоже.

– Она еще ребенок, Берни. Вот почему я так люблю ее. Люблю за то, что она верит во все эти сказки.

– Но она же не собирается возвращаться?

– Она хотела бы вернуться в то время. Но не в Восточную Пруссию.

– А акцент у нее есть, – отметил я.

Вернер посмотрел на меня таким взглядом, словно я сказал нечто такое интимное о его жене, чего не должен был бы знать.

– Она переняла его от родителей. Странно, правда?

– Не очень, – не согласился я. – Ты более-менее объяснил мне почему. Она же полна решимости осуществить свои мечты.

– Ты прав, – поддержал меня Вернер. В молодости он прошел через увлечение Фрейдом, Адлером и Юнгом. – Это желание – у нее в подсознании, но тот факт, что она избрала речь в качестве средства подражания, показывает, что она хочет, чтобы о ее тайном желании знали окружающие.

Господи, только этого мне не хватало – слушать лекции Вернера по психологии, от которых уши вянут. Сам виноват, это я его подтолкнул на такой разговор.

Я взглянул на стол, за которым продолжалось празднование юбилея. С десертом там покончили, заказали кофе и коньяк, но это будет в баре. И Конрад пригласил всех перейти в другой зал. Однако Манфред не торопился покидать стол. Он нетерпеливым жестом показал Конраду, что слышал его приглашение, и поднял кружку, собираясь произнести еще один тост.

– Слова нашего бессмертного Гете, – произнес Манфред, – обращены к душе каждого немца, когда он говорит: «Бег времени ловите скоротечный. Порядок – вот ему хранитель вечный»[44]44
  Перевод мой (Ю.Б.).


[Закрыть]. Люди за столом одобрительно загудели. Потом все выпили за Гете. Когда все поднялись и направились в бар, я сказал:

– Я никогда не ощущаю себя настолько англичанином, как тогда, когда кто-нибудь начинает цитировать великих немецких поэтов.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Вернер, воспринимая мои слова как вызов.

– Такие идеи не найдут в Англии много сторонников – независимо от уровня интеллекта, материального положения или политических воззрений. Я хочу сказать, мой дорогой Вернер, что естество англичанина не приемлет привязки времени к порядку. Особенно если это касается свободного времени. А этот отрывок имеет в виду скорее всего свободное время.

– Объясни.

– У англичанина порядок и свободное время – вещи плохо совместимые. Он любит убить время на возню с лодкой, подремать в кресле на пляже, поковыряться в саду или в огороде, полистать газету, взять в руки какое-нибудь чтиво.

– Ты хочешь убедить меня, что ты до мозга костей англичанин, так?

– Кстати, сейчас в Берлине Генри Типтри, – вспомнил я. – Ну помнишь, такой высокий, друг нашего?..

– Помню, кто это, – прервал меня Вернер.

– Так вот Типтри спросил, не немец ли я.

– А ты как считаешь?

– Рядом с такими, как Типтри, я чувствую себя очень даже немцем, – ответил я на вопрос Вернера.

К столику подошел Конрад с меню. Он с любопытством разглядывал Вернера.

– Значит, если Типтри начнет цитировать тебе Гете, то тебя кондрашка, что ли, хватит? – заметил Вернер. – Десерт будешь? Я не хочу, а ты и так растолстел.

– Кофе, – сказал я. – Я сам не знаю, кто я. Смотрю на этих людей из Силезии, ты мне рассказываешь про семью Зены, и я смотрю на себя и спрашиваю: где же мой дом? Ты понимаешь меня, Вернер?

– Я тебя хорошо понимаю. Ведь я – еврей. – Потом он перевел взгляд на Конрада. – Два кофе и два шнапса.

Конрад не торопил нас покинуть помещение. Он принес заказ, налил нам кофе, поставил две маленькие рюмочки прозрачного как слеза шнапса, а потом оставил на столе и бутылку. Шнапс был местного производства. Конрад полагал, что тем, кто прибывает «с той стороны», нужно выставлять много алкоголя.

Мне пришлось подождать, пока мы останемся одни, чтобы приступить к делу. Я огляделся – убедиться, что нас никто не услышит. Мы остались в помещении одни. Из соседнего помещения до нас доносились громкие голоса силезцев.

– Так как насчет Штиннеса?

Вернер потер ладонь о ладонь, потом понюхал их. Запах копченого угря все равно оставался. Он вылил немного шнапса на салфетку и протер ею пальцы.

– Когда я приехал туда, то подумал, что только зря потеряю время.

– Ну и потерял, Вернер?

– Я считал, что в Лондоне хотят, чтобы я составил целый доклад, чем очень обязал бы их. Но я не верил, что смогу многое выведать насчет Штиннеса. Более того, я был убежден, что Штиннес водит нас за собой на веревочке.

– А теперь что ты думаешь?

– Теперь я изменил свое мнение и по тому, и по другому вопросу.

– Что же случилось?

– Он тебя сильно волнует, да?

– Очень он мне нужен. Просто я хочу знать.

– Вы с ним – одного поля ягоды.

– Не говори глупостей.

– Родился он в сорок третьем, как и ты. Отец его служил в оккупационной армии в Берлине, как и твой. Он учился в немецкой школе, как и ты. Он старший офицер разведки, специализирующийся по Германии, как и ты в британской разведке. Так что вы с ним один к одному.

– Не буду с тобой спорить, Вернер, но могу составить целый список различий между нами и доказать тебе, что ты городишь чепуху.

– Например?

– Штиннес в течение нескольких лет специализировался по испанскому языку, он, похоже, специалист в КГБ по Кубе и кубинским делам. Уверен, что если бы его направили работать в Москву, то он сел бы за кубинские дела.

– Штиннес поехал на Кубу не потому, что он владел испанским, – продолжал рассказывать Вернер, – а потому, что был специалистом по римско-католической церкви. Он работал в специальном подразделении по религиозным проблемам. В те дни там работала пара человек, не считая собаки. Теперь, когда польская католическая церковь стала влиятельной силой в политике, подразделение разрослось, приобрело вес. Но Штиннес в течение ряда лет не имел к нему никакого отношения. Жена настояла, чтобы он напросился на работу в Берлине.

– Ты хорошо поработал, Вернер. А как насчет его брака?

– Штиннес всегда был бабником. В это трудно поверить, глядя на него, но женщины – странные создания. Нам с тобой это хорошо известно, Берни.

– Он разводится или не разводится?

– Вроде бы получается так, как и рассказал Штиннес. У них дом – не квартира, а дом – в загородной местности, недалеко от Вернойхена.

– Где это?

– На северо-восток от города, за его чертой, последняя станция городского электропоезда. Правда, электропоезда идут до Марцана, но дальше можно добраться другими видами транспорта.

– Надо же, в таком месте жить.

– Жена у него немка, Берни. Они уехали из Москвы, потому что ей не давался русский язык. А в Германии ей не хотелось жить в окружении русских жен.

– И ты ездил туда?

– Жену его я видел. Я как бы проводил опрос для автобусного управления. Спрашивал ее, как часто она ездит в Берлин и куда вообще ездит.

– Иисусе! Это ж опасно, Вернер.

– Все было о'кей, Берни. Мне показалось, что она даже рада была с кем-нибудь поговорить.

– Больше таких вещей не делай, Берни. Есть люди, которые могут сделать такую работу вместо тебя, у которых и бумаги, и легенда что надо. А представь, что она послала бы за полицией и тебе пришлось бы показывать свои документы.

– Все было о'кей, Берни. Ни за кем она не собиралась посылать. У нее такой синяк на лице, скоро глаз почернеет, так что ей нет охоты показываться на люди. Она сказала, что сама ударилась, но это работа Штиннеса.

– Да-а?

– Так что теперь тебе понятно, почему такие вещи лучше делать самому? Я поговорил с ней. Она рассказала мне, что собирается вернуться обратно в Лейпциг. Она там родилась – в деревне под Лейпцигом. Там у нее брат и две сестры живут, она никак не дождется, когда вернется туда. Она ненавидит Берлин – так и сказала. Когда жена говорит такие вещи – значит, она ненавидит мужа. Так что все сходится, Берни.

– И ты считаешь, что Штиннеса прокатили по службе и теперь он хочет развестись?

– Насчет повышения ничего не скажу, не знаю, – ответил Вернер, – но с браком все ясно. Я прошел по всем домам на этой улочке. Все соседи – немцы. Все говорили со мной. Они слышали, как Штиннес ссорится с женой, слышали, как они кричат друг на друга, а накануне слышали, как там падали вещи, били посуду. А на следующий день я увидел ее с синяком. Дело дошло до потасовки, Берни. Это – установленный факт. И все это из-за того, что Штиннес бегает за другими юбками.

– Пусть эти сведения пока остаются на твоей совести. Все это – с женой лается, за женщинами бегает, на службе тупик – инсценировано КГБ, это часть легенды. В лучшем случае они хотят подстроить нам безобидную ловушку и посмотреть, что мы предпримем, в худшем – заграбастать одного из нас.

– Заграбастать одного из нас? Меня они не возьмут, дважды пересекал контрольный пункт, и они меня не трогали. Не вижу смысла, зачем им отлавливать Дики. Значит, когда ты говоришь об этом, ты имеешь в виду Берни Сэмсона.

– Положим. Ну и что?

– Нет, Берни. Это не инсценировка. Штиннес действительно ударил жену по лицу. Может, ты будешь говорить, что и это он сделал ради легенды?

На этот раз я промолчал и посмотрел в окно. Рабочие вернулись с обеда и принялись за разборку дома. Я посмотрел на часы: ровно сорок пять минут. Вот это и есть Германия.

Вернер продолжал доказывать свою правоту:

– Представить, что кто-то пришел домой и ударил свою жену только ради того, чтобы поддержать версию, которую придумал его начальник?!

– А вдруг это составная часть более крупного плана? Такого, что ради него и не то сделаешь?

– Почему ты не можешь признать, что не прав, Берни? Какие бы ни были у них грандиозные планы, ради них Штиннес не стал бы бить свою жену.

– Почему ты так уверен?

– Берни, – прямо-таки вкрадчиво произнес Вернер, – ты не пробовал считать, какова вероятность того, что я попаду в их дом и увижу ее с синяком под глазом? Одна миллионная? Если бы речь шла о слухах, я мог бы согласиться с тобой. Если бы мы располагали только данными, полученными от соседей, я тоже мог бы согласиться с тобой. Но муж не станет бить жену по лицу ради шанса в одну миллионную, что вражеский агент пойдет на опасный, по твоим словам, шаг и увидит его жену.

– Ты прав, Вернер.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Мне показалось, он раздумывал, договаривать ли до конца. Наконец он решился:

– Если ты хочешь услышать, что я действительно думаю, то у тебя будет еще больше ясности.

– Так что же ты на самом деле думаешь, Вернер?

Я все посматривал на рабочих: они закончили разборку дома и стали сгребать мусор в кучи.

– Я думаю, твоя жена села в Берлине на его участок работы, стала возглавлять его подразделение. Она ведь говорила тебе, что Штиннес – ее первый помощник…

– Но это явно неправда. Если бы дело обстояло именно так, то я был бы тем человеком, которому она сказала бы об этом в последнюю очередь.

– Я считаю, она хочет отделаться от Штиннеса. По-моему, это она направила его в Мексику, чтобы он не мешал ей. Это та же картина, как если подразделение принимает новый руководитель. Он старается освободиться от прежней верхушки и выбросить в корзину их планы.

– Возможно.

Я снова взглянул на рабочих. Мне всегда казалось, что старые дома построены покрепче новых. Но этот оказался таким же хлипким, как и новые дома, которые алчные предприниматели клепают один за другим.

– Ты знаешь, какая она. Фионе не больно-то нужна конкуренция со стороны Штиннеса. Но вот что она сделает?..

– Я много размышлял о том, на что может пойти Фиона, – сказал я. – И думаю, ты прав, когда считаешь, что она захочет освободиться от Штиннеса. Возможно, она хочет отделаться от него раз и навсегда. – Вернер поднял глаза к потолку и ждал, чем я закончу. – Отделаться, дав нам завербовать его.

Вернер закрыл глаза и взялся за кончик носа большим и указательным пальцами.

– Как-то заумно, Берни, – наконец выдавил из себя Вернер. – Она же приезжала в Англию, чтобы отвадить тебя от Штиннеса. Ты же сам говорил мне. – На протяжении этих фраз он так и не открыл глаз.

– В этом, возможно, самая умная часть задуманного. Она сказала мне, чтобы я не трогал Штиннеса, и знала при этом, что в случае со мной это не возымеет никакого эффекта.

– А угрозы похитить детей?

– Там не было угрозы похитить детей, я еще раз перебрал в памяти нашу беседу. Она просто предлагала оставить все как есть на целый год.

Вернер открыл глаза и уставился на меня.

– В обмен на то, чтобы Штиннеса оставили в покое?

– О'кей. Но такие действия, Вернер, не характерны для Фионы. Она человек, который любит сделки, а не примитивные запреты. Она должна была бы сказать, что следовало бы сделать мне и что в ответ будет делать она. Мне кажется, она хочет, чтобы мы завербовали Штиннеса. Мне думается, она хочет отделаться от него насовсем. Если бы она действительно хотела помешать нашим попыткам завербовать его, то могла бы отослать его в такую точку, где мы до него не достали бы.

– А убийство этого парня, Маккензи, – как оно укладывается в твою теорию?

– При ней все время был свидетель – та черная женщина – и кто-то еще. Поэтому она и говорила загадками. Она не хотела видеться со мной наедине, чтобы не давать им почвы для подозрений, будто она обманывает их. Я думаю, убийство Маккензи было осуществлено кем-то еще, из «группы поддержки». С ней наверняка была такая группа, ты же знаешь, как они работают.

Некоторое время Вернер сидел неподвижно, занятый своими мыслями.

– Жестокая она женщина, Берни.

– Еще какая, – согласился я.

Вернер, поколебавшись, спросил меня:

– Ты все еще любишь ее?

– Нет, не люблю.

– Как бы ты это ни называл, что-то мешает тебе воспринимать ее объективно. В решающий момент это «что-то» помешает тебе поступить так, как нужно. Может, это и не будет иметь большого значения – если ты не вобьешь себе в голову, что она испытывает к тебе те же чувства. Фиона безжалостна, Берни. Она полностью предана КГБ и сделает для него все, что от нее потребуют. Протри глаза, она без колебаний ликвидировала Маккензи и, если потребуется, и тебя пустит в расход.

– Вернер, ты неизлечимый романтик, – отреагировал я на его проповедь, стремясь свести все к шутке, но меня удивила та страсть, с которой он излагал свои мысли.

Высказав все, что он думает о Фионе, Вернер словно расстроился. Мы оба посидели молча, наблюдая, как пассажиры поезда разглядывают в окна проплывающие мимо незнакомые места. Дождь все продолжался.

– А этот Генри Типтри, – наконец нарушил молчание Вернер, – чего ему надо?

– Ему, видите ли, не нравятся супершикарные отели вроде «Штайгенбергера» с бассейном, обслуживанием в номерах, диско, умопомрачительными блюдами, а захотелось ему истинного Берлина. Захотелось пожить в простецком отеле Лизл.

– Треп, – заключил Вернер.

– Он пытался споить меня как-то вечером. Видно, рассчитывал, что я начну изливать ему свою душу. А почему ты считаешь это трепом? Мне у Лизл нравится, тебе тоже.

Вернер даже отвечать не стал. Оба мы знали, что Генри Типтри не нам чета и у нас с ним нет ничего общего во вкусах, начиная от музыки и еды и кончая машинами и женщинами.

– Он просто шпионит за тобой, – высказал Вернер свое мнение. – Это Фрэнк Харрингтон направил его в отель Лизл, яснее ясного.

– Не говори глупостей, Вернер. – Я засмеялся. Веселого тут было мало. Мне стало весело оттого, что я сижу с Вернером за столом – вот он, напротив, целый и невредимый. – Послушать тебя, так Фрэнк Харрингтон вообще правит миром. Фрэнк только резидент берлинской точки. У него сейчас один интерес: чтобы в берлинской резидентуре ничего не случилось, пока он не выйдет в отставку. И он не дрессирует своих шпионов, чтобы те носились за мной по всему свету – от Мексики до отеля тети Лизл, – спаивали меня и ждали, какие секреты я им выложу.

– Вечно ты хочешь представить сказанное мной в смешном свете.

– Фрэнку нет дела до тебя, нет ему дела и до меня.

– А кто он такой, этот Генри Типтри?

– Воспитанник школы изящных манер Форин Офиса, – сообщил я. – Пишет один из тех докладов о наращивании советской военной мощи. Ты знаешь такие бумаги. Политические намерения, экономические последствия…

– Ты в такую работу не веришь.

– Да нет, верю, почему я не должен верить? Наша контора по крышу завалена такими докладами. Целые леса спиливаются, чтобы сделать бумагу для этой писанины. Мне иногда кажется, Форин Офис только и делает, что стряпает такие вещи. А ты знаешь, Вернер, что в четырнадцатом году в Форин Офисе работало сто семьдесят шесть человек в Лондоне и четыреста пятьдесят – за границей? Теперь, когда мы лишились империи, им стало необходимо держать в общей сложности четырнадцать тысяч сотрудников. Чего ж тут удивляться, что Генри Типтри слоняется по миру в поисках занятия себе?

– Не нравится он мне, – сказал Вернер. – Вот увидишь, мы еще натерпимся от него.

– Надо мне спросить о нем у Фрэнка, что он за человек, – предложил я. – Мне нужно помириться с Фрэнком. Он может помочь мне, чтобы Лондон не ходил за мной по пятам.

Я старался придать своему голосу нейтральное звучание, хотя в действительности я побаивался действий своего ведомства в случае, если я буду возникать с чем-нибудь. И я далеко не был уверен, что Фрэнк способен помочь мне – или что захочет помочь.

– Ты поедешь обратно в Берлин? Мне пришлось, конечно, оставить машину на Востоке. Позвоню Зене и скажу, что буду к ужину. Ты будешь свободен, если я приглашу тебя на ужин?

– Зена не захочет делить тебя со мной, Вернер.

Фрэнк Харрингтон все-таки займет мою сторону. Он всегда помогал мне в прошлом. У нас с ним отношения, как у отца с сыном. Ну и ругались порой, как бывает у отца с сыном. Но Фрэнк поможет. Во всем нашем ведомстве это был единственный человек, на которого я мог положиться.

– Не говори глупостей. Поужинаем втроем, – возразил мне Вернер. – Зена любит гостей.

– Я особенно не беру в голову этого Типтри, – продолжил я затронутую тему. Конечно же, это была неправда. Типтри не выходил у меня из головы. У меня не выходили из головы все эти хитросплетения, в центре которых я оказался. А сказать, что я не обращаю внимания на Типтри, – все равно что сказать Вернеру: я боюсь. Вернер напряженно вглядывался в меня. Полагаю, он беспокоился за меня. Я улыбнулся ему и добавил: – С Типтри достаточно побыть десяток минут, чтобы понять, какой это дилетант.

Но действительно ли Типтри был таким дилетантом и простачком? – спросил я себя. Или он настолько умен, что знает, как надо подать себя?

– Это очень опасный дилетант, – подчеркнуто произнес Вернер.