Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 344 страниц)

Глава 9

В среду, когда за мной прислали, Дики Крайер находился в кабинете Брета Ранселера. Крайер сидел, засунув большие пальцы рук в задние карманы джинсов и наклонив в сторону кудрявую голову. Казалось, будто прислушивается к какому-то отдаленному звуку.

Ранселер восседал во вращающемся кресле, скрестив руки и положив ноги на обитый кожей стул. Их расслабленные позы выглядели наигранными. Я сразу догадался, что оба приняли их, услыхав, что я за дверью. Дурной признак. Сложенные руки Ранселера и подбоченившийся Крайер свидетельствовали об агрессивных намерениях, что я и раньше замечал у следователей, готовящихся к допросу.

– Бернард! – сказал Дики Крайер таким тоном, будто приятно удивлен при виде меня. Словно я заглянул сюда на чай, а не заставил их ждать полчаса после третьего звонка. Ранселер поглядывал бесстрастно, как пассажир проезжающего мимо такси смотрит на двоих, стоящих у автобусной остановки.

– Кажется, тебе предстоит большая прогулка, Бернард, – сказал Дики.

– В самом деле? – без энтузиазма произнес я.

Брет сидел без пиджака. Тощая фигура в жилете и белой рубашке с галстуком-бабочкой делала его похожим на профессионального картежника, готового радостно запеть перед заключительной игрой. Такие когда-то промышляли на пассажирских судах на Миссисипи.

– Тебе не придется перелезать через проволоку или что-нибудь в этом роде, – постарался успокоить Дики. – Просто зайдешь в наш офис. Один восточный немец недавно явился к Фрэнку Харрингтону с мешком всяких бумаг и теперь требует, чтобы его отправили в Лондон. Фрэнк говорит, что немец не желает разговаривать с нашими в Берлине.

Дики Крайер провел пятерней по кудряшкам и с серьезным видом кивнул Ранселеру.

– Еще один псих, – сказал я.

– Ты так думаешь, Бернард? – спросил Рансел ер очень серьезно, на что я привык не обращать внимания.

– Что это за бумаги? – спросил я у Дики.

– Понятно, – сказал Дики, но отвечать не стал.

Ранселер принялся подробно рассказывать о полученных документах.

– Там имеются интересные вещи, – осторожно начал он. – Большая часть их отсюда. Подробности встречи генерального директора с высокопоставленными представителями Форин Офис, оценка нашего успеха в прослушивании дипломатических линий, по которым идут сообщения из Лондона, часть доклада относительно использования нами американских шифровальных машин… В общем, в мешке содержатся самые разрозненные материалы, но они явно заслуживают внимания. Понятно?

–Даже очень заслуживают нашего внимания, Брет, – заметил я.

– Что это должно означать? – спросил Крайер.

– Это важно для тех, кто верит в Санта-Клауса, – добавил я.

– Ты хочешь сказать, трюк КГБ? – спросил Ранселер. – Да, не исключено. – Крайер взглянул на Брета, сбитый с толку переменой его отношения. – С другой стороны, – продолжал Ранселер, – мы можем игнорировать это только на собственный страх и риск. Ты согласен, Бернард?

Я не ответил.

Дики Крайер положил руки на большую бронзовую пряжку ковбойского кожаного пояса.

– Наш резидент в Берлине очень обеспокоен.

– Фрэнк всегда трясется, – сказал я. – Как старая баба, это всем известно.

– Ему пришлось много переволноваться с тех пор, как он возглавил там резидентуру, – констатировал Ранселер, давая подчиненным знать о своем лояльном отношении к Харрингтону. Но не стал отрицать, что Фрэнк Харрингтон иногда действительно ведет себя как старая баба.

– Все документы поступили отсюда? – спросил я. – Это можно проверить? Дословно? Копии наших документов? Как они могли попасть отсюда туда?

– Вряд ли стоит спрашивать об этом Фрэнка, – быстро сказал Дики Крайер. Он очень хотел, чтобы его не успели обвинить в том, что он еще ничего не выяснил.

– Фрэнка я вообще не стал бы о чем-либо спрашивать, – вставил я. – Почему он не перешлет бумаги сюда?

– Я этого не хочу, – сказал Ранселер.

Руки его по-прежнему были сложены, а глаза устремлены на обложку справочника «Кто есть кто?» на книжной полке.

– Если КГБ просто пытается подстроить нам небольшую гадость, то я не хочу, чтобы их человека переправляли к нам для допроса. Это даст им повод позлорадствовать, – продолжал Ранселер, – может вдохновить, и тогда они возьмутся повторять эдакие шуточки. Нет, мы отнесемся спокойно. Туда поедет Бернард, разберется в бумагах на месте и потолкует с их человеком. А после доложит нам, что и как. А реагировать слишком бурно не годится.

И он с такой силой захлопнул ящик письменного стола, что удар прозвучал, словно пистолетный выстрел.

– Будет напрасная трата времени, – сказал я.

Брет Ранселер двинул ногой так, что его вращающееся кресло повернулось, и он встретился со мной глазами. Он разнял на секунду руки, ослепив меня накрахмаленными манжетами, и улыбнулся.

– Бернард, все должно быть исполнено в точности, как я хочу. Поедешь и просмотришь все сам. Дики посылать не стоит.

Он взглянул на Крайера и улыбнулся.

– Дики будет здесь постоянно докладывать по прямому проводу генеральному директору о происходящем.

Крайер поглубже засунул руки в карманы джинсов, нахмурился и вобрал голову в плечи. Он не любил, когда Ранселер намекал на то, что Дики легко возбудим. Крайеру хотелось слыть выдержанным и уверенным в себе.

Ранселер взглянул на меня и снова улыбнулся. Он знал, что Крайер расстроится, и ему хотелось, чтобы мы вместе над ним потешились.

– Передай по телексу в Берлин, пусть уточнят, на какие документы они ссылаются. Потом сверь эти данные с оригиналами. Изучи подробности встречи в Форин Офис, найди докладную о шифровальных машинах и так далее. Это даст возможность, когда туда явишься, сравнительно легко составить собственное мнение о ситуации.

Он посмотрел на Дики, потом на меня.

– К какому бы выводу ты ни пришел, скажешь Фрэнку Харрингтону, что это всего лишь не заслуживающая внимания игра.

– Разумеется, – сказал я.

– Завтра вылетишь на британском военном самолете, сразу встретишься с Фрэнком и успокоишь его. Повидайся с этим восточным немцем и разберись, что за чушь он нам подсовывает.

– Ладно, понял, – отозвался я.

Я знал, Брет найдет способ заставить делать меня то, что ему требуется.

– Как с Джайлсом Трентом? – поинтересовался я.

– О нем позаботились, Бернард, – ответил Ранселер. – Поговорим об этом, когда вернешься.

Он улыбнулся. Красив, собака, излучает очарование, словно кинозвезда. Конечно, Фиона запросто могла им увлечься. Мне вдруг захотелось плюнуть Брету в глаза.

Я вылетел в Берлин на следующий день военным самолетом. В нем находились всего четверо: я, двое медиков, которые накануне доставили в Англию больного солдата, а также генерал – командир бригады с невероятным количеством багажа.

Генерал попросил у меня газету, к тому же ему хотелось поболтать насчет того, как удить рыбу на муху. Приветливый человек, он выглядел довольно молодо по сравнению с другими офицерами того же звания и поразительно походил на моего тестя, но это как бы воздвигало между нами невидимую стену. Я опустил спинку кресла и пробормотал, что очень поздно лег накануне. Потом уставился в иллюминатор, пока тонкие обрывки облаков, походившие на мазки художника, не скрыли от меня четкие, правильные прямоугольники возделанных участков. Не нужно было быть специалистом, чтобы понять, что это – немецкие поля.

Генерал завел беседу с одним из солдат-медиков. Спросил, давно ли тот в армии, есть ли у него семья и где она живет. Солдат отвечал коротко, он предпочел бы говорить о футболе с приятелем. Но командир бригады продолжал нудить. Голос его тоже напомнил мне отца Фионы. Тесть точно так же вставлял в речь различные междометия. Каждый пассаж невообразимой болтовни он заканчивал вопросом: «Верно?»

Припомнилась первая встреча с родителями Фионы. Они пригласили меня провести у них уикэнд. Им принадлежал огромный дом в Суррее, близ Лейт-Хилл, неизвестно когда построенный. Он стоял в окружении деревьев – большей частью елей и сосен, – с трех сторон зажатый склонами холмов, покрытых лесом. Это давало возможность отцу Фионы – Дэвиду Тимоти Кимбер-Хатчинсону, богатому бизнесмену и землевладельцу, члену Королевского общества искусств, художнику-любителю, он писал акварели и даже получал за них какие-то премии, – так вот, расположение усадьбы давало ему возможность с гордостью говорить, что ему принадлежит вся земля, что видна из окон его кабинета.

Конечно, только очень невоспитанный или безалаберный хозяин может в воскресное утро продержать гостей без завтрака до половины одиннадцатого. Отец Фионы считал это в порядке вещей.

– Я помогал задавать лошадям корм в половине седьмого утра. И до еды скакал на своей лучшей охотничьей кобылке.

На нем были надеты бриджи для верховой езды, начищенные ботинки, желтый кашемировый свитер со стоячим воротником, закрывавшим горло, и пиджак в клетку, идеально подогнанный по его полноватой фигуре. Я имел возможность вдосталь налюбоваться экзотическим нарядом, поскольку папаша застал меня в комнате, где был накрыт завтрак. Я соскабливал с блюда, стоявшего на электрической плитке, подгоревшие шматки яичницы. На мне болтались старенький халат, пижама и шлепанцы на босу ногу.

– Надеюсь, вы не собираетесь тащить в спальню блюдо с этими поскребышками? – Он подошел ближе, чтобы рассмотреть два скорченных ломтика ветчины и четыре сморщенных гриба, что выглядывали из-под лохмотьев яичницы.

– Между прочим, собираюсь, – отвечал я.

– Нет, нет, нет. – Он сказал это самым решительным тоном. – Моя жена никогда не приносит еду в спальню.

Я направился к двери с тарелкой в руке.

– Я несу не для вашей жены, – сказал я. – Это для меня.

Столкновение с мистером Кимбер-Хатчинсоном на самой ранней стадии нашего знакомства повредило дальнейшим связям с ним, они так и не смогли наладиться. Но в то время идея жениться на Фионе у меня еще не созрела, да и перспектива снова лицезреть мистера Дэвида Кимбер-Хатчинсона представлялась мне благословенно далекой.

– Боже мой, молодой человек! Вы даже не побрились! – крикнул он вслед, когда я поднимался по лестнице.

– Ты его спровоцировал, – объяснила Фиона, когда я рассказал ей о столкновении. Она лежала у меня в постели, одетая в ночную сорочку с оборками, и предвкушала еду.

– Как ты можешь такое говорить? – вступил я в спор. – Я лишь ответил на его замечание, и только потому, что не хотел казаться грубым.

– Ах ты, лицемер! Ты прекрасно понимаешь, что намеренно его завел. Ты с невинным видом задаешь ему простенькие вопросы насчет того, как получить прибыль с использованием дешевого труда…

– …только потому, что он утверждает, будто он социалист, – сказал я. – И не хватай второй кусочек ветчины: каждому поровну.

– Ты – чудовище. Знаешь, я ненавижу грибы. – Она облизала пальцы. – Что ты делаешь для того, чтобы иметь больше оснований называться социалистом, чем отец?

– А я вообще никакой не социалист, – отвечал я. – Я – фашист. Я все время тебе это повторяю, но ты не слушаешь.

– У моего папы свои понятия о социалистических идеях, – сказала Фиона.

– Он отказывается иметь дело с французами, боится американцев, никогда не нанимает на работу евреев, полагает, что все арабы мошенники, а единственный русский, который ему нравится, – это Чайковский. Где же братство людей?

– Большая часть этой тирады адресована мне, – заметила Фиона. – Папочка долго сердился, с тех самых пор, когда я получила рекомендацию на работу от Сайлеса Гонта. Это родственник со стороны матери, а папочка всегда с ним не ладил.

– Понятно.

– Когда я слушаю рассуждения отца, как это происходило вчера вечером, мне кажется, будто я вступила в коммунистическую партию. А ты?

– Нет. Мне хочется предложить твоему отцу сделаться ее функционером.

– Нет, серьезно, дорогой.

– Чтобы пополнить ряды коммунистической партии?

– Ты понимаешь, что я имею в виду: пролетарии всех стран, соединяйтесь, и все такое прочее. Папочка только болтает об идеях социализма, но на деле ничего не предпринимает.

– Ты никуда от него не денешься, если заделаешься коммунисткой, – сказал я. – Твой отец выпишет чек и купит всю эту шайку-лейку. А потом продаст их пустырь для митингов под строительство офисов.

– Залезай обратно в постель, – предложила Фиона. – Мы с тобой опоздали теперь на завтрак, так что не вижу особого смысла вставать.

Фиона редко упоминала о политических пристрастиях отца, а также не слишком распространялась о своих собственных. Если за обеденным столом затевался разговор о политике, она сидела, отрешенно уставившись в пространство, либо старалась перевести беседу на детей или на рукоделие, либо просто на парикмахерские заботы. Иногда я даже задумывался, действительно ли ее интересует служба в нашем департаменте, либо она держится за нее, чтобы не терять меня из виду.

– Сейчас пойдем на посадку, старина, – сказал командир бригады. – Проверьте, хорошо ли у вас застегнут ремень.

Самолет летел уже над Берлином. Я увидел неровные очертания Стены. Пилот уже переключился на систему аэродромного наведения военно-воздушной базы королевских ВВС в Гатове, бывшей когда-то тренировочным центром «люфтваффе». Взлетно-посадочная полоса в этом месте заканчивалась у самой Стены. Разница была только в том, что «стена» тут приняла облик высокого забора с колючей проволокой на песчаном пустыре. По сообщениям разведки, в этом месте не было ни мин, ни инженерных сооружений, на чем настояли русские, экономя чужие денежки. Они утверждали, что здесь достаточно и колючки на заборе. На самом деле предполагалось, что настанет день, когда танки с соседней базы Советской Армии беспрепятственно въедут сюда и с ходу овладеют Гатовым с его взлетно-посадочными полосами, которые должны остаться в целости и сохранности и с неповрежденной электроникой.

Глава 10

Вам приходилось когда-нибудь здороваться с девушкой, на которой вы едва не женились много лет назад? Улыбнулась ли она столь же обворожительно и пожала ли руку, как прежде? Вы, вероятно, уже забыли, как она это делала? Напомнила ли вам ее улыбка, какую драгоценность вы потеряли?

Примерно так я думал о Берлине всякий раз, когда сюда возвращался.

Отель Лизл Хенних рядом с Кантштрассе в Западном секторе нисколько не изменился. Никто не пытался отремонтировать или хотя бы выкрасить заново фасад здания, обезображенный осколками снарядов Красной Армии в 1945 году. Поражавший воображение главный вход рядом с магазином оптики открывался на грандиозную мраморную лестницу. Вытертый местами ковер, из красного ставший светло-коричневым, вел в «салон», где всегда находилась Лизл. Мать ее купила тяжелую дубовую мебель в универсальном магазине «Вертхайм» на Александерплац еще до прихода к власти Гитлера. И конечно же, задолго до того, как великолепный фамильный дом превратился в замурзанный отель, его хотелось называть ночлежкой.

– Здравствуй, дорогой, – сказала Лизл так, словно мы виделись только вчера.

Крупная немолодая женщина едва умещалась в кресле. Платье из красного шелка подчеркивало все выпиравшие наружу части ее тела. Она походила на расплавленную лаву, что спускалась по склону.

– Ты выглядишь усталым, дорогой. Слишком много работаешь.

Когда-то Лизл росла здесь. В доме суетилось пятеро слуг. Это было сто лет назад. Но с тех пор в салоне произошло очень мало перемен. На всех стенах висели фотографии: семейные портреты в коричневых тонах и в черных рамках. Выцветшие знаменитости тридцатых годов. Актрисы с сигаретами, вставленными в длиннейшие мундштуки, писатели в шляпах с нависающими полями, блистательные кинозвезды, тщательно отретушированные примадонны Государственной оперы, художники движения Дада, артисты на трапециях из «Винтергартена» и певцы ночных клубов с давно забытыми шлягерами. На всех снимках на лицевой стороне имелись надписи с заверениями в вечной любви.

Там было также фото покойного мужа Лизл, одетого в костюм с белым галстуком. Снимали в тот вечер, когда он дирижировал Берлинским филармоническим оркестром, исполнявшим Пятый фортепьянный концерт Бетховена в присутствии самого фюрера. Но отсутствовали изображения сгорбившегося маленького калеки, он кончил свои дни, пиликая за выпивку на скрипке в полуразрушенном баре на Ранкенштрассе.

Некоторые из портретов принадлежали друзьям семьи. Там были запечатлены те, кто приходил в салон Лизл в тридцатые и сороковые годы, когда здесь имелась редкая возможность встретить людей богатых и знаменитых, а также те, другие, из пятидесятых, тогда ценились получавшие консервы и имевшие разрешение на работу. Выделялись современные снимки давнишних постояльцев, претерпевших стоически гостиничные невзгоды: редко подававшуюся горячую воду и шум в центральном отоплении; сообщения по телефону, не переданные кому следует; и письма, не врученные адресатам; и вечно тусклые лампочки в ванных комнатах. Такие терпеливые клиенты приглашались в тесную комнатушку, где располагался офис Лизл, на стаканчик хереса после того, как уплатили по счету. И их фото торжественно экспонировались над кассой.

– Ты ужасно выглядишь, дорогой, – сказала она.

– Все в порядке, тетушка Лизл, – отвечал я. – У вас найдется для меня комната?

Она включила другую лампочку. Огромный куст в горшке в стиле «арт-нуво» отбрасывал на мерзкие коричневые обои изломанную тень. Она обернулась, чтобы получше меня рассмотреть, при этом часть ожерелья исчезла в ее жирных складках.

– Для тебя, либхен, всегда будет комната. Поцелуй меня.

Но я уже нагнулся, чтобы ее облобызать. Обязательный ритуал. Она всегда называла меня «либхен» и требовала, чтобы я ее целовал еще до того, как я научился ходить.

– Значит, ничто не меняется, Лизл, – сказал я.

– Ничего не меняется! Все меняется, ты это хочешь сказать. Взгляни на меня. Посмотри на мое ужасное лицо и это ослабевшее тело. Жизнь жестока, Бернд, мой любимый… – Так она называла меня, когда я был мальчишкой. – Ты тоже в этом убедишься: жизнь жестока, – закончила она.

Только берлинцы способны шутить над собственным горем и при этом даже улыбаться. Лизл лучше других перенесла жизненные невзгоды, и мы оба это знали. Она вдруг громко рассмеялась, и мне пришлось поддержать.

Лизл уронила на ковер номер «Штуттгартер цайтунг». Она посвятила всю жизнь чтению газет и обсуждению того, что в них печаталось.

– Что привело тебя в наш замечательный город? – спросила она. Почесала себе колено и вздохнула. Теперь, когда ноги ее поразил артрит, она редко выходила на улицу, делая исключение только для походов в банк. – Ты по-прежнему торгуешь таблетками? – поинтересовалась она.

Я всегда говорил ей, что работаю у производителя фармацевтической продукции, она идет и на Восток и на Запад. Лизл не стала дожидаться ответа. Конечно же, она никогда не верила моему вранью.

– А ты привез фотографии своей замечательной жены и прелестных ребятишек? У тебя дома все в порядке?

– Да, – сказал я. – Комната наверху свободна?

– Конечно, – отвечала она. – Кто же, кроме тебя, захочет там спать, когда у меня есть номера с балконом и ванной?

– Пойду туда и умоюсь, – сказал я.

Комната под крышей была моей детской, когда отец, майор Корпуса разведки, квартировал в этом здании. Меня распирало от воспоминаний.

– Надеюсь, тебе не нужно ехать на ту сторону, – вздохнула Лизл. – Все необходимые лекарства в Восточной зоне имеются. Они стали очень грубо обращаться с продавцами медикаментов.

Я с готовностью улыбнулся ее маленькой шутке.

– Я никуда не двинусь отсюда, Лизл, – заверил я. – Приехал немного развеяться.

– Дома все хорошо, дорогой? Не из-за этого ты решил проветриться?

Фрэнк Харрингтон, руководитель берлинского Центра, прибыл к Лизл ровно в четыре часа.

– Тебе, надеюсь, уже надоело спать у Вернера на софе, верно?

Я смотрел на него, но ничего не отвечал.

– Мы действуем в замедленном темпе, – сказал Фрэнк, – но в конце концов новости до нас доходят.

– Ты их принес с собой?

– Я взял все, что нужно.

Он положил на стол и раскрыл дорогой дипломат черной кожи.

– У меня здесь даже указатель улиц от «А» до «Зет», одолженный у тебя в Лондоне. Извини, что так долго не мог вернуть.

– Ничего страшного, Фрэнк, – ответил я, швыряя указатель в свой раскрытый чемодан, чтобы этот нужный справочник здесь не забыть. – А где тот, кто все это доставил?

– Уехал обратно.

– Я думал, он задержится, чтобы я мог с ним побеседовать. Именно этого хотели в Лондоне.

Харрингтон вздохнул.

– Он вернулся к себе, – повторил Харрингтон. – Ты же знаешь, как живут люди в подобных ситуациях. Вчера он стал нервничать и в конце концов ускользнул от нас.

– Очень жаль, – констатировал я.

– Внизу хорошенькая девушка разговаривала с Лизл. Блондинка. Ей не больше восемнадцати. Не знаешь, где она остановилась?

Фрэнк Харрингтон… Щуплый, шестидесятилетний. Бледное лицо с серыми глазами и костистый нос. Черные, коротко подстриженные усы, какие обожают носить солдаты. А вопрос о блондинке – попытка переменить тему разговора. Правда, невзрачный Фрэнк всегда обращал внимание на женщин.

– Не могу тебе сказать, Фрэнк, – отвечал я.

Я начал разбираться в принесенных им бумагах. Некоторые представляли собой стенографические отчеты встреч в Форин Офис, когда сотрудники нашей секретной разведывательной службы отправлялись туда для специальных брифингов. Среди бумаг не замечалось действительно важных материалов, но факт того, что они попали обратно в восточногерманскую разведку, настораживал. Сильно настораживал.

Фрэнк Харрингтон сидел возле крошечного чердачного окна, откуда я обычно запускал бумажные самолетики, и курил вонючую трубку.

– Помнишь, как твой отец организовал вечеринку в честь дня рождения фрау Хенних. – Фрэнк Харрингтон был единственным известным мне человеком, который называл Лизл – фрау Хенних. – В салоне внизу играл оркестр из шести человек, а все представители черного рынка с Потсдаммерплац принесли закуски. Я никогда не видел такого изобилия.

Я поднял голову от бумаг.

Он взмахнул трубкой: какой-то умиротворенный жест.

– Пойми правильно, Бернард. У твоего отца не было ничего общего с черным рынком. Все, кто принес еду, были друзьями фрау Хенних. – Он улыбнулся своим мыслям. – Твой отец никогда не имел дела с черным рынком. Он слыл человеком очень щепетильным, очень благородным и правильным. Многие обыкновенные смертные понимали, как им до него далеко. А таким твой отец стал благодаря совершенствованию над собой. Люди вроде него все одинаковы – не склонны прощать, не склонны идти на компромисс, стремятся все делать по закону. – Он снова поиграл трубкой. – Не обижайся, Бернард. Мы с твоим отцом были близкими людьми. Ты это знаешь.

– Да, знаю, Фрэнк.

– У твоего отца отсутствовало систематическое образование. Школу он бросил четырнадцати лет. Потом просиживал вечера в общественной библиотеке. А в отставку ушел в чине полковника, и последняя его должность – руководитель берлинского Центра, верно? Неплохая карьера для человека без школьного аттестата.

Я перелопатил ворох документов, стараясь отыскать меморандум относительно шифровальных машин.

– Во мне тоже есть эти качества? – спросил я. – Не склонен прощать, не склонен идти на компромисс и стремлюсь все делать в соответствии с законом?

–Послушай, Бернард! Надеюсь, ты не станешь утверждать, что хотел бы посвятить себя университету. Ты берлинец, Бернард. Ты вырос в этом странном старом городе. Ездил на велосипеде по его улицам и аллеям до того, как построили Стену. Ты говоришь на берлинском диалекте, как и все, кто здесь живет. Ты легко можешь сойти за местного жителя. Потому-то нам приходится так долго тебя искать, когда решаешь, что ты должен от нас отдохнуть.

–Ich bin em Berliner[1]1
  Я – берлинец (нем.).


[Закрыть], -сказал я по-немецки.

Это шутка. Berliner – название пышки. После того как президент Кеннеди на весь мир произнес эти слова, у берлинских карикатуристов был знаменательный день. Все они рисовали говорящие пышки.

– Ты полагаешь, что отец должен был отправить тебя в Англию, где бы ты читал лекции о политике и современных языках? Ты думаешь, что лучше было бы, если бы тебе пришлось выслушивать высказывания оксфордских грамотеев относительно того, в чем Бисмарк допускал ошибки? Или внимать какому-нибудь молодому тьютору, который объясняет, какие предлоги управляют дательным падежом? – Я смолчал. Дело в том, что я не знал ответа. – Черт возьми, парень! Да ты знаешь больше об этой части мира, чем любой выпусник Оксфорда, старайся он хоть всю жизнь!

– Может быть, ты изобразишь все это в письменном виде, Фрэнк?

– Тебя все еще злит, что этот юнец Дики Крайер получил такой пост? Ну, твой гнев понятен. Я четко высказал свое мнение, находясь здесь. Можешь в этом не сомневаться.

– Я знаю, Фрэнк, что ты это сделал, – сказал я, выравнивая пачку бумаг так, чтобы она могла войти обратно в бумажный конверт. – Но факт состоит в том, что в Оксфорде и Кембридже ты не просто изучаешь историю и грамматику, но ты узнаешь и людей, с кем там встречаешься. И во всей дальнейшей деятельности зависишь от суждений, выработанных там. То, что я знал улицы и аллеи этого старого грязного города, не принималось во внимание, когда речь шла о вакантном месте.

Фрэнк Харрингтон снова затянулся трубкой.

– И к тому же Крайер был моложе тебя и меньше тебя прослужил.

– Не сыпь соль на раны, Фрэнк, – сказал я.

Он рассмеялся. Мне было немного не по себе от того, что в Лондоне я назвал его старой бабой, но это ведь не могло повлиять на его карьеру. Фрэнк мог уйти в отставку в любой момент, и для него не составит труда уехать из Берлина. Он ненавидел этот город открыто.

– Дай-ка я напишу генеральному директору, – сказал Фрэнк, словно вдохновленный внезапно пришедшей идеей. – Еще во время войны мы проходили подготовку вместе со стариком.

– Ради Бога, не нужно!

Беда с этим Фрэнком. Подобно Лизл, он всегда хотел обращаться со мной, как с девятнадцатилетним мальчишкой, готовящимся поступить на первую работу. Конечно же, он был не столько старой бабой, сколько доброжелательной пожилой тетушкой.

– И каково же твое мнение об этой макулатуре? – спросил он, засовывая спичку в трубку.

– Чушь, – ответил я. – В Москве кто-то постарался и насочинял всякой всячины, чтобы мы немного поволновались.

Фрэнк кивнул.

–Я знал, что ты это скажешь. Ты так и должен был сказать, Бернард. Независимо от того, что это, ты должен был произнести слово чушь.

– Угостить тебя стаканчиком? – предложил я.

– Лучше вернусь обратно в офис и пропущу это дерьмо через бумагорезку.

– Ладно, – сказал я.

В Лондоне, как он догадался, хотели, чтобы бумаги уничтожили. Может быть, он проработал здесь слишком долго.

– Тебе, наверное, захочется проехаться по городу и встретиться с некоторыми знакомыми, как мне кажется.

– Пожалуй, нет, Фрэнк.

Он улыбнулся и выпустил дым из трубки.

– Всегда помню тебя таким, Бернард. Не любил, чтобы кто-то знал, что у тебя на уме. – Если не ошибаюсь, Фрэнк говорил это, еще когда я был ребенком. – Ну, а я жду тебя завтра вечером. Оденься по своему усмотрению. Пообедаем, чем Бог послал.

После его ухода я подошел к чемодану, чтобы достать свежую рубашку. Из уличного указателя, что вернул Фрэнк, выпала книжная закладка, сделанная из сложенного куска какого-то конверта. Получатель – фрау Харрингтон, но адрес состоял лишь из номера абонементного ящика и почтового кода. Таков был непростой путь, каким письмо могло попасть к жене Фрэнка. Я сунул адрес в бумажник.

Русские получили в Берлине Государственную оперу, Королевский дворец, правительственные здания и вдобавок еще какие-то ужасные трущобы. Западные державы стали обладателями зоопарка, бульваров, универсальных магазинов, ночных клубов и богатых вилл в Грюневальде. Через оба сектора, подобно шампуру, куда нанизывается шашлык, проходила трасса Восток – Запад.

Квартал Бендлер, где верховное командование отдало приказ германской армии идти на завоевание Европы, сейчас превратился в управление одного из производителей косметики. Улицу Бендлерштрассе переименовали. Здесь все какое-то не настоящее, и это мне нравится. Вокзал Анхальтер с желтым кирпичным фасадом и тремя огромными дверями служил в свое время станцией для комфортабельных экспрессов, направлявшихся в Вену и всю юго-восточную Германию. Теперь на вокзале нет прежнего оживления. Громоздкое здание стоит на заброшенном месте, давно всеми оставленном, здесь царство сорняков и диких трав.

Вернер Фолькман выбрал вокзал местом встречи, как это делал в прошлом. Верный признак, что его донимает паранойя. Он захватил с собой чемоданчик для бумаг, а оделся в просторное черное пальто с мерлушковым воротником. Любой другой человек в таком наряде выглядел бы как импресарио или как человек состоятельный. Однако вид Вернера наводил на мысль, что он купил одежду на каком-нибудь блошином рынке, вроде возникшего недавно возле неиспользуемой станции надземной дороги на Тауенциенштрассе.

Начинало смеркаться. Вернер остановился и осмотрел улицу. Из-за высокой, покрытой разными надписями Стены шло голубовато-зеленоватое сияние. В любом другом городе это служило бы верным признаком того, что по ту сторону находится большой стадион, где вскоре начнется вечерний футбольный матч. Однако за этой стеной лежало обширное открытое пространство площади Потсдаммерплац. Когда-то здесь шумел один из самых оживленных перекрестков Европы, а теперь располагалась зона смерти – безмолвная и оцепенелая полоса земли, опутанная лабиринтами проволочных заграждений, начиненная минами и блокированная долговременными огневыми точками.

Вернер помедлил на углу, оглядываясь на пол-дюжину или даже больше подростков, они проследовали мимо, направляясь к Халлешес-Тор. Одежда их бросалась в глаза. На девушках – плотно облегавшие ноги колготки, сапоги и афганские полушубки, а на ребятах – кожаные безрукавки и фуражки Африканского корпуса. У некоторых волосы окрашены в яркие цвета. Вернер уже привык и не обратил внимания на представителей новой берлинской молодежи, я же был поражен. Жителей Берлина не призывают на военную службу, и, кажется, сегодня они веселились именно по этому случаю.

Вернер медлил, пока не подошел желтый двухэтажный автобус и не подобрал всех, кто ждал на остановке. Лишь после этого Вернер почувствовал себя в безопасности. Он повернулся кругом и неожиданно пошел на зеленый сигнал светофора. Я поспешил за ним, делая вид, что стараюсь успеть до того, как произойдет смена сигнала.

Он вошел в кафе Лейшнера, положил шляпу на вешалку и выбрал местечко в глубине помещения. Чемоданчик он разместил на стуле рядом. Я помахал, словно только что его увидел, и подошел. Вернер заказал официанту два кофе. Я со вздохом сел. Он опоздал на встречу, а это непростительный в нашем деле грех.

– Все из-за одного сотрудника Фрэнка Харрингтона, – пояснил он. – Я хотел убедиться, что хвоста нет.