Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 207 (всего у книги 344 страниц)

Глава 27

Спустя два дня кошмарной рутины – опорожнения горшков, «умывания», ужасной еды и воплей соседок по ночам – врач появился в приюте снова, и на этот случай у меня был заранее продуман план действий. По окончании завтрака мы снова выстроились во дворе. По мере того как приближалась моя очередь, матрона окидывала меня все более пристальным взглядом. Руки у меня просто чесались от нетерпения, потому что вот-вот должен был наступить тот самый решающий момент.

– Не приставай к врачу со своими глупостями. Я тебя предупредила.

Покорно кивнув, я сложила руки на животе.

– Как вы себя чувствуете, леди Стэнли? – осведомился доктор, когда матрона закрыла за собой дверь его кабинета. Как и в прошлый раз, он сидел за столом и смотрел на меня поверх лежащего перед ним гроссбуха.

– Я чувствую себя гораздо лучше, доктор, – произнесла я, присев на краешек жесткой скамьи.

– Замечательно, – буркнул доктор, глядя на висящие на стене часы.

Наклонив голову, я смотрела на него до тех пор, пока он не обратил свой взор на меня. Я объяснила, что поняла свою ошибку, чувствую себя хорошо и мне очень хотелось бы вернуться домой.

Слушая меня, врач то и дело кивал и поддакивал, – обычно так ведут себя с престарелыми родственниками, страдающими слабоумием, – затем он медленно положил ручку на стол и сел на скамью рядом со мной. Я невольно отстранилась, не в силах выносить запах, исходящий от его тела.

– Боюсь, это будет невозможно. Я получил четкие указания, – взяв меня за подбородок, врач заставил меня смотреть на него. Белки его глаз были налиты кровью, изо рта исходило зловоние. – Сам лорд Стэнли попросил меня установить причину вашей болезни и держать вас здесь до тех пор, пока мне не удастся излечить вас.

– Но почему здесь? Почему вы не можете приходить к нам домой, где я буду чувствовать себя свободнее?

Доктор замешкался с ответом всего лишь на мгновение. Казалось, он просто подбирал слова, но в сочетании с именем Стэнли эта пауза сказала мне многое.

– Я исследую расстройства психики. Бред, фантазии. Я считаю, что все это лишь результат того, что происходит с нашим телом, – доктор поднял на меня взгляд. Его поросячьи глазки остановились на моей груди, и он с вожделением провел языком по верхней губе. – Моя цель – понять, как возникли у вас подобные иллюзии, и лишь когда я ее достигну, тогда вы сможете вернуться домой.

Я не могла вымолвить ни слова. Тело сотрясала дрожь. Краска ударила мне в лицо, щеки пылали. Доктор продолжал пристально смотреть на меня.

– Так что, леди Стэнли, – доктор снова облизнулся, словно смакуя деликатес. – Это не досужее любопытство и не праздный интерес. Это мое призвание.

Вопреки намерениям доктора его слова не убедили, а, скорее, насторожили меня.

– Знаете ли вы, где находитесь? Все ли осознаете? – вернувшись к столу, доктор, не отрывая от меня взгляда, вновь взял в руки карандаш.

– Да, – прохрипела я. Слова вырывались на волю с трудом, словно в горле застряла кость. – Я вполне в своем уме.

– Но я же вижу, что вы вся дрожите.

И тут, словно по команде, тело и впрямь стало сотрясаться.

– Вам хочется меня ударить?

Карандаш завис над дурацким гроссбухом, заполненным каракулями. Это он страдал от галлюцинаций. Все эти разговоры о призвании и исцелении… Я не верила ни единому его слову.

Вскочив со скамьи, я пошатнулась и схватилась за стену, благодаря Бога за опору. Грудь вздымалась от затрудненного дыхания, и глаза доктора снова остановились на ней.

– Уверяю вас, доктор, я в порядке. Просто мне надо… – я запнулась. Повторять то, что уже было сказано, не имело смысла. – Скажите, доктор, что вы имели в виду, когда говорили про указания? Кто вам их дал: полиция, мой муж или моя сестра?

Доктор отвел взгляд в сторону. Все ясно: он просто пройдоха, которому Стэнли заплатил.

– Мне кажется, вы достаточно опытны, чтобы поставить диагноз, – продолжала я. – Вы ведь видите, что я в своем уме и не представляю ни для кого угрозы?

Взгляд доктора сфокусировался на гроссбухе. Мое спокойствие сбивало его с толку. Ему нужно было видеть страх в моих глазах, вздымающуюся грудь, потеющие ладони.

– Я хочу послать письмо своему отцу, – произнесла я. – Лорду Рэдклифу.

– Боюсь, что это невозможно. – Карандаш снова зацарапал по бумаге.

– Тогда мужу.

– В положенное время он и так получит ежемесячный отчет о вашем состоянии.

Ежемесячный.

– От кого?

– Я составлю его и передам вашему мужу через фельдшера.

– Вы собираетесь обсуждать мое лечение с моим мужем? Человеком, упрятавшим меня сюда?

– Я обещал его светлости держать его в курсе, чтобы он мог принять правильное решение.

– А в чем будет состоять ваше лечение?

– Вряд ли вы поймете специальные термины, – доктор поднял на меня взгляд. На его лице играла зловещая улыбка. – Но смею вас уверить, он избрал для этой роли именно меня за интерес к последним достижениям медицины.

Последние достижения. Что он имеет в виду?

– Вы просто были тем, кто оказался под рукой, – произнесла я, направляясь к двери.

– Леди Стэнли…

Я задержалась в дверном проеме. Мне было противно слышать это имя применительно ко мне.

– Как только ваш муж даст мне указание, вы будете свободны. Но его решение будет основано на сделанных мною выводах.

Угроза. Руки сами собой сжались в кулаки. Выпрямив спину, я вышла из кабинета под палящие лучи солнца.

– Каковы здесь правила относительно переписки и приема гостей? – обратилась я к матроне.

– Гостей? – расхохоталась она. – Ты кого-то ждешь?

Во мне закипал гнев, но я сумела сдержаться.

– Так каковы же правила? – повторила я.

Маленькие черные глазки продолжали буравить меня, и ладони стали покрываться потом. Я была всего лишь мухой, попавшей в паучьи сети, и чем больше я трепыхалась, тем плотнее они обвивались вокруг меня.

– Ты можешь принимать гостей в пределах установленного времени, – скривила губы матрона. – Если, конечно, кто-либо из твоих друзей захочет настолько опуститься, чтобы прийти сюда. И ты можешь отправлять одно письмо в неделю. – А вы чего лыбитесь? – прорычала она, оборачиваясь в сторону женщин, разглядывающих нас с неподдельным интересом.

Все, за исключением Босси, опустили глаза.

– Они обязаны впустить всякого, кто придет к вам, – прошептала она, когда я встала в очередь позади нее. – Таковы правила.

Босси отстранилась от меня, а я сделала вид, что ничего не слышала. Потому что я уже знала, что никакие правила здесь не соблюдаются.

Я могла рассчитывать только на себя.

* * *

Вечером я, как и все, сидела, сгорбившись над тарелкой с ужином, и подняла глаза, лишь заметив, что Босси направилась к ведру с водой.

– Послушайте, – прошептала я, вставая следом за ней. – Я должна выбраться отсюда, и как можно скорее. У меня есть деньги. Надо только добраться до Нью-Йорка. И у меня есть влиятельные друзья, которые могут помочь. Ведь есть же какой-нибудь способ?

Спина Босси напряглась, и она задержалась у ведра дольше обычного, отскребая обломанным ногтем прилипший кусочек еды.

– Есть только один способ, – ответила она, холодно глядя на меня. – Дождаться указания врачам от того, кто упрятал вас сюда. Вся власть находится в их руках, и вам остается лишь ждать. Так же, как и всем нам.

Я подумала обо всех напрасно потерянных годах ожидания, когда я делала то, что мне велели. И что хорошего я получила взамен?

Нет, я больше не буду ждать.

* * *

– Я хочу отправить письмо, – сказала я, обращаясь к матроне.

– Неужели?

Мы стояли посреди двора, и ее взгляд был обращен куда-то в сторону. Но я прекрасно знала, что ничто ее там не интересовало, что это всего лишь способ показать мне свою власть. Ничего, я имела дело с людьми гораздо более могущественными, чем она.

– Моему отцу. Он уже немолод, и здоровье у него пошаливает. Меня беспокоит, что он не может связаться со мной, узнать, как у меня дела, рассказать о себе. Вы сказали, что я могу отправлять по одному письму в неделю.

Я провела в этом аду уже три недели, и с каждым днем мне становилось все труднее сохранять веру в то, что однажды я смогу обрести свободу. Хуже всего было по ночам, когда я, лежа на жесткой колючей подстилке, смотрела сквозь маленькое окошко на ночное небо и воображала, как дующий в него ветер донесет мои мысли до Джека, где бы он ни находился.

Я знала, что, оставшись здесь, действительно сойду с ума. Как могло быть иначе?

Каждое наше движение отслеживалось и контролировалось матроной, немедленно наказывающей всякого, кто осмеливался бросить ей вызов. Я поняла, что не могу рассчитывать на чью-либо помощь. Нужно было срочно что-то делать.

Я опорожняла над ямой свой горшок, ела водянистый суп, протирала лицо все той же грязной тряпкой. Дважды в неделю приют посещал доктор, а в остальные дни нас отводили на клочок выжженной солнцем травы, называемой «садом», где мы тщетно пытались найти хоть какую-нибудь тень, а потом, после такого же отвратительного, как и завтрак, обеда расходились по своим каморкам и принимались ждать ужина.

* * *

Незаметно подкралась зима. Дни стали прохладнее, ветер дул в окошко все сильнее, листья на деревьях пожелтели и опали.

Дни слились в один гнилой клубок ссор и мелких споров, и каждый из них заканчивался одинаково – в столовой, над тарелкой серого мяса и раскисших, бесцветных овощей. Единственным перерывом в монотонности будней были воскресные вечера, когда матрона читала нам бесконечные отрывки из Библии, причем все они касались наказания падших женщин. А где же строки о возмездии? Око за око и все такое прочее… Но нам их слышать не полагалось.

На восьмое или девятое воскресенье, когда мы обычно получали почту, до меня дошло, что мне не пришло ни одного письма. Мне хотелось подойти к матроне и спросить, где они. Видимо, она прятала их от меня. Джек непременно должен был написать мне. Отец тоже наверняка получил хотя бы одно из моих посланий и должен был ответить. Я сгорала от стыда, думая о том, что подумал отец, прочитавший мое письмо с рассказом о том, что сделала со мной Виктория. Но он мог вызволить меня отсюда одним росчерком пера. Я должна потребовать, чтобы мне отдали письма. Именно они были ключом к моему освобождению.

Пройдя мимо дремлющих женщин, я остановилась перед матроной, уперев руки в бока.

– Что еще? Мне надоела твоя болтовня, – скривила губы она.

Мне хотелось заорать на нее что было сил, но я, сделав глубокий вдох, спокойно произнесла:

– Я не получила еще ни одного письма.

– Я не твой персональный секретарь, – захлопнула Библию матрона. – Может, твои друзья слишком заняты, чтобы писать тебе.

Но я знала, что Джек не мог оставить мои письма без ответа. И тут меня посетила ужасная мысль. В детстве, когда мы жили в Харевуде, Виктория, устраивая всяческие проказы, часто притворялась мной, чтобы наказание доставалось мне, а не ей.

Но ведь Джек не мог не почувствовать разницу! Не мог ли? Я уже не была уверена в этом.

– Зачем вы прячете мои письма?

– Мне что, нечего больше делать? – спросила матрона, нависая надо мной всей громадой своего тела, и на ее лице появилась столь знакомая мне усмешка. – В следующий раз спроси об этом у врача. Эй, вы! Строиться!

Встав на свое место в очереди, я никак не могла изгнать из памяти зловещую усмешку матроны.

* * *

Зайдя в кабинет, я почувствовала себя так, будто попала в дурной сон. Доктор сидел за столом все в том же костюме и с тем же высокомерным, снисходительным выражением на лице.

А на столе перед ним лежал все тот же гроссбух.

Правда, сегодня по столу были разбросаны еще несколько листов бумаги.

Мои письма.

Увидев их, я с трудом добрела до скамьи и почти упала на нее. В голове зашумело.

– Знаете ли вы, что это такое? – спросил доктор, собрав бумаги в охапку.

– Письма, которые я писала. Личные письма.

Они так и не отправили их. Все мои усилия были напрасны. Они попросту обманули меня. Никто так и не узнал, где я нахожусь. Никто не придет мне на помощь. Мне казалось, что пол уходит у меня из-под ног.

– Леди Стэнли, – произнес доктор тоном няньки, отчитывающей провинившееся дитя. – Здесь нет такого понятия, как частная жизнь. Чтобы понять причину вашей болезни, я должен знать, что у вас на уме, и письма, написанные вами, как нельзя лучше подходят для этой цели.

Лжец, подумала я, посмотрев на него. Он был всего лишь своего рода вуайеристом, которому нравилось воровать у нас правду и заставлять нас, образно выражаясь, стоять перед ним обнаженными.

– Вы убеждали меня, что ваши действия не вызваны праздным любопытством. И что же мы видим? Читать личные письма – это все равно что рыться в чужом белье, – резко возразила я.

Маска снисходительности сползла с его лица.

– Что вы себе позволяете?

Я промолчала, чувствуя нарастающую тревогу.

– Да, я просматривал ваши письма, – откинулся на спинку стула доктор. – Кто такой Джек?

Имя Джека прозвучало для меня как удар, но я выдержала его.

– Так вы не отправили ни одного моего письма? Даже письма отцу? Вы обманули меня.

– Я намерен продолжать наблюдение за вашим состоянием. Письма будут возвращены вам при выписке.

Какой толк от письма с мольбой об освобождении после освобождения? Если оно вообще когда-нибудь произойдет.

– Я требую свидания с лордом Стэнли. Немедленно, – мне хотелось бы, чтобы мой голос звучал уверенно, как у Уиффи, но он был пронзительным и срывающимся.

– Вы не можете ничего требовать. Здесь всем распоряжаюсь я.

Наконец-то я увидела его истинную сущность. Все эти люди были готовы зубами рвать мою плоть, лишь бы доказать, что им это позволено. Трепет в моей груди нарастал. Но это была не паника.

Это была глубокая, раскаленная добела ярость.

Доктор откинулся на спинку стула, отчего пиджак у него на животе натянулся. Мне хотелось изо всех сил ударить кулаком по этому торчащему вперед животу, чтобы он понял, каково это, когда из тебя выбивают дух.

Вместо этого я смахнула со стола на пол все мои письма, резное пресс-папье и кружку с кофе. Доктор рванулся вперед, протягивая руку, чтобы схватить меня, но я успела выскочить за дверь прежде, чем он успел ко мне прикоснуться.

Глава 28

Все обитательницы приюта сделались раздражительными, постоянно жалуясь на свои тонкие платья, словно ткань, из которой они были сшиты, и была причиной наступившего холода. Во время прогулок в «саду» женщины жались друг к другу, засовывая замерзшие кисти рук под мышки.

Хуже всего было по ночам. Сырость, казалось, проникала сквозь стены, врывающийся сквозь зарешеченное окошко ледяной ветер приносил с собой мокрый снег и запах гнили. Жесткое одеяло почти не сохраняло тепло тела. Расслабиться было невозможно.

Всю ночь я ворочалась на тонкой подстилке, прислушиваясь к доносившимся до меня голосам других женщин и шуму дождя, обрушивающегося на землю и заставляющего реки течь там, где еще вчера их не было. Шум дождя был оглушительным, и казалось, что крыша в любой момент может рухнуть. Но вопли женщин заглушали даже его.

Я все время продолжала думать о Виктории. Ее образ преследовал меня повсюду.

В приюте не было зеркал. Может, опасения, что их разобьют, а может, чтобы оградить пациенток от греха самолюбования, хотя здесь, в наших запятнанных, изношенных платьях, мы вряд ли могли бы в него впасть. Но мне и не нужно было зеркало, чтобы увидеть Викторию. Всякий раз, думая о себе, я видела ее. Но не с тем суровым выражением лица, как в тот день, когда экипаж увозил меня прочь, – я видела ее зажмурившуюся от восхитительного вкуса первой летней клубники, видела полуоткрытый во сне рот, мягкие пушистые волосы на затылке.

Ох, как же я ее ненавидела! Но она была такой же неотъемлемой частью меня, как, скажем, рука. Ненавидеть ее было все равно что ненавидеть себя.

* * *

Однажды утром я проснулась с именем Джека на устах и подушкой, мокрой от слез. Под самым потолком блестела узкая полоска света, пробивающегося сквозь маленькое оконце. Повернувшись на спину, я попыталась уснуть. Теплое чувство, вызванное образом Джека, медленно угасало. Я лежала неподвижно, наслаждаясь им, пока оно постепенно отступало в царство снов.

Что бы ни происходило вокруг, мои мысли неизменно возвращались к Джеку. Но это утро было другим. Я удивительно долго балансировала между сном и явью, вспоминая образы, посетившие меня ночью. Вот Джек стоит под деревом и держит в руках непрочитанную книгу. Я почему-то была уверена в том, что эта книга не прочитана, и одновременно мне это казалось очень важным. Как будто вся цель сна была в том, чтобы донести до меня эту мысль.

За окном запели птицы. Я различала музыкальную трель черного дрозда, скорбящее воркование горлицы и чириканье воробьев.

Сон окончательно рассеялся, и каменная тяжесть страха снова легла мне на грудь. Спустив ноги с койки, я посмотрела на грязный бетонный пол. Я уже не чувствовала его холода. Я вообще больше ничего не чувствовала, перелистывая дни, словно листы скучной книги.

Невнятный хор женских голосов подсказал мне, что пора начинать новый день. Я присела на горшок, потом натянула выцветшее льняное платье, ставшее для меня уже словно второй кожей. Под обтягивающей материей проступали ребра и кости таза. На сердце будто лежал камень, на затылок словно надавили тяжелым сапогом. Хоть я и только что проснулась, но чувствовала себя измотанной, опустошенной.

За дверью послышались стук ботинок матроны, звяканье ключей и возбужденные голоса. Женщины шумно приветствовали ее, так как лишь в это время нам разрешалось говорить.

Открыв мою дверь, матрона, вместо того чтобы войти, задержалась у порога. Лицо ее было красным, но не сердитым, а скорее смущенным.

– Доброе утро, – сказала я.

– Сегодня у нас гости, – шумно вздохнула матрона, отчего ее грудь заколыхалась. – Репортер и фотограф. Из «Вашингтон пост». Они готовят статью о новых методах лечения.

Я утомленно кивнула. Какое отношение все это имеет ко мне?

Матрона провела рукой по квадратному подбородку. Не произнося ни слова, я ждала продолжения.

– Они хотят узнать, как идут дела и все такое прочее. И они хотят побеседовать с кем-нибудь из женщин.

Сердце учащенно забилось. Это была возможность рассказать свою историю, найти кого-нибудь, кто бы мне поверил.

– Я хочу, чтобы с ними говорила ты. Согласна?

Все ясно. Матроне требовалось, чтобы я не просто ответила на вопросы журналиста, а упомянула ее во время беседы в правильном ключе.

– Вы хотите, чтобы я специально подчеркнула что-нибудь? – спросила я самым изысканным тоном, на какой была способна.

Услышав мой вопрос, матрона расслабилась и выглядела теперь как обычная женщина.

– Нам нужно финансирование. Не забудь выказать свое уважение к доктору. Он будет присутствовать на утреннем уроке.

– Уроке?

У нас никогда не было никаких уроков. Лишь бесконечные часы ожидания в полном одиночестве.

Лицо матроны порозовело. Нет, «порозовело» было неудачным словом, намекающим на юношеские порывы, смущение. Вернее сказать, на ее лице выступили розовые пятна, еще сильнее подчеркивающие дряблую серую кожу вокруг них. Зрелище было отталкивающим, и я отвернулась.

– Сегодня мы проведем урок в столовой.

Понятно. Вместо того чтобы заставлять мерзнуть во дворе, они решили стряхнуть с нас пыль и выставить напоказ, как кукол на витрине. Интересно, как она собирается держать нас под контролем?

– Статья в прессе может помочь нам получить дополнительное финансирование, – призналась матрона.

Финансирование чего? В этом убогом заведении не было ничего ценного, кроме распадающейся на части Библии.

Я кивнула и снова подумала об увиденном во сне Джеке. Книга, которую он держал в руке, была непрочитанной.

История, которую я собиралась рассказать, была достаточно пикантной, чтобы заинтересовать даже самого искушенного журналиста. В противном случае мне придется прибегнуть к подкупу. Это был мой единственный шанс, который я не могла упустить.

Матрона ушла отпирать остальные комнаты, а я, спустившись по шаткой лестнице, вышла во двор под яркие лучи солнца.

* * *

Итак, в приют прибыли два самодовольных молодых человека, мистер Феган и мистер Раддл. Отворив железную калитку, фельдшер пожал им руки и приветствовал с видом дворецкого, принимающего важных гостей.

– Могу я попросить вас, джентльмены, расписаться в книге посетителей? – произнес он важным голосом.

– Надеюсь, поставив здесь свои подписи, мы не отдадим себя в ваши руки, – пошутил один из репортеров, беря ручку.

– Не забудьте отпустить нас по окончании визита, – добавил другой.

И они засмеялись, будто наше бесконечное заточение было не более чем шуткой.

Ни одному из них не было и двадцать пяти. Лицо одного покрывали юношеские прыщи, другой был стройным и загорелым, словно проводил бо́льшую часть времени, играя с приятелями в крикет. У обоих были лица мальчишек, сбивающихся в стаи в подворотнях. Бросив на нас уверенный взгляд, прыщавый подмигнул Мэри. Его товарищ держал в руках кожаную сумку с камерой. Совсем как фотограф на первом балу у Уиффи. Различие между этими двумя событиями было столь разительно, что я почувствовала острую боль в груди.

Меня раздражал лощеный вид этих мужчин – их блестящая обувь, элегантные дорогие костюмы, румянец на их щеках.

Наконец красавчик, пялившийся на нас дольше, чем это было положено правилами приличия, пригладил волосы и повернулся к фельдшеру.

– Если ты собираешься меня трахнуть, сначала заплати, – буркнула Мэри.

– Мне кажется, они предпочитают друг друга, – послышался чей-то голос, и по нашим рядам прокатилась волна приглушенного смеха. В тот момент мы были сестрами, объединившимися не только против этих, но, возможно, и против всех мужчин на свете. Мелкая зависть и ссоры были отброшены прочь, и осталось лишь родство. Чистое и истинное. И безо всяких слов мы, взявшись за руки, стояли, склонив головы и скрывая лица под полями чепчиков.

«Не сегодня, – говорили наши сцепленные руки. – Сегодня вы нас не сломите».

Я смотрела на репортеров, непринужденно болтающих с матроной. Красавчик снял шляпу. Его длинные набриолиненные волосы были аккуратно зачесаны назад, а на лице играла вежливая, уверенная и совершенно пустая улыбка. Этот молодой, ничего не подозревающий мужчина был моим счастливым лотерейным билетом.

Матрона дважды хлопнула в ладоши, и мы не сразу сообразили, что это относится к нам. Все еще не отпуская рук друг друга, мы раздвинулись в стороны.

Мужчины пошли вдоль шеренги, разглядывая нас и слушая болтовню матроны о несуществующих достижениях. Я стояла в ряду последней, и когда тот, что без камеры, дошел до меня, я была готова.

– Здравствуйте, – произнесла я с акцентом, способным разрезать стекло, и поняла, что попала в цель.

Глаза репортера удивленно расширились. Может быть, он был слишком молод для того, чтобы контролировать свои эмоции, а может, он никогда не оказывался в роли дичи. Его взгляд, скользнув по моим глазам и губам, остановился на платье. Интересно, что он в нем нашел? Ведь оно было немногим лучше мешка из-под картошки.

– Не ожидал я услышать подобный акцент в священных чертогах Медоули, – произнес он, недоверчиво скривив губы.

– В священных чертогах? Я бы так не сказала.

– А как бы вы сказали?

– Вы будете это записывать? – указала я на записную книжку у него в руках.

– Это будет зависеть…

– От чего?

– От того, заслуживают ли ваши слова освещения в печати, – он улыбнулся. То ли удивленно, то ли смущенно.

Я бросила быстрый взгляд на матрону. Если бы не ее натянутая улыбка и напряженная поза, она вполне могла бы сойти за гостью на каком-нибудь чаепитии.

– Я – леди Стэнли.

Глаза репортера расширились еще больше.

– Жена лорда Стэнли, занимающегося строительством ипподрома в Белмонте. Меня держат здесь против моей воли. Пожалуйста, проинформируйте Джона Картера из «Нью-Йорк геральд трибюн», – быстро прошептала я.

– А не посетить ли нам прачечную, господа? – произнесла матрона, словно чувствуя, что наша беседа принимает нежелательный оборот.

По ее тону было понятно, что возражений она не потерпит, хотя эти двое и так вряд ли стали бы возражать. Опустив головы, они проследовали вслед за ней в сторону прачечной. Обернувшись, матрона окинула меня пристальным взглядом, в ответ на который я лишь равнодушно моргнула.

Осознание того, что кто-то наконец сможет узнать, где я нахожусь, жгло меня, словно спичка, поднесенная к растопке. Впервые за долгие месяцы я назвала свое имя. И не кому-нибудь, а репортеру. Человеку, которому платят за скандальные новости. Глядя на пролетающую над нами птицу, я гордо вздернула подбородок.

Мужчин повели по «большим комнатам», как мы их называли, – кабинетам матроны, врача и фельдшера. Наши каморки их внимания не удостоились. Матрона решила, что кое-что им лучше вообразить.

Больше поговорить с репортером мне не удалось. Весь остаток своего визита он извивался словно червяк на крючке, кидая на меня возбужденные взгляды, которые матрона с легкостью перехватывала.

Наверное, ему не терпелось оказаться в своем кабинете, подумала я. Хотя, судя по всему, личного кабинета у него еще не было. А вот если бы Фортуна оказалась на нашей стороне, этот кабинет вскоре мог бы у него появиться.