Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 117 (всего у книги 344 страниц)

Из раздумий меня выдернул вопль боли младшего. Я села и увидела, что муж стоит надо мной, держа на руках нашего заплаканного мальчика.

– Клов, – сказал муж. Солнце светило сзади, отчего вместо головы у него было засвеченное пятно. – Клов, ау!

– Что? – психанула я.

– Ты видела, что произошло?

Глаза привыкли к свету. Свежая кровь окрашивала губы и зубы Ларка. Он обхватил отца за шею.

– Секунду назад с детьми все было в порядке. – Я встала и попыталась забрать ребенка из рук мужа.

– Хочу сисю, – грустно сказал Ларк, зарываясь лицом в отцовскую грудь. Это правда, что обычно я сдавалась в случае таких вавок. Но подкаст для родителей, который я слушала, сравнивал хорошую мать с невозмутимым капитаном океанского лайнера. Ларк должен понимать, что командир этого корабля – я. И «нет» значит «нет».

– Они вдвоем всего второй день, а уже кажется, что дела с твоей трансформацией из куколки продвигаются неважно, – заметил муж. – Может, настало время заново рассмотреть идею няни. – Он вытер кровь с губ Ларка своей рубашкой.

– Я заземляюсь. – Я ткнулась носом в Ларка. – Мама заземлялась, милый.

– Сестра кинула мячом мне в лицо.

– Нечаянно! – крикнула Нова из кухни, где пряталась, ощущая свою вину.

– Ты должна признать, что мне нужно работать и я не могу гасить пожары все лето. – Муж махнул рукой в сторону кабинета. Кабинета, в котором я иногда писала, точнее, пыталась писать, сидя за его столом и представляя, каково это – жить его жизнью: отсутствовать по восемь часов в день, продвигая вперед карьеру, не обременять себя заботами, но при этом наслаждаться всеми преимуществами и важными моментами родительства.

– Потушил один пожар и теперь считаешь себя героем-огнеборцем?

– Ладно. – Он спустил Ларка на землю, и тот тут же обнял его ногу. – Вижу, конструктивного разговора у нас не выйдет.

– Мне бы хоть минуту передыху, – попросила я. – Слишком много всего на уме.

– Например?

О, дружок, ты бы только знал.

– Иногда мне необходимо побыть одной. Это не значит, что теперь не пойми кто должен присматривать за моими детьми. Масса случаев злоупотреблений и ужасного обращения со стороны нянь. Новости почитай.

– Никогда не понимал твоего предубеждения против чужой помощи. Что, по-твоему, может случиться с детьми?

Смерть под колесами машины, взрыв газа, механическая асфиксия, растление, перелом шеи, психологическая травма, поражение электрическим током…

– Мы не можем позволить себе няню, – попробовала я закруглить разговор. Обычно это удавалось, потому что муж поддерживал любые предложения, создававшие впечатление, будто мы экономим деньги; кроме того, лучшей бесплатной помощницы по уходу за детьми, чем я, их мать, все равно не найти.

– Мы не можем себе позволить, чтобы наши дети поубивали друг друга, пока ты заземляешься.

Мне захотелось его ударить. Грань между людьми, которые действуют импульсивно, и теми, кто сдерживается, оказалась куда тоньше, чем сжатые в ниточку губы и улыбка, не достигающая глаз.

– Подумай насчет няни. Расспроси подруг. Просмотри доску объявлений в «Дарах земли», вдруг кто-то предлагает услуги. Ты сама говорила, что хочешь писать, ходить на свою йогу…

– Мою йогу? Ты не мог сформулировать еще более снисходительно?

– Просить помощи – не преступление. Многострадальная Марфа – не тот летний образ, который тебе пойдет.

– Только глянь, да ты силен в аллитерации!

– Моя мама считает, беда в том, что ты так и не нашла своего дела в жизни, а я ей возразил, что ты писательница, и она такая: да ладно, тогда почему она не пишет? И знаешь, в этом есть резон. Мне кажется, ты была бы намного счастливее, если бы…

– «Дары земли»! – закричал Ларк. – Хочу в «Дары земли»!

Ларк знал, что при малейших признаках расстройств мы сразу же едем в «Дары», и хотел успокоить мать, мой милый, добрый мальчик. Я взяла его за ручку.

– Ну и в чем заключалось дело жизни твоей матери? Разве она не была домохозяйкой, воспитывающей детей?

– Ну да, но вообще-то у нее было хобби – скрапбукинг. Она им действительно серьезно увлекалась. Ты вот не занимаешься тем, чего просит твоя артистическая душа, и теперь это плохо сказывается на всех нас.

– Мать сохранила твои брекеты, а потом переплавила их в серьги, которые носит до сих пор!

– Невозможно запретить душе то, чего она хочет.

Но в тот момент я думала не о своей артистической душе, а о том, что мне нужно время поразмыслить и составить план, иначе я просто-напросто не смогу написать ответ и убедить тебя и адвоката-феминистку не втягивать меня в это дело. Я четко осознавала, что у моей проблемы две стороны. Внешняя, которую ясно видел муж, – хрестоматийное материнское истощение, бурная потребность в независимости, которая начала выплескиваться через край, – и внутренняя, известная только мне, внезапная необходимость снова сбежать от собственного прошлого.

Обе проблемы решались наймом няни. Помощницы по дому. Я прижала руки к груди, которую распирало от нового прилива молока. Молоко, уходи!

– Может, ты и прав, – сказала я. В голове промелькнул образ женщины из «шевроле»: как она улыбалась моим детям, как напомнила мне тебя. – Я найду няню.

Глава 4

На следующий день муж скинул мне ссылки на профили нянь с сайтов вроде «забота. ком», в ответ я отправила эмодзи ножей рядом с маленькими ангелочками, а он – вопросительные знаки, после чего я пояснила, что не мечтаю попасть в криминальные новости, а он написал, что скорее представляет меня в сводке забавных происшествий дня. Он не понимал, что даже просто зайти на «забота. ком» для меня равносильно психическому потрясению, эквивалентному космическим перегрузкам: как выявить потенциальную склонность к насилию и халатности, основываясь на фотографиях в профиле, исключительно на интернет-флюидах? Преступный груз ответственности, который я держала в своих руках. И стыд, что не спросила у женщины из «шевроле» ни имени, ни номера телефона.

Вот как теперь их узнать? А ведь она могла оказаться профессиональной няней в поисках работы. Вдруг судьба послала мне навстречу нужного человека, а я все испортила, слишком ошеломленная твоим письмом, чтобы ухватиться за подаренную возможность. Муж прислал на мой телефон ссылку с новым профилем, с аватаркой в виде жабы в вязаном чепчике; хобби: атеизм и кулинарные шоу. «Кажется креативной», – добавил он.

Я швырнула телефон на диван, собираясь объездить все студии йоги в городе, чтобы срежиссировать еще одну встречу. Надо что-то сделать. Идея найма няни стала императивом, насущной потребностью, которую я больше не могла откладывать в долгий ящик. Твое письмо жгло меня, тянуло энергию из самых костей, взывало ко мне из глубочайшего потайного внутреннего кармана моего огромного экошопера «Баггу». Мне нужна была тишина, но не та, которой я добилась, отправив детей в подвал смотреть телешоу. Это была временная мера, и я все еще слышала их голоса. Их жизнь все еще зависела от меня. Мне требовалась более глубокая тишина, которой можно достичь только отделившись от детей. В определенном смысле, дорогая родительница, я была благодарна, что твое появление в моей жизни заставило меня пойти на шаг, который большинство матерей совершает с легкостью. Возможно даже, если взглянуть на ситуацию с противоположной стороны, это было проявлением твоей материнской заботы обо мне.

Солнце посылало лучи сквозь прозрачные кристаллы, висящие у меня на окнах, разбрасывая по полу и стенам солнечные зайчики. Я организовала себе душ, отправив Нову с раскраской в кабинет к отцу, а Ларка взяла с собой. Он скорбно смотрел на мою грудь. В тепле и влажности соски расслабились и обвисли, указывая на сток. Я не поняла, пописала или нет. Ларк заплакал, когда вода попала ему на лицо, потом снова заплакал, когда я сказала, что мы выходим. К тому времени, когда я обернула нас полотенцем, сделав «корзину», он уже смеялся, свернувшись калачиком; я крепко держала сыночка, сцепив пальцы у него под коленками, а он взял мое лицо в ладошки и уставился в глаза безо всякого смущения. Неужели мой отец в детстве был таким же мальчиком – чувствительным, ценящим близость превыше всего? Отец редко распространялся о себе. Его взгляд на вещи был однобоким. Детство у него было плохое, мать печальная, отец безумный. Он никогда не пояснял, что именно вкладывает в определение безумия или злости, печали или счастья, но ты, покачав головой, шепнула: «Не спрашивай». А потом, когда мы остались одни, пояснила: «Детство у него было ужасным, – и от твоих слов дрожь пробежала у меня по телу. – И даже не заставляй меня начинать про армию. Это как университет Лиги плюща для тех, кто бьет жену».

Я спросила, приходилось ли отцу убивать других людей, и ты ответила, что, по правде говоря, не хочешь этого знать. А я хотела.

Ларк разрушил корзинку из полотенца и помчался в свою комнату. Я слышала, как он колотит кубиками друг о друга, приговаривая: «Ты умрешь? Я умру!» В последнее время он стал зависать на теме смерти, но я не могла понять источник. «Источник – это ты, – шепнул мне внутренний голос. – Ты отравляешь их всех. Лучше просто сядь в отцовский “Джимми” и возвращайся туда, где тебе место». Я просчитывала биологическую связь между нами: твое тело обнимало мое, а тем временем внутри моих зачаточных яичников находились все яйцеклетки, которые я когда-либо произведу за жизнь. Ты выносила меня и дала жизнь двум моим детям. Мы были все вместе, пока мой отец бил тебя. «Умри, чувак!» – услышала я голос Ларка. Ни один из детей не спал мирно; выбираясь из постели в глухие часы после полуночи, они искали меня, крепко обнимали, шептали, что приснился кошмар, потея от страха. «Откуда взялись эти страхи?» – спрашивал их муж. А я молча прижимала детей к себе. Кое-какие идеи у меня были.

Хватит с меня. Я метнулась к ноутбуку и нажала на всплывающее окошко с картинкой дорогой помады от экологически чистого косметического бренда, чья таргетированная реклама буквально преследовала меня в соцсетях. Тон помады оказался темнее моего обычного, и только после того, как я благополучно ее купила, я поняла, что именно такой цвет ты носила с почти религиозной приверженностью: номер 457, «Дикая орхидея» от «Ревлон». Цвет, который был отпечатан на каждой чашке, а часто и у тебя на зубах. Цвет твоих губ, когда я в последний раз видела тебя, твой открытый рот, разрываемый воем.

– Мне кажется, ты чем-то расстроена, – сказал муж в тот вечер, когда дети были уложены спать. Его голос звучал отстраненно. Он прижал меня к груди. – Чего ты хочешь? Может, чего-нибудь вкусненького?

Меня успокаивала надежность его тела рядом; я знала, что по первой же просьбе он оденется и съездит в «Дары земли» за сыроедческим десертом и привезет мне кусочек веганского чизкейка. И все это я могу потерять к концу лета. Могу и потеряю.

– Меня слишком захватило придумывание сюжета романа, который я хочу написать. Своего рода триллер.

– Правда? – удивился муж. Казалось, он был рад это слышать. Мне достался по-настоящему поддерживающий супруг, именем которого, если я когда-нибудь напишу книгу, можно заключить список благодарностей: «И спасибо тебе, милый, – тому, кто верил в меня с первого дня!»

Я кивнула, ворочаясь между простынями.

– Если я выгляжу рассеянной, то поверь: я глубоко погружена в творческий процесс.

– Видишь, даже одна мысль о няне начинает менять для тебя ситуацию к лучшему. Только представь, сколько ты сможешь написать!

Тут он не ошибся. Я писала до поздней ночи, так что даже яркость экрана ноутбука, которому я не давала перейти в сон, снизилась, переключившись в ночной режим. А до этого я весь день сочиняла в уме – вот только не роман. Я писала тебе, дорогая родительница. Я должна была открыть тебе глаза, заставить понять, что лучше оставить все как есть. Отпустить меня навсегда, окончательно. Мы ведь можем просто отпустить друг друга, разве не так?

Муж уснул через несколько минут, руки, обнимающие меня, потяжелели, стояк подрагивал, упираясь мне в спину. Стояк умилял: он сохранялся при любых обстоятельствах, независимо от того, в каком состоянии я была и сколько бы ночей мы ни спали в одной постели. Но, несмотря на умиление, он представлял собой потребность, которую нужно было удовлетворять. Я отодвинулась, и муж тут же снова ко мне притерся. Его языком любви были прикосновения. Моим – секреты.

Я пролистывала фотографии на своем телефоне, задержавшись на селфи, когда кормила Ларка грудью в последний раз. Я отредактировала освещение, вырезала бардак в углу комнаты и высветлила волосы, скрывающие мое лицо. От мордашки Ларка была видна только бровь и длинные ресницы на круглой щечке. Я никогда не показывала наши лица в социальных сетях. Никаких идентифицирующих признаков, никогда, но, несмотря на анонимность, мне удалось набрать почти сорок тысяч подписчиков за последние несколько лет. После рождения Новы я научилась играть с хештегами – а чем еще заняться, будучи привязанной к креслу-качалке в любое время дня и ночи, пока я кормила дочку грудью, – и мамы-подписчицы повалили толпами: #неспешноеродительство, #чистоедетство, #родители-не-в-Сети, #пустьониподольшебудутмаленькими.

Не знаю, что заставило меня добавить такие теги в мои посты, за исключением того, что, когда я нажала на один из них, меня утянуло сквозь волшебный портал в мир, где каждая картинка отвечала моим фантазиям о том, как должны выглядеть безопасность и нормальность, и я хотела быть частью этого. Я, возможно, понятия не имела, как жить в семье, но телефон показывал, что я хорошо справляюсь, что мое существование похоже на жизнь других людей – жизнь, которой я бы наслаждалась. В моем рейтинге средств самоуспокоения теги сравнялись с философией осознанного потребления, бережливой модой и магазинами полезных продуктов.

Я сделала подпись к фотографии: «Кто-то закончил кормить грудью!» – добавила хештеги #горькосладкоечувство, #неспешноедетство, #кормитекакхотите.

Последний требовался обязательно, чтобы не обидеть адептов искусственного вскармливания, иначе подписчицы меня зашеймили бы. В то время как в реальной жизни я беспокоилась, что порчу детей своим воспитанием, мне удавалось максимально инклюзивно и правильно освещать тему материнства в соцсетях.

Я тщательно продумывала наполнение своего профиля, представляя, что ты могла бы о нем подумать. Мне хотелось, чтобы он отражал лишь крохотные осколки моего жизненного опыта. Поначалу страница была заполнена пейзажами, реками и фотографиями моей руки в руке мужа, но постепенно профиль превращался в тщательно подобранную коллекцию отредактированных и художественно оформленных работ на тему материнства: фотографий с подписями, которые были слегка самоуничижительными, но в основном воодушевляющими. Я постила множество живописных лесов и моих детей, сфотографированных со спины, пока они бежали по узким грунтовым тропкам.

Теперь мне было необходимо подтверждение от незнакомок из интернета, что я выбираю полезные продукты, самые безопасные и проверенные витамины, биоразлагаемые шампуни, правильные бренды платьев в сельском стиле, чье производство не вредит окружающей среде. Просто купить сарафан из органического хлопка было уже недостаточно: хлопок полагалось выращивать на регенеративной ферме и вручную окрашивать растительными красителями. И сарафану следовало быть компостируемым. Ведь тебя не было рядом, чтобы дать мне совет, дорогая родительница. Признаюсь, когда я прочитала твое письмо, на меня хлынул целый поток чувств: ужас, трепет, гнев, любовь, моя бестолковая, необузданная преданность, но в числе прочих и еще одно – «какого хрена?». Ты ни разу не поинтересовалась, как у меня дела.

Ответы на пост об отлучении от груди посыпались быстро – поздравительные, ошеломленные, что я так долго продолжала кормить Ларка, хотя он вышел из младенческого возраста. Правда, один комментатор написал: «Теперь он вырастет мужиком с фиксацией на сиськах», а другой, с пацификом на аватарке, выдал: «Правильно, ты ведь женщина, а не корова». Но их слова не имели значения на фоне приятных комментариев и милых маленьких сердечек. Но потом с аккаунта без фото мне написала МамаКэнди291: «Остерегайся постлактационного расстройства! Желаю удачи, потому что меня оно накрыло конкретно. Надеюсь, тебя пронесет. А если нет, то бог в помощь».

Постлактационное расстройство? Что она имела в виду? Может, именно из-за этого, прекратив кормить Ларка грудью, я начала навязчиво гуглить статистику риска смерти ребенка от менингита, относительно редкого заболевания, ни малейших симптомов которого у моих детей в настоящее время не наблюдалось? А как насчет недавно обострившейся озабоченности металлическими столовыми приборами и розетками? У меня в планах было заменить столовое серебро бамбуковыми вилко-ложками – я была в шоке, что не сделала этого много лет назад! Возможно, сужая кольцо, по которому кружили мысли, ум зациклился чересчур сильно даже по моим меркам. Каковы были гребаные шансы, что в тот же день, когда я решу отнять ребенка от груди, мне придет письмо от тебя? Оно, безусловно, повергло меня в отчаяние, но теперь, вдобавок ко всему, мне еще придется бороться со вполне реальной гормональной перестройкой после завершения грудного вскармливания? Отлично! Никто не предупреждал меня, что такое может случиться. О послеродовой тревожности я знала, но о постлактационной?

Профиль МамаКэнди оказался закрытым. Я вернулась к своей фотографии, чтобы посмотреть, не добавила ли она какие-нибудь подробности, но даже первоначальный комментарий исчез. Я попыталась вернуться к ее профилю, но он затерялся среди других бесчисленных МамаКэнди мира. Я подумала, не явился ли комментарий плодом моего воображения, и пришла в ужас.

Чтобы успокоиться, я приняла большую дозу магния, но потом, борясь с расслаблением, которое он принес, вбила в гугл запрос «можно ли умереть от слишком большого количества магния». А когда новый день заявил о себе, пробиваясь светом сквозь жалюзи, я очутилась в куда более опасном месте – месте, которое запрещала себе посещать долгие годы. Я окунулась в грязный мир посвященных нам заголовков, многочисленных статей, досок объявлений и фоторепортажей, главной темой которых была смерть моего отца.

Все это время они существовали в паре кликов от меня – версия за версией нашей истории, и ни одна из них не могла, нет, попросту не хотела запечатлеть правду. Помимо нежелания впускать в свою жизнь энергию прошлого, я никогда не читала о нас еще и потому, что знала: отца представят безвинной жертвой, а вина полностью падет на тебя: «Ужасная трагедия», «Хладнокровно убит отец семейства», «Женщина сбросила с балкона невиновного мужа», «Справедливость восторжествовала: чокнутая баба получила пожизненный срок».

Я очистила историю поиска. Спустилась в кухню, заварила себе чашку чая, считая минуты до открытия Портлендской клиники акушерства и гинекологии.

– Какая у вас проблема? – спросила работница регистратуры.

– У меня плохая реакция.

– На что?

– На убийство моего отца.

– Простите, связь пропадает, – сказал голос в телефоне.

Я посмотрела на экран и убедилась, что таймер отсчитывает время звонка. Я действительно говорю по телефону. И на самом деле только что это сказала.

– Алло, вы еще здесь?

– Отлучение от груди. Извините. У меня проблема с отлучением от груди. Думаю, у меня на него аллергия.

По телефону раздался тихий вздох, который ничуть не успокоил, наоборот.

– Я вас запишу, но вряд ли такая реакция возможна с клинической точки зрения.

– Послушайте, – взмолилась я, – ситуация чрезвычайная.

Глава 5

В новостях сообщили, что ты его толкнула. Набросилась в бешенстве, и толчок оказался настолько сильным, что он перевалился через перила ланаи[65]65
  Широкая веранда или лоджия, характерный элемент гавайской архитектуры.


[Закрыть] и отправился вниз через тридцать три этажа навстречу мгновенной смерти. Эти подробности сопровождались фотографией отца, похожего на Кенни Роджерса времен 1970-х, держащего на руках меня, пухленькую малышку. Дело преподносили так, будто отец мирно пил на ланаи холодный чай, а ты умышленно застала его врасплох. Ни логически, ни физически ни одно утверждение журналистов не имело смысла. Неужели никто не подумал разобраться, как крупного человека вроде отца могла перекинуть через перила слабая маленькая женщина? Если, конечно, он изначально не балансировал на краю… Газетчики не знали, что это был один из его любимых способов пытать тебя: ты должна была всегда сохранять бдительность, всегда держаться настороже, иначе, если разозлишь его сильнее обычного, он спрыгнет. Конечно, только после того, как столкнет вниз тебя.

Высотное здание само по себе было для отца методом контроля, постоянным источником угрозы, которую можно осуществить в любой момент.

– Темный попутчик завладел мной, Альма, – говорил отец. Ты старалась держаться от него на расстоянии, когда он начинал в хаотичном ритме запрыгивать на бетонный выступ и спрыгивать вниз, на пол ланаи, потом снова на парапет. Уговаривая отца образумиться, нужно было стоять не слишком далеко, но и не подходить слишком близко, чтобы оставаться вне досягаемости. Этот чертов бетонный бортик был не шире десяти дюймов, да и то с натяжкой. Когда мы только въехали, хозяин сразу предупредил: каким бы заманчивым это ни казалось, лучше не ставить на парапет комнатные растения, поскольку за эти годы слишком много горшков снесло во время штормов, едва не убив идущих внизу пешеходов. Я представила, как отец падает, что произойдет с его телом, венами и сосудами, твердой костной и мышечной массой: у тела не было выбора, кроме как превратиться в кашу при ударе.

– Единственный путь, чтобы избавиться от всего разом, – говорил отец, сидя на парапете, свесив одну ногу наружу и глядя на море, как будто оно содержало ответ. – Единственный путь.

А ты в это время плакала и умоляла:

– Спустись, пожалуйста, прошу тебя, вернись в дом, мы любим тебя, ты нам нужен.

Он уверял, что постоянно грезит о том, чтобы спрыгнуть:

– Тебе с твоей мамой понравилось бы, ведь так?

Но со временем его мечта разрослась до того, что мы должны шагнуть с парапета все вместе и окончательно положить конец нашим страданиям. Финальный акт любви.

В статьях тебя пренебрежительно называли официанткой, но у тебя было много профессий. Ты была матерью на полной занятости, а еще менеджером смерти. Да, вся гигантская работа, которую мы в течение долгих лет проделывали, чтобы предотвратить смерть – мою, твою, отцовскую, – осталась полностью за кадром. Когда я была маленькой, ты обклеивала квартиру записками красной ручкой на уровне моего роста, ниже поля зрения взрослого: «Позвони 911» – и наказала мне набрать этот номер, если дела пойдут совсем плохо. Об этом в статьях тоже нет ни единого упоминания. А когда я думаю, что ты всего лишь хотела ходить в вечернюю школу для взрослых и брать уроки писательского мастерства… Ты видишь, дорогая родительница, почему мне проще было вообще о тебе не думать.

И не будем забывать о самой загадочной части истории: про дочь-подростка, которая исчезла в ночь инцидента. Форумы о реальных преступлениях ломились от сообщений, полных конспиративных теорий, что ты была причастна и к моему исчезновению: мать сошла с ума, убила мужа, а заодно и ребенка. Я исчезла, не оставив следов, предположительно погибла, и в конечном счете, к моему облегчению, обо мне забыли почти все, кроме нескольких преданных расследованию фанатиков, которые время от времени появлялись в Сети с роликами «Что случилось с Каллой Лили?», всегда с ненормальным голодным блеском в глазах.

Но в основном статьи паразитировали на одной теме, поскольку в бардачке отца нашли информационную брошюру с заголовком «Синдром избитого мужа – что нужно предпринять, если вы обнаружили его у себя. Такое случается не только с женщинами!», и дальше заметка превращалась в предостережение для мужчин: «Опасайтесь стать жертвой черной вдовы!» Фотографии, которые отбирали для подобных статей, были на редкость любопытны. Твое лицо, раскрашенное в зеленый цвет на Хеллоуин, когда я упросила тебя нарядиться ведьмой в пару к моему костюму принцессы. Высокая черная шляпа с полями из магазина «Всё за доллар» и простая черная рубашка с нарисованной тыквой-фонарем, рука, развернутая так, будто ты колдуешь. Так ты обычно жестикулировала, когда читала мне сказку на ночь. За головой у тебя видна моя наволочка в цветочек, но кто станет ее рассматривать, когда на первом плане твои красивые карие глаза, полуопущенные густые ресницы: по-видимому, ты смотришь в книжку. Рука вскинута, закрывая лицо. Тебе не понравилось, что отец тебя фотографирует. Ты чувствовала себя некрасивой, смущалась синяков. Но в тот раз отец успел поймать выражение, прежде чем ты успела возразить. И сейчас, спустя столько лет, я поражена простой истиной, заметной на экране: мы в этом смысле одинаковы, нам обеим нужна мать, и нет никакого способа удовлетворить эту потребность.

Но большинство людей, вероятно посмотрев на фотографию, увидят грустное, пусть и красивое лицо. И какие привилегии дала тебе красота? Она лишь помогла растоптать тебя.

Никто не сообщил в прессу, что отец не поверил, когда у тебя начались роды, и соседу пришлось везти тебя до самого Фресно, ближайшего к нашему маленькому горному поселку большого города, и высадить у главного входа больницы Святой Агнессы. Отец не позволял тебе посещать дородовые приемы у гинеколога, поэтому ты не знала ни самой больницы, ни врачей, которые там работают. Между схватками ты позвонила мужу в забегаловку «Баржа», зная, что он будет там. Пожаловалась, что забыла дома кассету Аниты Бейкер; ничего другого ты не хотела, только слушать голос Аниты, пока раскачивалась, тряслась и стонала в родовых муках. Отец поклялся привезти кассету, но, когда явился, ничего не привез, а тебе уже разрезали живот, и мне был почти день от роду. Отец был пьян и сказал: «Молись, чтобы этот ребенок был похож на меня, шлюха».

«Добро пожаловать в мир, малышка!» – написала милая медсестра маркером на стираемой дощечке на двери нашей палаты.

По твоим словам, дни, пока ты восстанавливалась после кесарева сечения, были самыми мирными в твоей жизни. Мы жили одни, медсестры приносили еду, достойную пятизвездочного курорта. После первого же выступления отца ему наотрез отказали в посещениях. А тебе предложили встречу с социальным работником.

Придя, она первым делом спросила, причинял ли он тебе боль, чувствовала ли ты себя дома в безопасности. «Как вы считаете, он может навредить ребенку?»

Ты подумала: вот он, мой шанс сбежать. Но уже тогда ты верила, что не существует такого понятия, как спасение, пока вы оба живы. К тому же у тебя появился новый страх: а вдруг ребенка отберут? Увидят, что жить, кроме как с мужем, тебе негде и что другой работы, кроме как официанткой, тебе не найти, да и как вообще ты сможешь работать с новорожденным младенцем на руках? Если бы ты призналась, насколько на самом деле все плохо, меня, конечно же, отдали бы хорошей бездетной паре. И где бы ты после этого оказалась? Снова с ним, одна. Сейчас ты хотя бы не была одна. Ты прижимала к груди меня – ребенка, который, как ты надеялась, все изменит. И сказала: «Он никогда в жизни нас не обидит».

Это был не первый раз, когда ты солгала ради моего отца, но первый, когда твоя ложь была записана, положив начало годам документирования «преступлений», которые позже будут тебе инкриминированы. Но еще раньше твоя ложь навсегда связала нас общими секретами. С самого первого дня на земле мне суждено было стать главным свидетелем твоей боли.

В новостях не сообщили, что мой отец избивал тебя через регулярные промежутки времени с тех самых пор, как вы начали встречаться, с твоих девятнадцати лет. Твою родную мать тоже избивал муж, и ты поклялась, что с тобой такого никогда не случится. Ты была уверена, что научена родительским примером. Ты ненавидела мать и любила отца, потому что, как ты объяснила, хоть у вас и случались ужасные времена, он всегда умудрялся выбраться из них живым и веселым. Способным вовремя сказать, что любит тебя. А вот депрессия матери была безграничной, вневременной, бесконечной. Именно твой отец загнал ее в депрессию, это была его вина, но ты знала: когда его внимание фокусируется на тебе, когда он обращает к тебе сияющее любовью лицо, ты начинаешь светиться изнутри. И в результате только злилась на мать, которая терпит побои: космическая по тупости ирония. Думаю, ты рассказала мне правду для того, чтобы я не возненавидела тебя, не начала отдавать предпочтение отцу. Чтобы всегда помнила, какое он на самом деле чудовище, и никогда тебя не бросила.

Ты любила рассказывать мне, что за все девять месяцев, когда я была у тебя внутри, отец ни разу не ударил тебя по животу. Преподносила это как проявление любви.

До Гавайев мы жили в горах над Фресно в небольшом бежевом жилом комплексе под названием «Сосны», позади которого высился скалистый холм, полный тощих диких собак, которые ночью бродили по дорогам. В основном в маленьком городишке жили шахтеры и женщины, которые их обслуживали: кормили, поили, спали с ними. Ты работала в баре. Его ты заприметила однажды вечером: свежее лицо. Кожа у него пока еще выглядела чистой. Вы встретились взглядами, а потом он подкатил к тебе. Он был старше, имел череду сумасшедших бывших и репутацию ловеласа. Вы всю ночь вместе нюхали кокаин, а уже на следующий день стали парочкой. Когда в шахте случился обвал и ему переломало ребра и чуть не убило, он сказал тебе, что ему явилось видение: вам суждено быть вместе навсегда, и еще он видел белокурого ребенка, девочку. Ты уже была беременна мной, но еще не знала об этом. «Я не могла оставить его, раз уж в его видении была ты, – говорила ты, задумчиво глядя в зеркало, пока наносила помаду оттенка «Дикая орхидея». – Не могла лишить его отцовства».

Мне было лет десять, когда приятель отца Каддлс уговорил его поехать на Гавайи, чтобы принять участие в большом проекте, поработать на строительстве нового автомобильного туннеля через хребет Коолау. У отца был математический склад ума, там он мог бы дослужиться до прораба, если дела на работе пойдут хорошо, и впервые получал шанс покинуть Центральную Калифорнию. Каддлс писал отцу письма о своей новой жизни в квартире высотного дома в Вайкики и как они с женой, Шугар-Куки, обожают виды, открывающиеся на океан: боже, виды просто потрясные. Он даже прислал фотографию, на которой они с Куки позируют на ланаи, а позади расстилается бесконечный синий простор. «Давай, Эс-Ди!» – гласила надпись на обороте карточки. Эс-Ди – так шахтеры звали отца, но это были не его настоящие инициалы, а сокращение от прозвища Спайдер Дик. «Ненавижу эту его татуировку, – говорила ты. – Прямо на члене! Представляешь? В любом случае не распространяйся об этом, а то люди подумают, что твой папа какой-то фрик».