Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 344 страниц)

Брет вцепился в меня взглядом. Мы с ним знали: под «кто-то сверху» я имею в виду Фиону. Я даже допускал, что он скажет это. Однажды я заподозрил его, что он был любовником Фионы. Я и сейчас не отбросил этой мысли. Интересно, знал ли он о моих подозрениях?

– Значит, ты считал, что Бидерман представляет для нас определенную ценность, и поэтому прилепил ему ярлык «неприкасаемого», так? – спросил Брет.

– Да, – спокойно ответил я.

– А не проще ли и логичнее сказать, что ты прикрыл Бидермана, так как тот был твоим дружком?

– Мы сейчас выясняем, что такое простота и логика, или говорим о КГБ? Давайте все-таки ближе к правде.

– А на что похожа твоя правда? – продолжал диалог со мной Брет. – Бидерман – агент КГБ, с которым ты на связи. Ты сделал его «неприкасаемым», чтобы у него никто больше из наших не висел на хвосте. Если Бидерман попадает под прицел разведывательных или контрразведывательных служб НАТО, в этой ситуации ты первым должен был, по твоему замыслу, узнать об этом. А в качестве оправдания контактов с ним – спроси тебя хоть днем, хоть ночью – ты выдвинул бы довод, что, мол, продолжаешь расследовать его деятельность.

– Я не любил Бидермана, никогда не любил. Это вам любой скажет. – С моей стороны это было хилое возражение на убедительные доводы Брета, он на него даже не отреагировал. – Бидерман был убит, чтобы его убийство повесить на меня. Будь он жив, он свидетельствовал бы в пользу каждого моего слова. Это единственная причина бессмысленного убийства Бидермана.

– Ну да, разумеется: все ради того, чтобы доставить тебе неприятность, – съязвил Брет.

Я не стал отвечать. КГБ свое дело сделал, и весьма неплохо. Будь на моем месте другой сотрудник нашего ведомства, я проявлял бы в отношении его не меньшую подозрительность, чем сейчас Брет.

Дики перестал грызть ногти.

– Надо и мне сказать, что я думаю, – нервозно произнес Дики, настраивая себя на то, чтобы поделиться с собравшимися собственной теорией. – Я думаю, Штиннесу всегда было наплевать на Бидермана. В тот вечер в Мехико, когда он впервые установил контакт с Фолькманами, он подошел к их столу вроде как по ошибке, приняв якобы Зену Фолькман за одну из сестер Бидерман. Я утверждаю, что Штиннес подошел именно к Зене Фолькман. Она, знаете, броская такая, а Штиннес пользуется репутацией ловеласа. Но мне кажется, мы уделяем Бидерману слишком большое внимание во всем этом.

– Да, подумайте вот еще о чем, – снова вступил в разговор я. – Предположим, что Штиннеса послали в Мехико только из-за того, что туда приехали Зена и Вернер. Он говорил им, будто приехал туда за несколько недель до них, но у нас нет подтверждения этому. Мы обрадовались, забили в набат. Но попробуйте представить это дело иначе. Попробуем представить, что Штиннес все знал о Фолькманах и намеренно подошел тем вечером к их столику в «Кронпринце». Представим себе, что эта сцена была составной частью написанного в КГБ сценария.

Я оглядел всех.

– Давай-давай, – пригласил меня продолжать Брет, – мы тебя слушаем.

И я продолжал:

– Он никак не мог принять Зену Фолькман за Поппи Бидерман, их невозможно перепутать, между ними нет никакого сходства. Он прикинулся, будто принял Зену за сестру Пауля Бидермана, чтобы завязать разговор о Бидерманах. Штиннес был уверен, что до нас дойдет, что Пауль Бидерман находится в Мексике, и мы установим контакт с ним. Представим себе, что они намеревались пустить Бидермана в дело уже тогда, когда мы только начали шевелиться.

– Мотивы? – подал голос Дики и тут же пожалел: Дики любил сидеть и кивать головой, словно все, что рассказывают, он знал наперед. Дики коснулся губ пальцами, точно хотел убедиться, что рот закрылся.

– А разве он не сыграл свою роль? Да вы сами посмотрите, какой переполох он поднял у нас в департаменте, – втолковывал я. – Меня обвиняют, что я – агент КГБ, что я убил Бидермана по указанию КГБ. Не так мало. Мы снисходительно смотрим на КГБ, потому что он, видите ли, неграмотно работает, а сами не можем сейчас разобраться, кто на кого работает.

Брет нахмурился. Мои слова насчет неграмотной работы попали в цель. Фрэнк Харрингтон подался вперед и спросил:

– И как далеко они зайдут в игре с нами? Пришлют нам Штиннеса, который завалит нас дезинформацией?

– Это разоблачится в ходе продолжительных допросов и анализа.

– Тогда какого черта они все это затеяли? – спросил все тот же Брет.

– Чтобы заставить меня бежать, Брет, – ответил я.

– Бежать в Москву?

– Все к тому. КГБ посылает Штиннеса в Мексику, чтобы его засекли Фолькманы, потому что считает, что установление связи со Штиннесом поручат мне. А дальше – дальше они планируют убийство Бидермана, и таким образом, чтобы оно инкриминировалось мне. Они, может быть, даже предвидели, что я проведу Бидермана по натовскому разряду «неприкасаемых», такие вещи уже бывали, мы все знаем, а это облегчает их задачу – повесить убийство Бидермана на меня. – Хватало и других фактов в поддержку моей теории – от грубой комбинации с негритянкой до убийства Маккензи, – ноу меня не было никакого намерения даже заикаться об этом. – Так что если все это сложить вместе, у меня не остается другого выхода, как бежать.

– Врачи такие вещи называют «диагнозом из корзины», – прокомментировал мои доводы Брет. – Это когда все симптомы сваливают в кучу, а потом выдумывают заболевание.

– Тогда скажите мне, что в моих доводах не так, – предложил я.

– Мне надо, чтобы ты полностью очистился от подозрений, прежде чем я начну ломать голову, зачем им надо закапывать тебя, – ответил мне Брет. – Как мне кажется, мы еще не скоро подойдем к этому.

Фрэнк Харрингтон обвел взглядом участников заседания и сказал:

– Они многое дали бы, чтобы Бернард прибежал к ним за политическим убежищем. Думаю, мы должны принять во внимание, как Бернард выдержал нынешнее испытание.

До настоящего момента я не исключал, что предложение Фрэнка перейти мне на Восток было сделано по указанию из Лондона, но теперь я пришел к выводу, что это была личная инициатива Фрэнка. Какую же благодарность испытывал я к нему! И пусть Фрэнк казался не очень активным на этом собрании, но это потому, что он мог оказать мне значительно большую поддержку за кулисами, если бы не выказывал себя здесь моим сторонником.

Тут снова ко мне обратился Брет:

– Стало быть, это твое продуманное мнение – что все факты против тебя являются частью плана русских заставить тебя сбежать к ним? – Он сделал паузу, дожидаясь, что кто-нибудь еще вставит слово, но все молчали. И Брет с сарказмом добавил: – А нет ли в этом чего-либо параноидального?

– Нет у меня никакой паранойи, у меня мания преследования, – парировал я.

Брет взорвался:

– Преследования. Позволь тебе заметить…

Фрэнк тронул его за руку, чтобы успокоить.

– Это шутка, Брет, – произнес он, – есть такая старая шутка.

– А, ну да, конечно, – смущенно произнес Брет. Ему стало неловко, что он потерял контроль над собой, хоть и на мгновение. – Да, но трудно представить, что в КГБ могли разработать такую операцию.

Я возразил:

– Могу привести в пример и более глупые идеи, с которыми нам приходилось иметь дело.

Но Брет не стал просить меня приводить эти примеры.

– Однако согласись, излагаемая тобой версия – это не их прежний стиль, верно? Может, новая метла, может, захотели показать, какие они умники. – Все за столом поняли, кого он имеет в виду, но когда Брет вспомнил о том, что никаких записей не ведется, то сказал открыто: – Кто-то вроде твоей жены.

– Да, это Фиона, – согласился я. – Тут она вполне могла приложить руку.

– Она делает все, чтобы ты дал ходу, хочет заполучить и тебя, и детей. Да-а, – задумчиво произнес Брет и, чтобы подчеркнуть свою задумчивость, два-три раза щелкнул колпачком золотой шариковой ручки, которую держал в руке. – И Фиона полагает, что такими методами тебя можно обратить в бегство? Ведь она тебя знает как облупленного. Почему же тогда она встала на неверный путь? И неверный ли?

– Не гони так, Брет, – попросил я. – Оркестр не поспевает за нами.

– Я гоню, потому что у нас есть еще один неразобранный случай. – И взглянул на Типтри.

Типтри вступил, как по мановению дирижерской палочки. Может, разговор по новому пункту повестки дня и не был отрепетирован, но некоторые его детали явно обсуждались предварительно. Типтри перевел взгляд на меня и сказал:

– Насчет черной женщины, которая попросила подбросить ее, села в твой автомобиль, и ты отвез ее в аэропорт, а там к вам присоединилась еще одна женщина и вы имели краткий разговор с ней.

Я посмотрел на Типтри, потом на Брета. Я был поражен. Тут уж меня действительно застали врасплох. Специально оставили на конец, оттого и эффект получился потрясающий.

– Это не имеет никакого отношения к работе, – промямлил я.

– Да нет, это все-таки имеет отношение к работе, – не согласился Брет.

– У каждого из нас есть право на личную жизнь, – напомнил я Брету. – Или мы начинаем теперь новую игру? Приходим по понедельникам на службу и начинаем обсуждать личную жизнь друг друга с учетом данных, собранных наружным наблюдением. Прямо сейчас и начнем?

Брет, который всегда был не прочь пригласить на уик-энд в свой дом на берегу реки хорошенькую секретаршу, явно не горел желанием вступать в обмен информацией по этому вопросу.

Брету пришел на помощь Генри Типтри, который взял инициативу на себя.

– Мы контролировали твои передвижения между домом и работой, – сообщил он. – С тех пор как ты вернулся в Лондон, ты находился на подозрении, Бернард. Да ты наверняка и сам об этом догадывался.

– Нет, не догадывался. По крайней мере, я не думал, что вы будете посылать за мной наружку до дома.

– Так что это была за женщина?

– Соседка. Друг у нее работает в аэропорту, я хотел было нанять ее присматривать за детьми. Это квалифицированная медсестра, она ищет возможность подработать в выходные дни. Но мне по нынешним временам нужен человек на всю неделю.

Я сымпровизировал на ходу, и у меня вовсе не было уверенности, что Типтри поверил мне. Он пристально посмотрел на меня, я взглянул на него с выражением ответной антипатии.

– Ладно, оставим пока этот вопрос, – произнес он, как бы делая мне уступку. Я подумал, что он тоже попытался сесть на хвост той черной женщине, только с меньшим успехом, чем несчастный Маккензи. – Перейдем теперь к Маккензи, – сказал Типтри, словно прочитав мои мысли. – Скажи мне, какую работу он выполнял для тебя в то время, когда был убит.

Что это – уловка?

– Я не знаю, когда он был убит, – ответил я. – Я знаю о времени его убийства из заключения медиков.

Типтри недобро улыбнулся.

– Если ты не знаешь, когда он был убит, – повторил он мои слова, как будто не веря им, – то расскажи нам о Маккензи. Ты давал ему кое-какие поручения с разъездами. Но, как я слышал от тебя, ты не любишь прибегать к помощи стажеров. Ты один из тех, что вечно жалуются на низкий уровень компетентности в департаменте и терпеть не могут дилетантства. Так что там насчет Маккензи?

Я постарался держаться ближе к правде – насколько это возможно.

– Он хотел попасть на оперативную работу за границей, – поведал я собравшимся. – Он действительно очень хотел.

Все закивали. Дело в том, что через нас прошло множество стажеров, желавших попасть на такую работу, хотя всевозможные комиссии отсеивали изрядное количество таких кандидатов с извращенными амбициями. Скоро даже самые упорные из стажеров понимали, что их шансы поехать за рубеж на оперативную работу весьма призрачны. У нас редко брали на эту работу людей из только что набранных кадров. Оперативных работников, можно сказать, не посылали отсюда, они были там всегда.

– Ты много раз прибегал к его услугам, – сказал Типтри.

– Он всегда находил время помочь. Маккензи брался напечатать какой-нибудь документ, когда никто из нашего машинописного роя не соглашался посидеть лишний часок после работы. Он мог простоять под дождем всю ночь, наблюдая за каким-нибудь объектом, и при этом не задавать лишних вопросов, мог часами копаться в архивах муниципальных служб – в свидетельствах о рождении, налоговых документах, списках избирателей. А поскольку он был грубоват, одет кое-как, неграмотно говорил и с провинциальным акцентом, ему не составляло труда убедить любого, будто он репортер крупной газеты. Поэтому я с удовольствием прибегал к его услугам.

У Моргана, который говорил с валлийским акцентом и некоторое время пробовал перо в качестве репортера одной большой газеты, на лице появилось подобие улыбки.

– Это вряд ли объясняет нам, что его привело на конспиративную квартиру департамента в Босхэме, – задумчиво произнес Типтри.

– О, все мы знаем, что он делал там: лежал убитый, – возразил я. – Лежал мертвым семь дней, пока наш департамент не хватился и наши не наткнулись на него. Вот так мы следим за нашими конспиративными квартирами.

– Да, действительно распустились, – мрачно согласился Брет. – Я им дам, лентяям. Больше такого не повторится.

– Это утешает. Теперь я буду знать, что смогу спокойно поехать на конспиративную квартиру, сесть в удобное кресло и получить пулю в голову из «магнума» сорок четвертого калибра.

– А откуда ты знаешь, какой был пистолет? – как бы невзначай, в своем любимом стиле, поинтересовался Генри Типтри.

– Какой пистолет, я не знаю, мистер Типтри, знаю лишь, какая пуля. Это пустотелая, она расплющивается и разрывается даже при большой начальной скорости, так что она разрывает человека на куски, куда бы ни попала. И, чтобы упредить следующий вопрос, который, вижу по твоим губам, уже созрел, сразу отвечу, что прочел это в баллистической экспертизе, имеющейся в деле о смерти Маккензи. Может быть, тебе тоже будет полезно прочесть об этом, раз уж тебе так хочется поймать преступника.

– Никто не вешает на тебя смерть Маккензи, – спокойным тоном произнес Фрэнк.

– Только Бидермана, – вызывающе отметил я. – Приятно. Спасибо и на этом.

– Тебе нет необходимости вставать смирно и петь «Правь, Британия», – миролюбиво проговорил Брет. – Никто не предполагает подвести тебя под статью. Мы просто хотим докопаться до правды. Ты в этом заинтересован больше любого из нас.

– Тогда представьте себе следующее. Предположим, что все сказанное мной – правда. Кстати, вы не привели никаких доказательств, что я не прав. И предположим, что предлагаемый мной способ постепенного перетягивания Штиннеса на нашу сторону – наилучший способ заполучить этого человека. Теперь представим себе, что в департаменте, вероятно, есть люди, которых порадовал бы провал моих попыток завербовать Штиннеса. – Я сделал паузу, чтобы мои слова осели в их головах. – И предположим, что они захотели бы добиться этого провала, подгоняя меня и вмешиваясь в мою операцию.

– Давай-ка еще раз, – весьма неприветливым тоном произнес Брет.

– Ты все прекрасно слышал, Брет. Если Штиннес попадет в лапы наших людей, которые будут вести с ним работу здесь, в соответствии с моим планом – внутренне созревший для искреннего сотрудничества с нами, – то он запоет[53]53
  Начнет давать показания.


[Закрыть]. И я говорю вам, что есть люди – и не в тысяче миль отсюда, – которые очень не расположены к музыке.

– Здесь есть над чем подумать, Брет, – подчеркнул Фрэнк.

Я сейчас, собственно, изложил то, о чем мне говорил Фрэнк в Берлине, и он бросил на меня взгляд и почти неуловимо для других подмигнул.

– Меня ты в это число не включаешь? – спросил Брет.

– Не знаю, Брет. Поговори со своими аналитиками. Я имею дело только с фактами.

– Вот наглец, как у тебя язык поворачивается говорить такие вещи, – обращаясь ко мне так, словно в комнате, кроме нас двоих, никого не было, сказал Брет.

– Вы меня вполне могли поставить в идиотское положение, Брет. Послушать, что вы тут говорили, – так выходит, что я вел дело Штиннеса жутко некомпетентно. А тем временем Штиннесу предлагают деньги, а мне про это ни слова. Я и начал было думать, что веду дело совсем не так, как от меня этого требуют.

– Ты со мной так не говори, – сделал мне замечание Брет.

– Брет, старина, выслушай меня, потому что я должен высказаться. Все-таки это я веду дело Штиннеса. И, если ты забыл, у нас в конторе давно заведено: если сотруднику поручено какое-то дело, то он вправе поступать по своему разумению. И он действует так, пока не закроет дело или не передаст его другому. И то и другое он делает по собственному хотению. А вы тут усадили меня на горячую сковороду и устроили самосуд, хотите припугнуть меня. Я уже посидел на той стороне, где меня запугивали мастера этого дела, так что вам меня не напугать, Брет. Вы меня ни капли не напугали. А если эта пантомима затеяна, чтобы я сам отказался от дела Штиннеса, то это напрасно потерянное время. Я добью Штиннеса, привезу его сюда, и он заговорит так, словно я спас ему жизнь.

Все были ошарашены моим эмоциональным взрывом. При начальстве так не положено, старших нужно слушаться. Этому любая приличная школа учит своих учеников еще в первом классе. Фрэнк начал покашливать, Морган задрал голову и стал рассматривать потолок, Типтри несколько раз провел рукой по волосам, а Дики выстроил все десять пальцев вдоль края стола, выбирая, который бы отведать.

– Если кто из присутствующих считает, что у меня надо отобрать дело Штиннеса, то пусть встанет и прямо скажет, – добавил я и стал ждать.

Брет с усмешкой посмотрел на меня. Голоса никто не подал. Я встал и продолжил свою речь:

– Тогда я считаю, что дело Штиннеса остается за мной. А сейчас я оставляю вас, джентльмены, чтобы вы смогли подробно, по минутам записать содержание этой встречи. Только не ждите, что я подпишусь под вашими бумагами. Если в ближайшие несколько минут я вам понадоблюсь, то вы сможете найти меня у ГД. Я собираюсь воспользоваться давно заведенным здесь правилом – обратиться напрямую к генеральному директору по вопросу, который считаю жизненно важным для службы.

Брет стал привставать.

– Брет, не надо меня провожать, я не хочу, чтобы ты отговаривал меня идти к старику. Я договорился о приеме сегодня утром, и в данный момент он меня ждет.

Я уже достиг двери, когда Брет пришел в себя, чтобы ответить мне.

– Очень советую тебе достать Штиннеса, – угрожающим голосом произнес он. – Сядешь в лужу с ним – пойдешь у меня простым клерком в секретариат.

– А почему бы и нет? – нашелся я. – Мне так давно хотелось получить доступ к личным делам высоких чинов.

Выйдя в коридор, я глубоко вздохнул. Я избежал пасти кашалота, но предстояло еще побороться с бурным морем.

Встреча с ГД была заведенной формальностью, как и любой разговор с ним. Я не собирался, конечно, говорить с ним о каких-то действительно жизненно важных для службы делах, а просто, пользуясь его добротой, поздороваться с ним, пообщаться. Я всегда придумывал себе важные встречи, когда предполагал, что та или иная встреча, совещание затянутся надолго.

Его кабинет был темным, в нем пахло кожей от кресел и пыльными книгами, наваленными на этих креслах. ГД сидел за маленьким столом у окна, заставленным семейными фотографиями, чашками с чаем, про который он давно забыл, заложенным бумагами и досье. Такое было впечатление, будто входишь в египетскую гробницу поболтать с общительной мумией.

– Ну как же, конечно, я вас помню, – первым делом сказал ГД. – Ваш отец, Сайлес Гонт, возглавлял наше европейское направление, когда я пришел сюда.

– Нет, Сайлес Гонт был моим дальним родственником, по жене, – напомнил я ему. – А моим отцом был полковник Сэмсон. Когда Сайлес Гонт командовал европейскими делами, отец был резидентом в Берлине.

ГД неуверенно кивнул:

– Контроллер по Европе, иберийский стол… Любопытные у нас названия должностей. Мне всегда казалось, будто я работаю в отделе вещания на заграницу в Би-би-си. – Он усмехнулся. Эту шутку я слышал от него не в первый раз. – Ну как дела, все нормально?

ГД относился к категории людей, которые не приемлют другого ответа, кроме как хорошо и выше. У меня было такое представление о нем, что если бы он услышал от меня, будто дела идут плохо, то выпрыгнул бы из окна, не тратя времени на его открывание. Думаю, что и остальные охраняли настроение ГД в разговоре с ним. Почему в департаменте и царил такой беспорядок.

– Да, сэр, – ответствовал я. – Все идет очень хорошо.

Ух и молодец же этот Бернард Сэмсон, и правдив без меры.

– Я всегда хочу держать руку на пульсе событий, – сказал ГД, – вот почему я послал за вами.

– Да, сэр, – поддакнул я.

– Этот чертов доктор велит пить мне поменьше жидкостей. Вам, я думаю, не понравится этот лимонный чай, так что можете пойти и налить из моего буфета чего-нибудь поприличнее. Что вы сказали?

– Благодарю вас, сэр.

– Я все время внимательно слежу за событиями в мире, – промямлил ГД. – Хотел бы услышать от вас, что происходит сейчас в Вашингтоне.

– Я только что из Берлина, сэр. Я работаю в германском столе.

– Не важно, не важно. Расскажите, что происходит в Берлине. Так как ваше имя, вы сказали, повторите?

– Сэмсон, сэр. Бернард Сэмсон.

Он долго разглядывал меня.

– Сэмсон, да, конечно. У вас была эта ужасная проблема с женой.

– Да, сэр.

– Мистер Харрингтон рассказал мне о ваших затруднениях. Он сообщил вам, что мы надеемся изыскать дополнительные финансовые возможности для вас?

– Да, сэр. Это мне очень помогло бы.

– О детях не беспокойтесь. С ними ничего не случится, я вам гарантирую. – ГД улыбнулся. – Сейчас же обещайте мне, что вы перестанете волноваться за детей.

– Да, сэр. Я обещаю.

– Сэмсон. Да, конечно. Я всегда плохо запоминал имена, – признался он.

Выйдя от ГД, я прошел в туалет и у сушилки для рук оказался вместе с Фрэнком Харрингтоном.

– Теперь тебе лучше, Бернард? – шутливо спросил он.

– Лучше, чем раньше, или лучше, чем этой публике, собиравшейся у Брета?

– Да, ну ты нас всех, друг мой, осадил! Ты победил за явным преимуществом, всех до одного. А что ты делал у ГД, просил его, чтобы он ушел в отставку? – Увидев, что я озираюсь по сторонам, он успокоил меня: – Все нормально, здесь больше никого нет.

– Я сказал вам всем, что должен был сказать, – ответил я.

– Отлично сказал. Брет пошел домой менять подштанники.

– Значит, день прожит хорошо.

– Ты недооцениваешь эффекта своего эмоционального взрыва. Брет сам виноват, себя пусть и винит. Насчет самосуда – это ты в самую цель попал. Брет расстроился, даже нам сказал, что расстроен. Он десять минут потом потратил, чтобы сбить эффект твоего выступления. Но, Бернард, должен сказать тебе, что ты склонен перебарщивать.

– Это предупреждение, Фрэнк?

– Совет, Бернард, совет.

– Чтобы я следил за своим языком?

– Нет, вовсе нет. Я всегда восхищаюсь твоими тирадами, если только они не предназначены мне. Мне понравилось, как ты напугал их до полусмерти.

– Напугал?

– Конечно. Они же понимают, как легко ты можешь одурачить их. Брет до сих пор не может забыть твоей шутки, связанной с его прошлогодней поездкой в Берлин.

– Я уж и не помню, чего я наговорил.

– Ну а он не забыл. Ты тогда сказал, что он съездил подняться по ступенькам пропускного пункта и взглянуть через Стену. Ему это не понравилось, Бернард.

– Но он действительно смотрел. Он вместе с толпой туристов из автобуса, которые выстроили там очередь, поднялся по ступенькам и посмотрел через эту проклятую стену.

– Да, это было. Поэтому он и не смеялся вместе со всеми, когда ты так сказал. Если бы об этом сказал Дики или еще кто-нибудь без опыта загранработы, он перенес бы это. Но когда об этом говоришь ты – это наносит удар по его достоинству, а достоинство для Брета значит очень много.

Говоря об этом, Фрэнк все время улыбался, желая показать, какая это была хорошая шутка.

– Ну и что?

– Ты все сделал одним махом, дружище Бернард. Нельзя разом восстанавливать против себя сразу всю аудиторию. Это очень опасное занятие, старина. У них появляется общность, которая их сплачивает. Так что уясни это себе на будущее, идет?

– Идет, Фрэнк.

– Твой отец получил бы удовольствие, привелись ему увидеть это представление, которое ты нам закатил. Он не одобрил бы этого, конечно. Это не его стиль, мы оба знаем это. Но он получил бы удовольствие, Бернард.

Почему это последнее замечание Фрэнка пролило такой бальзам мне на душу? Неужели мы никогда не избавляемся от всесильной власти отцовской любви?