Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 344 страниц)

73.

Мезз едет, Свифт грезит. У него больше нет сил собрать воедино или хотя бы свести воедино стихии ночи. Итак, распахнув окно, нос по ветру, он уезжает… Свифт мало путешествовал, а когда и путешествовал, то не помнил об этом. Его единственное жилище – столица. Это и его время, и его пространство, его плоть и его душа.

По дороге он думал о Хайди, которую наконец-то нашёл перед тем, как уйти с вечеринки у Кароко. Он оставил её наслаждаться, не дав ей никаких объяснений. В общем, он решил в тот момент не вмешивать её в это запутанное и грязное расследование. Он прекрасно справится и без неё, вернувшись к старому доброму методу: постучать в шесть часов и принять всех.

Хайди. Он представляет её будущее без матери и лучшей подруги, в этом развращённом мире. Справится ли она? Он не сомневается. Но больше всего в этой девушке, чем её безжалостные амбиции или расчётливый цинизм, определяющим фактором является её инстинкт самосохранения.

«Вам придётся идти через другой вход…» – проворчал Свифт. «Продолжайте идти до площади Согласия и снова обойдите. Писсуар на набережной».

Мезз смотрит на него удивленно и даже подозрительно.

– Вы знаете?

– Я пошёл разведать местность, да. Убийца уже там нанёс удар.

– У вас действительно есть призвание.

Свифт не замечает. После улицы Ланкри и улицы Орденер, это уже третий раз, когда убийца убивает в том же месте, где он уже нападал. Сначала улица Ланкри, затем улица Орденер, а теперь и сад Тюильри. Хищник не только возвращается в те же места, но и действует по тому же шаблону… Это план? Одержимость? Совпадение?

В парк въехали полицейские фургоны, и с улицы Риволи можно было видеть голубоватые вспышки света, конвульсивно проносящиеся над верхушками деревьев. Казалось, что среди кустов развернулась безмолвная ярмарка.

Около музея Оранжери полиция широко распахнула ворота, словно для того, чтобы впустить Людовика XIV и его двор. Через несколько метров Свифт и Мезз добрались до обычного скопления автомобилей, образовавшего своего рода дугу вокруг площади, словно ковбойские повозки, на которые нападают индейцы.

Двое мужчин подходят, держа значки в руках. Писсуары вырезаны в стене, окаймляющей сад. Даже в первый раз это место вызвало у него чувство тревоги. К затхлому запаху мочи добавляется затхлый запах пещеры. Это грот, подвал,…

– Мы идём или как?

Свифт встряхивается, Мезз толкает его вперед.

– Прошу прощения.

За цинковыми экранами, защищающими писсуары, отдел судебной идентификации установил прожекторы, которые разбавляют унылую, мрачную атмосферу этого места. Но Свифт, в конечном счёте, не знает, что хуже. Под этим резким светом, как говорится в фильмах, «не самое приятное зрелище».

Лицом к мокрым, вонючим стойлам съежился на земле старик с седыми волосами, его голова была в луже мочи. Кровь, растекаясь, образовала небольшую розоватую лужицу. Лицо скрыто сложенной рукой, словно он спал. Однако видна лишь его шея, изрезанная в нескольких местах. Нож Opinel резал, кромсал, прокалывал, свидетельствуя о жестокой жестокости. Убийца действовал быстро, даже небрежно, несомненно, опасаясь быть пойманным.

Труп всегда вызывает тревогу, но в этом есть что-то поистине трогательное. Очевидно, мужчина был разодет до блеска, чтобы цеплять женщин в этих отвратительных туалетах. гомосексуальность старой закалки. Тот, что существовал ещё до ночного клуба «Палас» и Миттерана.

Шёлковая рубашка с элегантным узором, брюки – фланелевые, лоферы – из мягкой замши. В метре от неё соломенная шляпа-канотье, промокшая насквозь. Всё это вселяет надежду на приятную встречу прекрасным июльским вечером…

– Зачем ты пришёл?

Лагаш только что их заметил. Ни голос, ни лицо не агрессивны. Совсем не как этот придурок из DST.

У Свифта нет причин лгать:

– Это убийство может быть связано с нашим делом.

– гомосексуалы?

– Ага.

Шардон указывает на труп в розовой луже.

– Ты что-нибудь знаешь о мерзавце, который это сделал?

– Нет.

– Так что бери свою сторожевую собаку и иди домой.

– Как звали покойника?

Лагаш машинально смотрит на фаффе, который он держит в руке, пропитанный кровью и мочой (об отпечатках пальцев можно забыть).

– Морис Клаво. Вам это о чём-то говорит?

– Нет.

– Давай, убирайся отсюда.

Свифт ускользает, думая, что в ту же ночь Убийца Кубков снова напал, и охотившийся за ним полицейский погиб в результате взрыва. Такое совпадение не может быть простым совпадением. Тем более, что убийство и взрыв произошли в километре друг от друга.

Нет смысла обсуждать это с Лагашем. Он и прокурор скоро обнаружат это странное совпадение.

«Высадить вас на бульваре Араго?» – спросил Мецц на обратном пути.

– Нет. В Кочине.

– Кочин?

– Я хочу допросить Дель Луку.

– То есть эрекция у тебя никогда не пропадает?

– Никогда до оргазма.

В этот момент Свифт замечает телефонную будку на бульваре Сен-Жермен.

– Стоп, мне нужно позвонить.

– В 4 утра?

– IML. Надеюсь, это Сенлисс дежурит.

Он бежит к хижине, замечая, что день уже рассветает, равнодушный, неудержимый. Мир возвращается к нему, его приливы и отливы нетронутые, вечно новые, словно переполненные обещаниями. Свифт содрогается при этой мысли. Он тоже такой. Что бы ни случилось, он верит в жизнь.

Несколько сонных голосов и, наконец, сладкий тембр Сенлисса.

«Я рад тебя найти», – начал Свифт.

– Ваша забота трогает меня.

– Мы собираемся отправить вам нового клиента.

– Мачете?

– Нет. Последняя жертва парня, который убивает геев в общественных туалетах.

– Это что-то новенькое…

– Без шуток, это седьмой.

– Да, я там. Десяток ударов ножом «Опинель», всё ещё по горлу. Но это не я…

– Короче говоря, он приедет, и вы прекрасно справитесь с задачей его вырезания.

– Извините, я сейчас пойду домой.

– Это важно.

На другом конце провода раздался вздох.

– Что в нем такого особенного?

– Я думаю, это тот же парень, что и с мачете.

– Метод работы здесь не при чем.

– Он ведь может это изменить, не так ли?

– Я не психолог, но я слышал, что этого никогда не происходит.

– В любом случае, займитесь вскрытием. Найдите мне какую-нибудь деталь, улику, которая свяжет это убийство с убийствами Федерико и Котёле.

– Как что ?

– Не знаю. Сахар, резина, а может, и нет, твой яд, а может, даже акация!

– Кстати, я нашёл кое-что для тебя. ТТХ широко используется на Гаити. Это наркотик колдунов вуду.

Тишина. Эта информация произвела в его мозгу примерно такой же шум, как камень, брошенный в колодец.

«Ты объяснишь позже», – сказала Свифт. «Потому что сейчас вуду – это уже слишком. Я приду к тебе завтра».

– Мы больше никогда не расстанемся. Я всегда говорю: смерть создаёт узы!

74.

Больница Кочина в 6 утра похожа на дом 36 на набережной Орфевр или на больницу IML одновременно. Палаты. Этажи. Пост медсестёр. Всё пусто. Всё безжизненно. Свифту наконец удаётся найти кого-то, с кем можно поговорить. Полицейский значок не производит желаемого эффекта – медицинский персонал в иерархии государственных услуг стоит выше полицейских. Наконец, вызывают стажёра, помятого со сна, но дружелюбного. Полицейскому удаётся допросить Дель Луку, всего на несколько минут.

Состояние телеведущего не критическое. Он даже не в постели, а сидит в каком-то кресле. Выглядя немного потрёпанным, мужчина, несмотря на бинты, сохранил очки Ray-Ban и свою провокационную улыбку.

– Я знаю тебя.

– Я старший инспектор Свифт. Мы познакомились около двух недель назад в здании парижского суда.

Дель Лука кивает.

– Серж утверждал, что ты хороший полицейский. Он сказал, что ты сможешь его защитить.

Пойманная с поличным на некомпетентности… Свифт сидит на краю кровати, на кончиках ягодиц, слегка поглядывая на ведущего.

– Мне жаль.

Дель Лука, кажется, не слышит:

– Мы вчера поссорились. Я решил поспать в офисе. Это меня и спасло.

Свифт вновь переживает эту сцену, наполовину обгоревший, наполовину промокший. Взрыв лишь разжег пламя, а спальня превратилась в пепел. Его потрясает мысль об этом полицейском, несомненно казнённом во имя какой-то высшей цели. Государственной цели? Не будем торопиться с выводами.

– Вы знаете, что этот взрыв был преступлением?

– Видимо, да. Меня это почти не удивило.

– Вы чувствовали угрозу?

– Не я. Серж.

Дель Лука носит бумажную блузку, которая словно впитывает утренний свет, словно промокашка. Жизнь здесь, без сомнения, сильнее, полнее запахов лекарств и мочи, витающих над этим местом.

– Вы понятия не имеете, в чем заключается эта угроза?

Тот пожимает плечами, не отвечая. Свифт с удовольствием бы закурил, но не решается. По поразительной синхронности Дель Лука вдруг спрашивает, переходя на неформальное «ты»:

– У тебя нет сигареты?

– Это разрешено?

– Нам на них плевать.

Краткий миг соучастия в солнечном свете. Серебристый фантик пачки «Мальборо». Зажигалка «Бик». Пламя. Дым завершает дело и объединяет двух мужчин в одном удовольствии.

– Сержу всегда казалось, что он работает над… деликатными делами. (Дель Лука смеётся между затяжками.) Он был немного параноидальным.

Свифт замечает, что глаза журналиста покраснели, раздражены и даже заплаканы, как будто он только что вышел из морской ванны.

До этого исследования Свифт рассматривал гомосексуальный мир как далёкую, противоречивую вселенную, одновременно скрытую и показную. Своего рода закрытый, шумный клуб, единственной целью которого были танцы и привлечение внимания. Он и представить себе не мог такой трагической атмосферы. Теперь же он, смутно осознавая, ассоциирует этот мир с античностью, где каждая история имеет вес мифа, где герои носят маски и сапоги на платформе.

– У вас есть…

– Обращайтесь ко мне на «tu».

– Во Дворце Правосудия вы пришли поговорить со мной о Кубковом Убийце.

– Да.

– Было ли это расследование опасным?

– Не знаю. Но Серж боялся.

Свифт лезет в задний карман, достает список арабских имен и аккуратно его разворачивает.

– Этот документ вам о чем-нибудь говорит?

Дель Лука выглядит искренне удивленным.

– Абсолютно ничего.

– Но это исходило от тебя.

– Вы обыскивали мой дом?

– В том, что от него осталось, да.

– И где вы это нашли?

– В вашем сейфе.

– Это не моё, это Сержа.

– Вы узнаёте его почерк?

– Нет.

«К счастью», – подумал коп. Ведь если этот список имён был составлен сотрудником полиции нравов, откуда он мог быть у Федерико? Скорее всего, он украл его у одной из своих любовниц.

– Серж никогда не рассказывал вам о своих расследованиях?

– Я же тебе уже сказал. Никогда.

– Даже тот, что в писсуарах?

Кратковременное молчание. Дель Лука ошеломлён, но всё ещё способен мыслить.

– Да… Я помню, что одна из жертв была ему дорога.

– Что ты имеешь в виду? Он её знал?

– Я думаю, что да.

– Он сказал тебе, кто это был?

– Нет. Но когда он узнал об убийстве, это его потрясло.

– Вы помните дату?

– Нет.

– Подумай об этом.

– Я… может быть, в начале года.

Проблеск озарения: Рене Лашом, убит 26 января. Суповая столовая. Бывший полицейский, ставший детективом. Связь, конечно, есть, но с чем?

– В багажнике также была кассета VHS.

– А, хорошо.

Никаких признаков интереса. Свифт его теряет.

«Послушайте меня!» – приказал он, повысив голос. «На этой записи вы разговариваете с танцовщицей из клуба Paradis Latin».

– Это ни о чем не говорит.

– Подумай, чёрт возьми! Это же…

– Инспектор…

Свифт оборачивается: на пороге уже интерн и медсестра. Время посещения окончено.

Полицейский встает и наклоняется к Дель Луке, произнося несколько слов, которые едва нарушают тишину:

– Вернер Кантуб, вы его знаете?

– ВОЗ ?

– Вернер, танцор смешанной расы из Paradis Latin.

– Да…

– Инспектор, прошу вас немедленно уйти.

Свифт выходит из комнаты, не выпуская из виду образ бумажной звезды, съежившейся в кресле и впитывающей свет из источника, словно старый верблюд в оазисе.

Снаружи Свифт погружается в собственное одиночество. Он идёт пешком, не ест, и сигарет у него больше нет. И всё же, в этой нищете, под солнцем завтраков на террасе, он вспоминает какую-то деталь. Убийца с Чашкой, кажется, подчиняется некоей логике, систематически возвращаясь к местам своих прежних преступлений.

Он понятия не имеет, что это значит. Он не знает плана убийцы, но, если он не ошибается, в следующий раз хищник нападёт в садах Трокадеро.

И на этот раз Свифт тоже будет там.

III – ЧАСЫ

75.

– Красная бандана, я же тебе уже говорил, для фистинга.

– Что?

– Кулаком в анус.

– Ага.

– Жёлтый – для мочи. Оранжевый – для открытого бара.

– То есть?

– Меня всё устраивает.

– Хорошо.

– Голубой – фелляция. Тёмно-синий – содомия. Фиолетовый – у меня Prince Albert.

– Я знаю это.

– Очень хорошо. Грей, рабство.

– Когда тебя связывают?

– Вот именно. Чёрный – это садомазохизм. Коричневый – угадай сам…

Хайди отступает назад, чтобы оценить преображение: Свифт сменил куртку на Perfecto, а лоферы – на чёрные ковбойские сапоги. В остальном – белая футболка и потёртые джинсы Levi’s. Он также купил кучу бандан, чтобы говорить о своей гомосексуальности. Неплохо, хотя и немного надуманно. Но привлекательная внешность парня всё компенсирует. Важная деталь: его гладко зачёсанные назад волосы придают ему вид крутого, намасленного рокера. Настоящий Винс Тейлор: лакированный, дерзкий, неотразимый.

Когда он позвонил ей в дверь около шести вечера, она была весьма рада его видеть. Он не выходил на связь с момента своего исчезновения на вечеринке у Кароко. О, погодите, да, просто позвонил на следующий день, чтобы объяснить, что ему позвонили по «текущим делам». В полночь? Неважно.

Сегодня 5 июля. Хайди более-менее разобралась с регистрацией в университете. Несколько дней ушло на сбор необходимых документов, решение сложностей с медицинской страховкой, заполнение заявлений на членство… Короче говоря, она выбрала AES (экономическое и социальное администрирование): довольно нудный, многоуровневый курс, сочетающий право и экономику. Посмотрим, что из этого получится…

В последние дни, а точнее, вечера, она также опустошает свою квартиру. Не то чтобы она собирается уезжать, но хочет начать всё сначала. С чистого листа. Ни новой мебели, ни вещей, ничего. Просто пустое пространство, которое она планирует перекрасить в белый цвет.

Свифт, кажется, ничего не замечает. Он полностью сосредоточен на своей модной, веселой, дурной личине. Нежный и одновременно порочный, совершенно неотразим.

Если она правильно поняла, теперь он охотится за убийцей, который нападает на пожилых людей в общественных туалетах. Почему фокус сменился? Он не объяснил, но Хайди предполагает, что полицейский считает, что тайный любовник Федерико, его убийца и убийца, убивший писсуар, – один и тот же человек. Это его дело.

Он пришёл за советом. Она ему его даёт:

– И не забывайте: если вы носите шарф слева, вы тот, кто его носит. Справа – вы тот, кто его надевает.

– Хм…

– Насколько далеко вы готовы зайти?

– Не так уж и далеко.

– Я не понимаю твою стратегию. Ты что, собираешься в таком виде ходить по всему Парижу и пользоваться всеми писсуарами?

– Нет. Я убежден, что он нанесет удар в определенное место.

– В честь чего?

– Объяснять это заняло бы слишком много времени.

– Отлично. А какой именно?

– Я бы предпочел вам не говорить.

«Чтобы защитить меня, да?» – хихикает она.

«Не будьте глупцами, – возразил он, – мы ведь говорим об убийствах».

– Если хочешь заманить убийцу старых педиков, лучше переодеться старухой, не так ли?

– Буду ли я заслуживать доверия?

– Нет.

– Поэтому я предпочитаю не рисковать. Я собираюсь проводить там по несколько часов каждый вечер. Лучше выглядеть как завсегдатай, чем как парень, которому просто нужно в туалет.

–Понятно.

Свифт поправляет кожаную куртку.

– Хорошо, судя по этому взгляду, вы верите в это или нет?

– Верю. Но в такую ??жару куртку лучше накинуть через плечо. Будет больше похоже на Тома из Финляндии.

– ВОЗ?

– Отпустить.

Внезапно он наконец замечает, что квартира совершенно пуста, если не считать матраса, который она оставила в единственном углу комнаты, и телевизора на табурете-барабане.

– Как у вас обстоят дела в финансовом плане?

– Я ищу работу на лето.

– Но… в ближайшем будущем?

– Моя мама оставила немного денег. Она также оформила какую-то страховку.

Свифт снова настаивает:

– Но как вы это делаете сейчас, сегодня?

«Кароко», – бесстыдно выпаливает она.

– Ты ошибаешься, связавшись с этим парнем.

– Я беру деньги там, где они есть, и точка.

– А ты не задумывался, почему он так щедр к тебе?

– Может быть, просто потому, что мы друзья?

Теперь очередь Свифта хихикать. Хайди неодобрительно смотрит на него. Должно быть, ему невыносимо жарко под его кожаным панцирем.

Внезапно она хватает его за обе стороны куртки «Перфекто» и целует. Обычно она ненавидит это, но сегодня её охватывает необъяснимое чувство. Сама не зная почему, она уверена, что видит этого красавца-полицейского в последний раз.

76.

Филипп мертв.

Филипп, ты помнишь? Никто не помнит.

Равнина крестов и надгробий. Кладбище Монпарнас предлагает низменный пейзаж, умоляющий о дожде и приглашающий к шёпоту. Но не тут-то было: сегодня, во вторник, 6 июля 1982 года, жарко – очень жарко – и Сегюр, обливаясь потом, зарывается в мелкую гальку, окружающую открытую могилу. Что же до шёпота… Священник уже высказался и, похоже, не собирается останавливаться.

Кого мы хороним? Филиппа Форестье, молодого парикмахера, который годом ранее приходил к Сегюру с лёгкой гонореей. Вершина айсберга. Токсоплазмоз, саркома Капоши, пневмония… На последних приёмах Сегюр чувствовала себя так, словно принимала саму смерть, гордо демонстрирующую ей покорённые территории.

Филипп Форестье, великолепный пастух, всегда сопровождаемый Раффи, своим возлюбленным-метисом. «Эй, – спрашивает Сегюр, – Свифт снял отпечатки пальцев?» Вот они сегодня утром: один в гробу, другой в слезах, их поддерживают несколько друзей из общины. Семья тоже там, с родственниками, друзьями детства, которые приехали процессией из Ангулема. Они ничего не понимают. На них обрушилось всё сразу: гомосексуальность, болезнь, смерть. Три зайца одним выстрелом…

Сегюр в ярости. Пока священник несёт чушь неизвестно о чём, он ждёт своей очереди. Потому что сегодня тот, кто не произносит ни слова, тот, кто отказывается комментировать трагедию, решил высказаться. И за Филиппа, и за себя.

Он терпеливо ждёт, игнорируя слова верующего, который пытается найти нужные слова, чтобы утешить безутешного. В таких случаях человек обращается к чему-то большему, чем он сам: к Богу, вечности, вселенной – ко всему, что поможет забыть мучительную боль момента. Кто знает. Возможно, печаль растворена в святой воде.

Доктор поднимает взгляд и смотрит на аудиторию. В этот момент нам, возможно, хотелось бы закутаться, склонить головы, спрятаться за воротниками, но это невозможно. Жара невыносима, заставляя каждое тело обнажаться, источать, раскрываться…

Вот священник только что закончил проповедь. Сегюр занимает место перед ямой. Он представляется в нескольких словах и начинает.

– Я говорю тебе это со злостью: ты не умираешь в 27 лет. Ты не умираешь, когда перед тобой ангельская красота и вечность. Ты не умираешь, когда ты мальчик с нежной улыбкой, маленькая кудрявая звёздочка, которая, когда я его знала, сияла радостью и лёгкостью.

Мать расплакалась, отец сдержал слёзы, Раффи… он буквально задыхался от горя. С самого начала церемонии он не мог отдышаться.

Сегюр знает, что своими словами добивает их, но его нет рядом, чтобы утешить. По крайней мере, не таким образом.

«Я говорю вам это в гневе! Я ничего не мог поделать. Зло, о котором мы говорим, совершенно новое. Мы не знаем, что это такое. Мы не знаем, как оно распространяется. У нас нет ни одного лекарства, чтобы бороться с ним. Хуже того, мы даже не можем его идентифицировать. Природа создаёт. Природа разрушает. Так оно и есть».

Он переводит дыхание. Секунды шипят в топке. Большинство его близких в Ангулеме, должно быть, думают, что Филипп умер от пневмонии. Но нет, он умер от СПИДа. СПИД.

«Я говорю вам это с гневом, – повторил он, – эта болезнь – отклонение. Скандал, святотатство. Некоторые уже утверждают, что она поражает определённое сообщество, что за этим стоит суд, наказание. Я не буду останавливаться на этой ерунде. К тому же, СПИД, раз уж мы должны называть его по имени, поражает всех и каждого. Каждый день мы измеряем его масштабы».

Сегюр останавливается, понимая, что пытается утешить семью, говоря им: «Филипп не единственный, кто погибнет». Большая ошибка. На самом деле, в рядах наблюдается движение. Беспокойство ощутимо. Они сыты по горло. Они не могут дождаться, когда всё это закончится и они смогут выйти из тени.

Теперь он замечает знакомые лица – пациентов из Верна, постоянных клиентов из Мета-Бара, Колони… Эти люди преодолели свой страх и пришли почтить память Филиппа.

«Я ГОВОРЮ ВАМ ЭТО В ГНЕВЕ!» – вдруг крикнул он, подгоняемый их присутствием. «В этом нет ни наказания, ни покаяния! Просто абсурд…»

Сегюр обрывается. Его траурная речь превращается в политическое обращение, в партийную речь. Он больше не узнаёт себя. Жестом, в знак завершения, он поднимает горсть земли и бросает её на гроб.

Священник, воспользовавшись случаем, отталкивает его и хватается за кропило. Избитый, истощённый, обливающийся потом, Сегюр отшатывается назад, едва не теряя равновесие.

Он уже сожалеет о такой инаугурационной речи.

Что он вообще открыл?

Обычная резня.