Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 223 (всего у книги 344 страниц)

Когда ушел последний, Грайс выглянул из-за ширмы.

– На вид все честнейшие и порядочнейшие люди, – произнес он. – А где же швейцар Гопгуд?

– Его сейчас пригласят, если это необходимо, – сказал Сильвестер.

– Да, я очень хотел бы услышать, что скажет Гопгуд, – ответил сыщик и снова спрятался за ширмой.

Но только Сильвестер протянул руку, чтобы вызвать швейцара, как вошел агент Гикса, Зальцера и К. Поклонившись ему со своей обычной сдержанностью, Сильвестер обратил его внимание на сейф, стоявший на столе.

– Это же ваш сейф, сэр, – сказал он, – сегодня он был найден в нашем хранилище вскрытым неизвестным преступником. Мы хотели бы узнать, пропало ли что-нибудь из него.

– Все перерыто, – ответил агент, внимательно осмотрев бумаги, заполнявшие сундук, – но ничего, кажется, не пропало.

Три человека в комнате вздохнули свободнее.

– Дело в том, – продолжал агент, с улыбкой обращаясь к президенту банка, – что в этом сейфе не было ничего такого, что могло быть важно другим, кроме нас. Будь тут денежные бумаги, я сомневаюсь, отделались ли бы мы так счастливо?

– Чья это вина, мы пока еще не знаем, – сурово заметил Сильвестер.

Потом, выразив свое удовлетворение, что ничего не пропало, он отпустил агента. Как только он ушел, Стьюйвесант встал.

– Вы сейчас планируете переговорить с Гопгудом? – спросил он, убирая в карман свою записную книжку.

– Да, сэр, если вы ничего не имеете против этого.

Директор подошел к двери.

– Мне кажется, вам лучше побеседовать с ним наедине, он человек робкий и как будто боится меня. Я выйду, пока вы будете с ним разговаривать.

Но Сильвестер с густым румянцем на лице торопливо остановил его.

– Я прошу вас остаться, – сказал он, быстро сообразив, что Гопгуд может наговорить лишнего, если его не удержит присутствие директора. – Гопгуд не до такой степени вас боится, чтобы не ответить на каждый вопрос прямо и чистосердечно.

И он с улыбкой придвинул Стьюйвесанту стул так, что тот счел неудобным не согласиться. Ширма слегка зашевелилась, но никто не обратил на это внимания; Сильвестер попросил пригласить Гопгуда. Он пришел запыхавшись.

– «Он нам не поможет», – подумал Бёртрем, взглянув сначала на швейцара, потом на дядю, а потом опустив глаза на стол.

– Гопгуд, я должен задать вам несколько вопросов, – сказал Сильвестер сдержанным, но довольно ласковым тоном.

Швейцар поклонился, вытаращил глаза на Стьюйвесанта и почтительно ждал.

– «Нет, он не может нам помочь», – опять подумал Бёртрем, и опять глаза его поднялись на лицо дяди и потом тревожно опустились.

– Я не хотел приставать к вам с расспросами, – продолжал Сильвестер. – Вы всегда выполняли свою работу безукоризненно, но сегодня мне хотелось бы вас спросить, не заметили ли вы что-нибудь странное в хранилище? Может быть что-то было не так с сейфами, стоявшими там? Или что-то еще, что могло возбудить ваше подозрение? Румяное лицо швейцара побледнело, а глаза его с испугом устремились на сейф Геррингтона, все еще стоявший на столе.

– Нет, сэр, – ответил он, – разве…

Но Сильвестер не дал ему договорить.

– Вы как и раньше добросовестно выполняли свои обязанности? Не позволяли никому входить в хранилище ни днем ни ночью? Вы не ослабили вашей обычной бдительности и не оставляли банк в те часы, когда он оставался только под вашим надзором?

– Ни на одну минуту, сэр, то есть…

Он замолчал, и глаза его обратились на Стьюйвесанта.

– Ни на одну минуту, сэр, – продолжал он, – если только в банке не оставался кто-нибудь еще.

– А охранник приходил на работу каждую ночь в обычное время?

– Да, сэр.

– Вы не забывали запирать хранилище после ухода клерков?

– Нет, сэр.

– И открывали в обычное время каждое утро?

– Да, сэр.

Еще один вопрос…

– Вы человек надежный, – продолжал президент, – но даже самые добросовестные люди иногда совершают ошибки. Не открыли ли вы кому-нибудь ту комбинацию, по которой открывается дверь хранилища?

– Нет, сэр; я слишком хорошо понимаю мою ответственность.

– Очень хорошо, – сказал он, хотя голос его, звучал разочарованно.

В этот момент дверь отворилась.

– Один господин желает видеть мистера Стьюйвесанта, – сказал чей-то голос.

С видом облегчения директор поспешно встал, вышел из комнаты и затворил за собой дверь.

Швейцар поспешно сделал шаг вперед и вскричал:

– Этот сейф нашли открытым? Кто-то заходил в хранилище, а я… Ах! Сэр, – торопливо воскликнул он, в своем волнении не обращая внимания на суровый взгляд Сильвестера. – Вы просили, чтобы я никому не рассказывал о том, как вы рано утром приходили в банк, а я ушел и оставил вас одного. А вы спустились в хранилище и по ошибке открыли сейф мистера Стьюйвесанта, помните зубочистку?

В зеркале отразилось в эту минуту очень бледное лицо, но ширма, зашевелившаяся минуту тому назад, теперь была неподвижна.

– Нет, – наконец сказал Сильвестер со спокойствием, удивившим его самого. – Я спрашиваю вас не о том, что было год тому назад. Но вы можете рассказать об этом, если хотите, это все легко объяснимо.

– Да, сэр, я знаю и прошу извинения, что я об этом упомянул, но я так оторопел от ваших вопросов, я хотел сказать правду, и вместе с тем мне не хотелось бы сказать при мистере Стьюйвесанте то, что было бы неприятно вам. Надеюсь, что я поступил как следует, – пролепетал он, сознавая, что лучше было не произносить этих слов, но не зная как выпутаться из затруднительного положения, в которое он попал из-за своего чрезмерного усердия.

– Я никогда не умел отвечать на вопросы, а если действительно случилось что-нибудь серьезное, я жалею, что вы тогда отпустили меня. Констанции Марии, может быть, стало бы хуже, но мне не пришлось бы отвечать на вопросы и…

– Гопгуд!

Он вздрогнул, взглянул на бледного Сильвестера и замолчал.

– Вы придаете слишком большое значение делу, происшедшему по ошибке и которое, как я сказал, легко объяснить. Дело, случившееся теперь, не так ясно. Три сейфа были вскрыты и из одного похищены денежные бумаги. Не можете ли вы помочь нам в поисках виновных?

– Нет, сэр.

Гопгуд сказал это смиренным тоном и отступил к двери.

– Что же касается ошибки, случившейся год тому назад, я сам скажу мистеру Стьюйвесанту, раз вы до сих пор так беспокоитесь об этой незначительной оплошности. Гопгуд еще раз бросил взволнованный взгляд на сейф, стоявший на столе, и вышел из комнаты.

Сильвестер тотчас подошел к ширме, отодвинул ее и сказал:

– Теперь вы видели всех служащих в банке и слышали их ответы. Не желаете ли вы еще расспросить о чем-нибудь, прежде чем скажете ваше мнение?

– Нет, сэр. – ответил сыщик, медленно и довольно нерешительно выходя из-за ширмы. – Мне кажется, я…

Тут дверь отворилась, и Стьюйвесант вернулся. Сыщик вздохнул с облегчением и повторил:

– Мне кажется, нет я почти уверен, что кражу совершил кто-то из служащих банка. – Это все, что вы хотели от меня узнать? – спросил он, церемонно поклонившись Сильвестеру.

– Да, – ответил тот коротко.

Но в одно мгновение в его величественной фигуре произошла перемена. Он подошел к Грайсу, и заметил довольно сурово:

– Это серьезное обвинение против людей, которых вы сами назвали честными. Вы уверены в своих обвинениях?

– Мистер Сильвестер, – ответил сыщик с достоинством, – я не из тех людей, которые говорят что-то предварительно не взвесив все за и против. Сильвестер поклонился и обратился к Стьюйвесанту.

– Не хотите ли вы сказать что-нибудь относительно этого дела? – спросил он твердым голосом.

Бросив взгляд на сейф отсутствующего Геррингтона, взволнованный директор медленно покачал головой.

– Мне надо время подумать, – сказал он.

Грайс тотчас взял свою шляпу.

– Господа, вы должны признать, что выводы, сделанные мною, не очень-то разнятся с вашими подозрениями.

После этого он поклонился и вышел из комнаты.

Сильвестер и Стьюйвесант взглянули друг на друга.

– Он говорит правду, – сказал Сильвестер. – Вы кого-то подозреваете, мистер Стьюйвесант?

– Я не хотел этому верить, – торопливо возразил тот, но факты……

– Разве факты такого рода могут иметь вес в ваших глазах по сравнению с незапятнанной репутацией человека, никогда не совершавшего ни одного бесчестного поступка?

– Нет, но, факты остаются фактами, и если доказано, что кто-то из служащих у нас совершил это злодеяние, невольно начинаешь спрашивать кто, пока не узнаешь правды.

– А что если мы не узнаем этого никогда? Мы должны продолжить расследование, – сказал Сильвестер, – пока не узнаем кто преступник. Надзор над каждым служащим в банке должен рано или поздно раскрыть истину. Полиция возьмется за это.

Стьюйвесант занервничал.

– Я понимаю, что этого требует справедливость, – сказал он, – но я был бы рад избежать огласки.

– И я, но обстоятельства не допускают ничего другого. Невинный не должен страдать за виновного.

– Да, да, разумеется.

И директор торопливо стал искать пальто и шляпу.

Сильвестер смотрел на него с возрастающей грустью.

– Мистер Стьюйвесант, – сказал он, – мы всегда были в дружеских отношениях. Вы простите меня, если я вас попрошу дать мне вашу руку?

Директор казался удивлен, но протянул руку не только с охотой, но с очевидным дружелюбием.

– Прощайте, сказал он, – прощайте.

Сильвестер пожал ему руку и с поклоном, исполненным достоинства, посмотрел ему вслед.

Когда дверь затворилась, голова его опустилась на руки, и жизнь со всеми ее надеждами и почестями, любовью и счастьем как будто умерла в нем.

Вошедший Бёртрем спросил его:

– Ну как, дядя, есть новости?

Вор – кто-то из служащих в банке, так говорит сыщик, и так же думаем и мы. Кто именно это сделал не понятно. А пока…

– Что такое? – тревожно вскрикнул Бёртрем.

– А пока не теряй мужества! – ответил дядя с принужденной веселостью.

Но, выходя из банка, он подошел к Бёртрему и, положив руку на его плечо, спокойно сказал:

– Я хочу, чтобы ты прямо отсюда отправился ко мне. Может быть, я не вернусь до полуночи, и мисс Ферчайлд успокоит твое присутствие. Ты это сделаешь, Бёртрем?

– Дядя! Я…

– Ты более утешишь меня, если исполнишь мою просьбу. Могу я положиться на тебя?

– Всегда.

– Вот и замечательно.

Они расстались, и тень, целый день лежавшая на банке, сгустилась над головой Бёртрема. Эта тень не рассеялась при виде Гопгуда, через несколько минут прокравшегося к двери, в которую ушел его дядя.

XXXVIII. Комната Синей бороды

Клеренса Энсайна не удивил отказ Поолы. Он понял с самого начала, что любви – этой прелестной женщины добиться трудно, даже если у него не найдется более привлекательного соперника.

Появление Сильвестера на сцене решило его судьбу, но он не хотел без борьбы отказаться от надежды, и в этот знаменательный день отправился к Пооле.

Первый взгляд на нее показал ему, что он опоздал. Его встревожила ее бледность, сменявшаяся румянцем при малейшем шорохе с улицы, ее блуждающий взгляд и нервозность, скользившие в каждом движении.

– Мисс Ферчайлд, – сказал он с грустной улыбкой. – Вы отказали мне и решили мою судьбу, но позвольте мне верить, что я не лишился вашего уважения и дружбы, которыми я имел удовольствие пользоваться до сих пор.

Она тотчас вышла из своего оцепенения прошептала:

– Ах, мистер Энсайн, можете ли вы сомневаться в моем уважении и в моей дружбе, это я должна сомневаться в этом, я огорчила вас, я должна была обращать больше внимания… но женщина не всегда прислушивается к своему сердцу, я ввела вас в заблуждение и поняла это только вчера. Больше мне нечего сказать вам, мистер Энсайн.

– И нет необходимости, – ответил он, – вы выбрали лучший путь и лучшего человека. Я рад за вас, мисс Ферчайлд.

Она невольно приложила руку к сердцу.

– Я ищу не радости, – сказала она, – а…

– Чего?

Он посмотрел на ее лицо, сиявшее тем небесным светом, который появлялся на нем в редкие минуты глубокого волнения, и удивился.

– Радости видеть любимого человека счастливым, – вскричала она, – на свете нет радости приятнее и выше!

– Может быть, эта радость выпадет на вашу долю, – прошептал он, с мужеством преодолевая весьма естественную ревность.

Взяв руку, которую Поола протянула ему, он поцеловал ее с каким-то благоговением.

На сердце Поолы было тяжело. Страх такой неопределенный, что его нельзя было преодолеть, преследовал ее целый день. Коротенькая записка, которую Сильвестер написал ей, лежала как свинец на ее груди. Какое-то открытие ждет ее в комнате Сильвестера. Может быть, оно повлечет за собой разлуку.

Когда пришел Бёртрем, опасение ее усилилось. Сильвестер не вернется домой к обеду. До семи часов сидела она, приложив руку к сердцу, и ждала. Когда часы пробили семь, она встала, взяла свечу из своей комнаты и медленно пошла наверх.

– Ждите меня, – сказала она тетушке Белинде, – я боюсь, что мне понадобится ваша помощь, когда я вернусь.

Когда Поола остановилась у дверей, в которые никогда не входил никто, кроме Сильвестера, она почувствовала волнение, совсем не похожее на то, которое она ощущала до сих пор. Все любопытство Уоны к этой комнате и ее попытки удовлетворить это любопытство пришли Пооле на память. Точно белая рука умершей жены высунулась из мрака и тянула ее назад. Свеча дрожала в ее руке, и она бессознательно отступила. Но через минуту мысль о Сильвестере заставила ее торопливо вложить ключ в замок, она отворила дверь и переступила через порог.

Первым впечатлением ее было удивление. Когда она представляла себе эту комнату, она никогда не воображала ее такой.

Простая, ничем не украшенная, без ковра, обыкновенный письменный стол, два-три неудобных на вид стула, вот все, что находилось в этой комнате. Поставив свечу, Поола сложила руки, еще дрожавшие, и медленно осмотрелась вокруг. Так вот то место, куда он имел обыкновение бежать, когда его преследовали заботы и трудности, эта холодная, пустая, непривлекательная комната, не украшенная теплом и присутствием женщины!

Она подошла к письменному столу и открыла его. Запечатанный конверт, адресованный к ней, бросился ей в глаза. Взяв его медленно и благоговейно, она начала читать длинное и мелко исписанное письмо, лежавшее в конверте. Свеча догорела, проливая свет на ее склоненную голову и на печальные стены, и на давнишнюю историю с ее исчезнувшими днями и забытыми ночами.

XXXIX. Подробный рассказ

«Мое возлюбленное дитя,

Я могу так называть вас в этот последний час нашей разлуки, но более никогда, никогда. Когда я сказал вам двадцать четыре часа тому назад, что мой грех похоронен и мое будущее чисто, я забыл о правосудии Божием и думал только о Его милосердии. Час размышленья убедил меня, что злой поступок, раз совершенный человеком, никогда не может быть похоронен. Что бы мы ни делали, как бы мы ни раскаивались, призраки грешной юности никогда не исчезают, и человек не имеет права думать таким образом, пока смерть не сомкнет его глаз.

Поола, я сейчас разыскиваю человека, который знает тайну моей жизни и который завтра огласит ее перед всем светом. Но до того, как это произойдет, я хотел бы сам рассказать вам историю моей жизни, тайно надеясь на ваше сочувствие и понимание. Юность моя была счастлива. Отец Бёртрема был для меня дорогим братом, а мать моя бдительной попечительницей и нежным другом. В пятнадцать лет я поступил на службу в банк, небольшой Гротвельский банк, который вы должны помнить. Я постепенно продвигался по карьерной лестнице и, наконец, занял место кассира, когда Уона Делефилд вернулась из пансиона.

Поола, есть очарование, называемое некоторыми любовью. Я вообразил, что во мне заговорила любовь, когда глаза мои увидали эту царственную блондинку с ее томными, непроницаемыми глазами и обаятельной улыбкой. Я не понимал всей опасности, грозящей мне, когда я попал под власть и очарование этой женщины. Она была так беспечна в своем могуществе, она никогда не повелевала, а между тем мужчины и женщины повиновались ей. Странности, не подобающие замужней женщине, часто прельщают в молодой девушке, мысли и чувства которой составляют тайну. Мне казалось, что я нашел королеву красоты, и когда в один неосторожный час выказал ей мой восторг, я точно попал в рай, где каждый последующий шаг доставлял еще большее наслаждение.

Первое понимание чувственного и земного характера моего счастья возбудило во мне ваше детское личико в тот незабвенный день, когда мы встретились у реки. Чистота вашего взгляда пронзила мою пылающую душу, и я понял, что в вас таится огромный потенциал, который будет расти и развиваться с годами и что вы именно та, которую следует искать всякому мужчине, чтобы в ее руки вручить свою честь и свое счастье. Но, вернувшись к Уоне, я забыл ту девочку у реки.

Поола, у меня нет времени долго выражать сожаления, я должен успеть рассказать вам мою историю, но если вы еще любите меня если, как я иногда воображал, вы всегда меня любили, подумайте, как сложилась бы моя жизнь, если бы я прислушался в тот день к гласу Божьему, и сравните ее с тем, что из нее вышло.

Я вернулся к Уоне, и влияние, которое она приобрела надо мной еще больше усилилось. Вероятно, она по-своему любила меня, и хотя получала предложения от женихов более выгодных, решила, что выйдет за меня, если ее отец согласится на этот брак.

Вы племянница того человека, о котором я сейчас должен рассказать; мне кажется, вы не знаете его. Он уехал из Гротвеля, когда вы были ребенком, а слухи, распространившиеся о нем далеки от истины.

Этим человеком был отец Уоны – Джекоб Делефилд. И я понимал, что если он согласится отдать за меня свою дочь, то значит любая женщина, не колеблясь, могла отдать мне свою руку. Он был сквайр города, пользовался уважением и вот что ответил на мою просьбу:

– Сколько у вас денег?

У меня не было ничего. Жалованье я получал небольшое, а болезнь и смерть моего брата оставили меня без средств.

Я сказал ему это, но прибавил, что у меня есть старая незамужняя тетка, которая обещала мне оставить после своей смерти пять тысяч долларов, и так как она была очень больна в то время, то, без сомнения, я через несколько дней буду в состоянии получить сумму, достаточную для того, чтобы начать семейную жизнь.

На это он сказал мне:

– Ну что ж, подождем.

Но молодость не любит ждать. Я считал, что все уже решено и начал готовиться к свадьбе. С лихорадочным нетерпением ожидал я смерти моей тетки, и когда это наконец случилось, я отправился к Делефилду.

– Тетка моя умерла, – объявил я, ожидая его решения.

– Я желаю видеть деньги, мой милый.

Я отправился на службу в банк в расстроенных чувствах.

За несколько дней до этого Уона сказала мне, что ей надело ждать, что молодой доктор из соседнего города очень активно за ней ухаживает, и так как нет никакого сомнения относительно того, что он может содержать жену… она не закончила фразы, но покачала головой с таким видом, который легко мог возбудить ревность и не в такой впечатлительной натуре, как моя. Я чувствовал, что ежечасно подвергаюсь опасности лишиться Уоны, и только потому, что не могу показать ее отцу несколько тысяч, которые скоро должны стать моими.

Оглашение завещания моей тетки, подтвердившее мои надежды, не очень улучшило мои дела.

– Я желаю видеть деньги, – упрямо повторял старик, и я вынужден был ожидать завершения наследственного дела. Оно длилось дольше, чем мы предвидели. Проходили недели, а мои жалкие пять тысяч были так же далеки от меня, как и прежде. Возникли какие-то затруднения, из-за которых я не мог скоро получить завещанную мне сумму. Между тем Уона благосклонно принимала ухаживания молодого доктора, и надежда жениться на ней ускользала от меня каждый день. Я стал безумно ревнив. Вместо того чтобы стараться сблизиться с Уоной, я все меньше времени проводил с ней и позволил моему сопернику заслужить ее привязанность. Но когда я увидел их однажды прогуливающихся вместе, я вышел из себя.

– Никогда он на ней не женится! – сказал я себе и начал думать, как бы мне получить согласие ее отца. Прежде всего мне пришла мысль занять деньги, но это было неудобно в городе, где дела каждого были известны его соседу. Потом я вздумал обратиться к моему поверенному, чтобы поторопить его окончить мое дело. Он ответил мне обещаниями, а между тем сильное искушение повстречалось мне на моем пути. Полковник Джефа, истории о котором вы слышали, жил тогда в старом доме, на который вы указали мне, когда мы гуляли с вами по Гротвелю. Он был очень расстроен из-за побега своей единственной дочери, и хотя настоящие факты не были никому известны, полковник был так расстроен случившимся, что серьезно заболел и жил в совершенном уединении, принимая очень немногих, в числе которых, однако, находился я. Он говорил, что я ему нравлюсь и что он видит во мне задатки для больших успехов в жизни, и я бывал у него довольно часто.

Однажды мы разговорились о его здоровье и о том, что ему было бы полезно поехать куда-нибудь отдохнуть и развеяться, как вдруг он встал и сказал:

– Пойдемте со мной в кабинет.

Я пошел, и мне тотчас бросился в глаза чемодан.

– Я уезжаю завтра в Европу на шесть месяцев, – сказал он.

Я удивился, потому что в нашем городе ничего нельзя было сделать важного без ведома соседей и с радостью поздравил его.

Он сказал, что дочь обесславила его и что он запретил ей входить в этот дом. Она была недостойна его внимания, и хотя он не желал видеть ее в своем доме, не хотел также, чтобы она терпела нужду. У него была небольшая сумма денег, которую он отложил для нее, если с ним что-нибудь случится.

– Если она вернется, – сказал он, – отдайте ей эти деньги после моей смерти.

Я не должен был класть эти деньги в банк на его имя, а считать их порученными мне и употребить их так, как он мне сказал.

Радость, с какой я выслушал это предложение, перешла в восторг, когда он вынул из своего письменного стола пять тысяч долларов и отдал их мне.

– Это немного, – сказал он, – но спасет ее от еще большего унижения.

Немного; о нет, именно столько сколько было нужно, чтобы вывести меня из бездны уныния, в которую я упал, вернуть мне мою невесту и отомстить сопернику, которого я начал ненавидеть. Я должен был дать полковнику расписку, но это не могло мне помешать. Я не имел намерения тратить эти деньги, только показать их, и задолго до того как полковник вернется, мои собственные пять тысяч будут в моих руках.

Полковник Джефа считал меня честным человеком, да я и сам в то время был такого мнения. В тот день, когда полковник Джефа уехал, я отправился к Делефилду и сказал ему:

– Вы хотели видеть пять тысяч долларов в моих руках; вот они.

Удивление его было чрезвычайно и должно было бы предостеречь меня, но я был ослеплен и счел это удивление весьма естественным.

– Долго же вы заставили меня ждать вашего согласия, – сказал я, – надеюсь, что теперь вы дадите благословение на брак с вашей дочерью?

Он ответил не сразу, но улыбнулся и все смотрел на деньги в моей руке, я даже инстинктивно убрал их в карман. Но он дотронулся до моей руки своей холодной ладонью и вскричал:

– Дайте мне на них взглянуть.

Я не мог отказать в такой простой просьбе и отдал Делефилду деньги.

– Вы можете жениться на моей дочери, сэр, – сказал он.

Я побледнел от радости, а он откинул голову назад и засмеялся тихим, пронзительным смехом, который в другое время неприятно поразил бы меня, но я думал только о том, как бы мне забрать мои деньги и убежать с моими новыми надеждами на счастливое будущее в комнату, где раздавался голос его дочери. Но как только я протянул руку за деньгами, он сказал:

– Это ведь ваши деньги и вы можете делать с ними все что захотите?

– Да, конечно, – ответил я, – поэтому я хотел бы положить их в банк, пока Уона не станет моей женой.

– О! Нет, нет, нет, вам не за чем класть их в банк, вы должны отдать их туда, где они принесут вам двойную выгоду за каких-то два месяца.

Прежде чем я успел понять во что он меня втягивает, он подвел меня к письменному столу, показал мне письма и документы какого-то чрезвычайно выгодного по его словам предприятия.

– Будь у меня полмиллиона, я вложил бы его в это дело – закончил он. – Послушайтесь меня, отдайте туда ваши деньги, и не пройдет и десяти лет, как вы станете богачом.

Я был ослеплен. Я понимал достаточно в таких вещах, чтобы видеть, что это не обман. И будь эти пять тысяч мои собственные… но скоро я стал смотреть на вопрос иначе. Мистер Делефилд так мастерски повел дело, что не дал мне времени подумать.

– Соглашайтесь, – вскричал он, – и через два месяца я вам отдам десять тысяч вместо пяти. Всего два месяца, повторил он и прибавил: Уона родилась в роскоши.

Поола, вы не можете представить себе, что такое искушение. До тех пор я никогда не чувствовал стремления к обогащению, но теперь все как будто навязывало его мне. Мне представлялось, как наряды Уоны будут достойны ее красоты, мой смиренный дом превратится во дворец, и я сказал:

– Я подумаю, и пошел в другую комнату поговорить с Уоной.

Ах, если бы кто-нибудь встретился мне на пороге! Если бы дух моей матери или ваше юное личико явились передо мною и остановили меня! Ошеломленный, упоенный любовью я вошел в комнату, где Уона руками белее алебастра разматывала моток синего шелка. Встав возле нее на колени, я схватил эти прелестные руки.

– Уона, – вскричал я, – вы хотите выйти за меня? Ваш отец дал согласие, и мы будем очень счастливы.

Она надула губы и спросила полунасмешливо, полусерьезно:

– И где мы будем жить? Я не могу жить в лачуге.

– Мы будем жить во дворце, – шепнул я, – если только вы скажете, что будете моей.

– Во дворце! О! Мне дворца не нужно, достаточно будет такого дома, как у полковника Джефы. Хотя и во дворце я буду чувствовать себя уместно, – продолжала она, приподняв свою величественную головку. – А папа согласился? – прибавила она.

– Да, – воскликнул я с пылкостью.

– Тогда доктор Бёртон может убираться, – ответила она. – Я доверяю моему отцу и вам и буду ждать дворца.

После этого невозможно было обмануть ее ожидания.

Поола, рассказывая это, я специально ограничился только фактами. Безрассудная страсть не может быть оправданием или извинением бесчестного поступка, совершенного мною. Спекуляция Делефилда удалась, и через два месяца у меня было десять тысяч вместо пяти. Я женился на Уоне и вел жизнь, наполненную наслаждениями и роскошью. Но настал день, когда я понял, какой катастрофы избежал благодаря чистой случайности. Деньги, которые я надеялся получить от тетки, исчезли, потому что ее поверенный вложил их в рискованную спекуляцию, и наследство, ожидаемое мною, не досталось мне. Я сидел с моей молодой женой в хорошенькой гостиной нашего нового дома, когда получил письмо моего поверенного, сообщавшего мне об этом обстоятельстве, и я не в состоянии растолковать вам, какое действие это произвело на меня, даже стены дома как будто превратились в тюрьму, и лицо, за минуту перед тем казавшееся мне очаровательным, лишилось всей своей привлекательности.

Горечь этого часа никогда не прошла. Дом, бывший свидетелем моего искушения, лицо мистера Делефилда, даже улицы города стали невыносимыми для меня. Мне казалось, что каждый, с кем я встречался, должен был знать о моем поступке. Меня только утешала мысль, что Уона не знает, какой ценой досталась мне ее рука. Я находился еще под влиянием ее томных улыбок и небрежной грации и, несмотря на холодность ее натуры, воображал, что ее любовь будет достаточным вознаграждением за мои душевные страдания.

Мое отвращение к Гротвелю усиливалось, он стал слишком ничтожен для меня. Я решил переехать в Нью-Йорк и заняться новыми спекуляциями. Я поклялся Богу, что никогда больше не встану на путь лжи и обмана. Жена моя, быстро обнаружившая любовь к роскоши, разделяла мои планы, а мистер Делефилд побуждал меня к отъезду.

– Вы обязаны стать богатым человеком, – говорил он, – и должны отправиться туда, где можно приобрести богатство.

Он никогда не спрашивал меня, куда делись пять тысяч долларов, которые я возвратил полковнику Джефе по приезду его из-за границы.

Итак, я переехал в Нью-Йорк. Все спекуляции, какие я предпринимал, удавались. Я был как заговоренный. Деньги стекались ко мне со всех сторон, и я стал одним из самых богатых и несчастных людей в Нью-Йорке. Есть вещи, которые нельзя рассказать даже самому любимому человеку. Вы жили в моем доме и поймете, что я не стану много говорить о той, которая, при всех своих недостатках, была всегда добра ко мне. Но некоторые вещи я должен повторить, чтобы вы поняли перемену, постепенно происшедшую во мне с годами. Красота приобретает обожателя, но не может удержать сердце мужа, имеющего стремления выше обыкновенной страсти. Как я не был суетен до поступка, отравившего мою жизнь, после него я стал серьезным человеком, искавшим счастья в домашней жизни и сочувствия жены. По моему мнению, роль женщины в первую очередь в том, чтобы утешать. То, чего мужчине недостает в свете, он должен найти дома. Прелестная мечта, которой не было суждено осуществиться для меня! Рождение дочери было моим первым великим утешением. Увы! И ему суждено было превратиться в горе. Мать не любила своего ребенка, и потом Джерелдина умерла, при каких обстоятельствах, я не хочу вспоминать. Этот удар поразил меня в самое сердце. Все мое прошлое опять встало передо мной. Я начал спрашивать себя, как мне избавиться от моих угрызений совести. Те небольшие суммы, которые я посылал полковнику Джефе, были недостаточны. Останься полковник жив, я рассказал бы ему все и предложил бы половину моего состояния; но его смерть разрушила все мои надежды оправдаться перед собой таким образом. Оставалась его дочь, бедная, пропавшая, отверженная. И я решился заплатить ей свой долг. Но каким образом? Где я найду странницу? Как я дам ей знать, что ее ожидает спокойная и безбедная жизнь, если она вернется в свой дом. Я посоветовался с одним человеком, и он посоветовал мне разместить объявление в газетах. Я это сделал, но безуспешно. Потом я обратился к сыщикам, и это не помогло. Джекилина Джефа не нашлась.

Но я моего намерения не оставлял. Я отложил для нее в государственных фондах сто тысяч долларов. Эти деньги уже были не мои, я даже отказал ей их в моем завещании. Это была окончательная сделка между мной и моей душой, и, дав распоряжение моему гротвельскому поверенному сообщить мне, как только что узнают о Джекилине Джефа, я стал спать спокойно.

О последующих затем годах мне нет надобности говорить. Это было перед вашим приездом, моя Поола. Вы заставили меня узнать, что значит заботливое, нежное, возвышенное существо, до сих пор неизвестное мне! Перед красотой женской души, устремленной к высшим идеалам, я всегда был готов преклоняться. Все, чего недоставало в молодости и в зрелом возрасте, потекло ко мне волной. Я купался в солнечных лучах вашего чистого духа и воображал, что несчастное время прошло и что я опять могу быть спокоен.