Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 344 страниц)

– Ну, можно было бы продать их Фрэнку Харрингтону, – сказала Зена, но теперь ее голос не звучал столь же безапелляционно, как перед этим.

– Фрэнка Харрингтона я хочу держать подальше от этого дела, – продолжал я объяснять. – Если Штиннес действительно настроен серьезно, то мы сделаем вербовку в Мексике, потому что в ином случае Фрэнк захочет возглавить это дело и приписать все заслуги себе.

– Фрэнк слишком ленив, – заметила Зена.

– Но не в таких случаях, – возразил я. – Думаю, что Фрэнк уже почувствовал масштаб интереса Лондона к этой операции. Думаю, ему захочется подключиться к ней. Это будет красивым пером в его шляпу перед увольнением в отставку.

– Мехико так далеко от Лондона, – дополнил меня Вернер. – Меньше вероятность того, что Центр будет дышать тебе в спину. Я знаю, как ты любишь работать, Берни.

Я улыбнулся, но ничего не ответил. Вернер был прав: я хотел, чтобы Центр как можно меньше влезал в это дело. Я сейчас чувствовал себя как мышь в лабиринте: при каждом новом повороте передо мной оказывалась снова глухая стена. Иметь дело с КГБ нелегко, но теперь приходилось бороться еще и со своим Центром, а тут еще и Фиона назадавала загадок. И неизвестно еще, что меня ждет на выходе из лабиринта. Может быть, такая же западня, в которую я завел Маккензи?

– И все-таки я считаю, что мы должны были Фрэнку продать эти бумаги, – упорствовала Зена.

– Это могло бы оказаться опасным, – сказал Вернер. – И потом, дорогая Зена, мы ведь не можем быть абсолютно уверены, что Штиннес оставил эти бумаги ненарочно. Может, он специально положил их туда, чтобы ты нашла их. А если так, то мне очень не хотелось бы, чтобы эти документы попали к Фрэнку из твоих рук.

Зена улыбнулась. Она не верила, что Штиннес положил эти бумаги специально, чтобы провести ее. Зена вообще не могла поверить, что какой-то мужчина способен провести ее. Возможно, ложное чувство своей полной безопасности, порожденное жизнью с Вернером, усыпило ее.

Глава 18

Я знал Фрэнка Харрингтона всю жизнь. Всю жизнь не его, конечно, а мою. Так что, когда заехавший за мной к Лизл автомобиль повез меня не в здание СИС на Олимпийском стадионе, а домой к Фрэнку Харрингтону, я нисколько не удивился. Ибо, когда Фрэнк говорил «офис», он имел в виду стадион, построенный Гитлером к Играм 1936 года. Если же он говорил «мой офис», то подразумевал комнату в большом особняке недалеко от грюневальдского парка, которую он использовал в качестве кабинета. Этот особняк всегда был в распоряжении берлинского резидента, и Фрэнк занимал его на протяжении двух долгих сроков командировки. Дом был замечательный, его построил родственник банкира Бляйхродера, который в свое время предоставил Бисмарку необходимый кредит для ведения франкопрусской войны. Дом окружал большой сад, настолько густой, что в нем можно было представить, будто находишься далеко за городом.

В кабинет Фрэнка меня проводил Тэррент, крепкий пожилой мужчина, находившийся у него в услужении с войны. Фрэнк сидел за столом, на котором показушно лежали важные с виду бумаги. Он посмотрел на меня из-под бровей, как командир смотрит на проштрафившегося рекрута.

На Фрэнке была темно-серая тройка, накрахмаленная белая сорочка и туго завязанный галстук Итонского колледжа. Он не только своим поведением и внешностью поддерживал образ «армейского полковника», ему соответствовал и кабинет Фрэнка. Здесь стояла ротанговая мебель и обитая кожей скамья – такая старая, что местами кожа повытерлась до белизны, – военный походный сундук из камфарного дерева, а на нем красовалась старинная пишущая машинка, место которой было в музее. За спиной Фрэнка на стене висел «официальный» портрет королевы. Мне все это показалось декорациями для пьесы о последних днях британского господства в Индии. Впечатление, будто ты находишься в армейском бунгало в Индии, усиливалось тем, что дневной свет проникал в кабинет Фрэнка тонкими полосками, так как металлические жалюзи на окнах были опущены, чтобы противник не мог подслушивать разговоры посредством высокочувствительных микрофонов, воспринимающих вибрацию оконных стекол, полоски же щадящего берлинского солнца на ковре можно было вполне принять за безжалостное пенджабское.

– Господи, Бернард, – вместо приветствия обратился ко мне Фрэнк, – любишь ты иногда испытать мое терпение.

– Я, Фрэнк? Я не хотел, мне очень жаль.

– Какого дьявола ты делал в Люнебурге?

– Был на встрече.

– С агентом?

– Ты же знаешь, зачем спрашивать, Фрэнк?

– Сейчас в Лондоне большой переполох. Убили одного из ваших ребят.

– Кого?

– Маккензи, стажера. Он помогал тебе иногда, насколько я знаю.

– Я знал его.

– Что тебе известно о его смерти?

– Только то, что услышал только что от тебя.

– И ничего больше?

– Это официальное снятие сведений?

– Конечно нет, Бернард. Но если у тебя есть какая-то информация, то сейчас неподходящий момент скрывать ее.

– А если бы был подходящий, то ты сказал бы мне, Фрэнк?

– Я хочу помочь тебе, Бернард. Когда ты вернешься в Лондон, тебя ждет там более пристрастный разговор.

– И что же?

– Тебя не волнует смерть этого бедного парня?

– Волнует. И еще как. Что я должен делать, чтобы убедить тебя в этом?

– Не надо меня ни в чем убеждать, Бернард. Просто я все время болею за тебя. С тех пор как умер твой отец, я чувствую себя вторым отцом тебе. И я всегда надеялся, что ты придешь ко мне со своими бедами, как если бы пришел к родному отцу.

Неужели об этом Фрэнку так хотелось поговорить со мной? Я никак не мог решиться, но потом все-таки надумал слегка оглушить Фрэнка.

– А Генри Типтри – не из твоих людей, Фрэнк? – спросил я как бы между прочим.

– Типтри? Этот малый, который остановился у фрау Хенних?

Он машинально потрогал усы. Фрэнк был по существу единственным из моих знакомых, кто называл Лизл «фрау Хенних».

– Да, тот самый.

Вопрос для Фрэнка оказался неожиданным. Для того чтобы выиграть время, Фрэнк полез в ящик стола и достал оттуда пачку трубочного табака, стал медленно разрывать упаковку, понюхал, хорошо ли сохранился табак.

– Типтри что говорил о себе – чем он тут занимается?

– Чего только не говорил… Но я подумал, что он из службы внутренней безопасности.

Фрэнк несколько занервничал. Он набил трубку, сделав это весьма неряшливо и просыпав много табаку на всегда такой опрятный стол.

– Ты прав, Бернард. Рад, что ты просек его. Я хотел было намекнуть тебе, но из Лондона мне сообщили о нем только для моего сведения. ГД запретил говорить о нем кому бы то ни было, но теперь, когда ты сам догадался, я могу подтвердить это…

– Чего ему нужно, Фрэнк? Что у него за дела?

– Это молодой амбициозный дипломат, который хочет иметь кое-какой опыт в нашей с тобой области.

– А при чем тут служба внутренней безопасности?

– Это только на первый взгляд кажется странным. Просто таким людям отводят место именно там. Мы ведь с тобой не взяли бы его на оперативную работу, так, Бернард?

– И зачем эта служба прислала его сюда?

– Внутренняя безопасность никогда не говорит нам, простым смертным, что она делает и зачем, Бернард. Типтри, по-моему, считает, что все, что он мне говорит, подлежит доведению до твоего сведения.

– А почему это так важно?

– Скажу иначе. – Фрэнк через силу улыбнулся. – Все, что он говорит, подлежит доведению до всей берлинской резидентуры, до всех наших работников здесь.

– Этот сукин сын, он что – приставлен ко мне? – спросил я.

– Спокойно, Бернард. Никто не знает, что он здесь делает. Внутренняя безопасность живет по собственным законам, сам знаешь. Даже если он и сует нос в твои дела, удивляться нечему. Всех нас проверяют время от времени. А ты у нас…

– А у меня жена сбежала – ты это хотел сказать, Фрэнк?

– Я не это собирался сказать, но раз уж ты сам завел об этом, скажу, что это фактор, который служба внутренней безопасности обязана учитывать.

Я ничего на это не ответил. По крайней мере, мне удалось заставить Фрэнка перейти в оборону. Это лучше, чем подвергаться допросу насчет Маккензи. Теперь, когда он набил трубку, я дал ему не торопясь разжечь ее.

– Да, какое-то время ты будешь чувствовать затылком их дыхание, – наконец заговорил он. – Но это в конце концов пройдет. В нашей службе все-таки добрые нравы, Бернард, ты должен признать это. – Он сделал быструю затяжку. – Тебе известен хоть один случай, когда нашего сотрудника принесли бы в жертву?

– Не знаю ни одного, – ответил я, – по той причине, что такие дела держатся под большим секретом.

– Ну да, надо было бы еще через «Таймс» оповещать. – Фрэнк с улыбкой постарался парировать мою реплику, но я остался равнодушен к его шутке.

Фрэнк накрыл трубку спичечным коробком, чтобы усилить тягу. То ли он трубку не умел разжечь как следует, то ли нарочно давал ей пригаснуть между затяжками, чтобы за раскуриванием придумать ответ на самые неприятные вопросы.

– По делу Штиннеса мне, возможно, не понадобится посторонняя помощь, Фрэнк, – проговорил я, тщательно подбирая слова. – Возможно, местом действия будет не Берлин, а может быть, и не Германия.

Фрэнк понял смысл сказанного: на ведомственном языке это означало, что его посылают к черту. Это был род официального уведомления, что в этой операции обойдутся без него и без его помощи.

– Что ж, это твое дело, парень, – только и сказал Фрэнк. – Как у тебя, кстати, оно двигается?

– А ты знаешь, что Лондон предложил Штиннесу кругленькую сумму?

Лишь глаза Фрэнка среагировали на мой вопрос. Он оторвал их от трубки и поднял на меня.

– Нет. По крайней мере официально.

– Но слышал?

– ГД говорил мне, что ему могут заплатить. Старик всегда говорит мне, если такое происходит «на моей территории». Так, в порядке любезности.

– У ГД, вижу, есть к этому делу личный интерес?

– Ты прав. – Фрэнк хитро улыбнулся. – Вот поэтому многие наши коллеги и проявляют к нему такое повышенное внимание.

– Включая тебя, да?

– Видишь ли, с сэром Генри Кливмором я пришел на службу. Мы вместе проходили подготовку – хотя он и постарше меня – и сделались близкими друзьями. Но сэр Генри – генеральный директор, а я, бедный, всего лишь резидент в Берлине. И он, Бернард, не забывает об этом. Я тоже наверняка не забуду. – На языке Фрэнка это означало, что я крайне неуважителен к вопросам субординации. – Да. Так что если у сэра Генри появляется личный интерес к определенной операции, то и у меня тоже. Сэр Генри не дурак.

– Последнее время он, по моим наблюдениям, в неважной форме.

– Заболел? – спросил Фрэнк с таким удивлением, словно слышит об этом в первый раз.

– Не то что заболел. Когда я был у него в последний раз, он как-то бессвязно говорил.

– Ты хочешь сказать, что старик non compos mentis?

– Он совсем не в себе. Ты и сам наверняка это заметил, когда виделся с ним.

– Да, эксцентричен, – осторожно высказался Фрэнк.

– Давай не будем играть в слова, Фрэнк. Ведь речь идет об одном из самых сильных и влиятельных людей в Британии.

– ГД умственно и физически в прекрасном состоянии. Мне не хотелось бы, чтобы ты разделял с другими точку зрения, отличную от этой, – витиевато выразился Фрэнк. – Он просто сейчас в стрессовой ситуации. Конечно, придет свое время, и он уйдет. Но всем нам крайне не хотелось бы, чтобы это было сделано в ответ на просьбу правительства.

– А что, разве правительство требует его головы?

– Просто в кабинете есть люди, которые хотят видеть в кресле ГД другого человека.

– Ты имеешь в виду какого-то конкретного человека?

– Если они получат возможность, то посадят туда политика, – излагал Фрэнк. – Вообще-то все послевоенные правительства вынашивали идею, чтобы нами руководил «надежный» человек. Не только социалисты, тори тоже имели в запасе своих кандидатов. Насколько я знаю, у либералов и социал-демократов также есть мыслишки на этот счет.

– А тебе понравилась бы эта работа?

– Мне?!

– Только не говори, что ты никогда об этом не думал.

– От берлинского резидента до ГД – это такая огромная дистанция.

– Всем известно, что ты приехал сюда навести порядок. Если бы ты сидел в Лондоне, то наверняка был бы замом у нашего старика.

– Возможно, – согласился Фрэнк.

– О таком варианте был разговор? – не отставал я.

– С разной степенью серьезности, – признался Фрэнк. – Но я настроился на отставку, Бернард. Не думаю, чтобы в мои годы я мог бы взвалить на себя ответственность управлять всей службой. Я сказал, что если старик действительно заболеет, то я могу побыть на капитанском мостике, пока не назначат постоянного человека. Это было бы вариантом спасения от прихода политического выдвиженца. Но заняться реорганизацией, которая необходима ведомству, я не смог бы.

– С этим делом мы здорово опоздали, – заметил я.

– Многие так считают, – согласился Фрэнк. – Но есть преобладающее мнение, что если выбирать из двух зол, то с пустым кабинетом ГД прожить можно, а без резидента в Берлине – нельзя.

– Кабинет ГД фактически пустует уже давно, – сказал я. – Потом, у ГД больная жена. У него же есть процветающий юридический бизнес. А так только время убиваем. Его присутствие теперь малозаметно.

– А какие слухи ходят насчет дальнейшего? – поинтересовался Фрэнк.

– Теперь, когда рухнула империя Брета Ранселера, он числится в претендентах.

Фрэнк извлек трубку изо рта и состроил гримасу.

– Брет никогда не станет ГД. Брет – американец. Это неприемлемо для правительства, для всей службы и для общественного мнения.

– Брет теперь британский подданный, уже несколько лет. По крайней мере, я так слышал.

– Бумага все стерпит. Но те люди, которые принимают решения, относятся к нему как к американцу. Он и есть американец и всегда будет им.

– Брету лучше этого не говорить.

– О, я не хочу сказать, что он не получит сэра. Теперь сэрами становятся актеры, комики и футболисты, почему бы не стать сэром и Брету? Ему этого так хочется. Он мечтает вернуться в свой городишко в Новой Англии[46]46
  Группа штатов на Восточном побережье США.


[Закрыть] сэром Бретом Ранселером. А кому это надо, чтобы он ехал туда и хвастался, что он генеральный директор МИ-6[47]47
  Нынешнее название британской разведки вместо прежнего СИС.


[Закрыть]? Да никто этого не допустит.

– Ты немного жесток в отношении Брета, – заметил я Фрэнку. – Он же пришел сюда не ради сэра.

Я спросил себя, не объясняется ли эта внезапная неприязнь Фрэнка к Брету тем, что тот стал одним из претендентов на место ГД. Я не верил в заверения Фрэнка, будто он отказывается от претензий на место ГД. Если ему представится шанс, он будет рвать и метать, чтобы заполучить это кресло.

Фрэнк глубоко вздохнул и заговорил:

– На этой работе друзей нет, Бернард. Берлинская резидентура – это место, куда ссылают людей, от которых хотят отделаться. Это Сибирь нашего ведомства. Они посылают сюда человека, чтобы тот сделал невозможное, да еще при неподходящем подборе работников и слабом финансировании. Ты тут прыгаешь выше головы, а Лондон кидается в тебя дерьмом. Насчет этого у комитета политического планирования и руководства европейскими делами существует полное взаимопонимание. И все это происходит из-за ошибки, которую когда-то допустили в этой резидентуре. Брет послал меня сюда, чтобы убрать меня со своей дороги, когда увидел, что я могу сесть на экономическое направление, которое он потом вобрал в свою империю.

– Теперь это в прошлом, Фрэнк. Что касается этого, то ты смеешься последним. Брет лишился всего, когда они напортачили с этим «Брамсом-Фрэнк». Теперь Брет старается потеснить Дики.

– Брета рано списывать. Генеральным он не станет, но он умеет нравиться, он очень умный и пользуется поддержкой многих влиятельных лиц. – Фрэнк встал из-за стола и пошел включить лампу над старинной пишущей машинкой. Стеклянный абажур бросал на сухощавое лицо Фрэнка мертвенно-зеленый свет. – Если ты завербуешь Штиннеса, то произойдет переоценка работы каждого за последние десять лет.

Фрэнк говорил сейчас весьма серьезным тоном, и я подумал, что сейчас он скажет мне, зачем все-таки ему понадобилось так срочно увидеть меня.

– Так ли уж? – не поверил я.

– Ты недооцениваешь этого факта, Бернард. Из Штиннеса будут тянуть жилы бесконечно. Из него вытащат сведения по любому делу, о котором он когда-либо слышал даже краем уха. Перечитают все наши бумаги, которые мы написали за последнее десятилетие.

– «Кротов» будут искать?

– Это удобный предлог. Но дело не в «кротах». С помощью Штиннеса постараются разобраться, насколько хорошо мы работали в течение этих десяти лет или около того. Руководство получит возможность оценить, хорошо ли мы были осведомлены о политических событиях, происходящих в других странах. Они перечитают наши бумаги и оценят их со всей той выгодой, которую дает ретроспектива. А потом мы получим школьный табель с отметками.

– Это ГД планирует проделать с помощью Штиннеса такую операцию? – захотелось мне уточнить.

– ГД, Бернард, вовсе не такой чокнутый, как тебе хотелось бы думать. Мне-то что, я вот-вот выйду на пенсию. А вот другим достанется. После допросов Штиннеса многих у нас закидают тухлыми яйцами. Не сразу, конечно, а по прошествии времени. Наши «следователи» все проверят и перепроверят, потом изложат свои выводы в докладе руководству. Но в конце концов все-таки нашим школьникам отметки выставят. И многих попросят искать себе других учителей и другую школу.

– Но ведь все в Центре хотят, чтобы Штиннеса завербовали.

– Потому что все они убеждены, что информация от Штиннеса докажет, какие они умники. Надо маниакально любить себя, чтобы выжить в нашей лондонской конторе. Да ты и сам знаешь.

– Поэтому я и выжил там? – не удержался я задать вопрос.

– Да.

Фрэнк стоял за моей спиной. Включив лампу, он так и не сдвинулся с места. На стене рядом с ним висел фотопортрет Дюка Эллингтона со сделанной им надписью. Это было единственным произведением изобразительного жанра на стенах, помимо портрета королевы. Фрэнк являлся обладателем одной из самых больших в мире коллекций пластинок Эллингтона, и прослушивание их было его единственным развлечением в свободное время, не считая романов со слишком молодыми для него женщинами.

– Не знаю, как этот эксперимент отразится на тебе, – добавил он, отечески положив мне руку на плечо.

– Не всплывет ничего такого, что повлияет на мои шансы стать ГД, – ответил ему я.

– Ты все еще не можешь успокоиться, что Дики Крайера сделали начальником германского стола?

– Я полагал, что это поручат кому-то, кто знает эту работу. Хотя должен был бы знать, что список ограничен выходцами из Оксфорда.

– В нашем департаменте всегда так было. Исторически это оправданно. Выпускники хороших университетов никогда не покушались на королей, не выступали за аграрные реформы и не примыкали к луддитам. Однажды эта система изменится, однако в Англии изменения происходят медленно.

– Это моя ошибка, – сказал я. – Я ведь знал, как у нас все делается, но подумал, что на этот раз все будет иначе. С чего это взбрело мне в голову?

– А ты никогда не подумывал уйти из службы? – вдруг спросил Фрэнк.

– Целую неделю я ни о чем другом и не думал, только об этом. Дважды составлял рапорт об отставке. Даже говорил с человеком, которого знавал когда-то, насчет работы в Калифорнии.

– И что же побудило тебя принять решение остаться?

– Я не принимал такого решения. Просто я вечно оказываюсь в ситуации, когда какое-то дело сделано наполовину и нужно вначале добить его, а потом уж уходить. Доделал одно и тут же попал в другую операцию.

– А с Фионой ты говорил об этом?

– Такие разговоры она никогда не принимала всерьез. Она говорила, что я никогда не уйду из департамента. Говорила, что я только грожусь уйти, что это было не раз.

– Бернард, ты всегда был мне как сын, ты это знаешь. Ты, можно сказать, с пеленок рос, слыша мой голос. Я обещал твоему отцу, что буду смотреть за тобой, но и без этого обещания я тебя никогда не оставил бы. Твой отец знал это, и ты, я надеюсь, тоже знаешь. – Фрэнк по-прежнему стоял у меня за спиной. Я слушал его, не оборачиваясь, а разглядывая фотопортрет Дюка Эллингтона, одетого в белый фрак по моде тридцатых. – Так что не сердись на то, что я тебе скажу. Мне это нелегко дается. – Это была фотография очень молодого Дюка, но надпись на ней он сделал для Фрэнка во время приезда в Западный Берлин в 1969 году. Давно. И тут Фрэнк произнес: – Если у тебя есть какие-то сомнения насчет последствий, которые будут иметь для тебя показания Штиннеса, то… то лучше уйди сейчас.

До меня не сразу дошло, что мне говорит Фрэнк.

– Ты хочешь сказать – сбежать?

– Если мы позволим Штиннесу выскользнуть из наших рук, то это ничего не значит. Не Штиннес, так другой придет, потом третий. – Фрэнк сделал вид, будто не слышал моей фразы. – Может, не столь важные, как Штиннес, но и они помогут нашим аналитикам создать единую картину из разрозненных кусочков. – Фрэнк говорил спокойно, миролюбиво, словно он репетировал этот отрывок несколько раз.

Я резко обернулся и посмотрел на него. Я готов был взорваться, но увидел сразу уставшее лицо Фрэнка и подумал, что ему дорого стоило сказать мне такую вещь, поэтому, несмотря на все свое возмущение, я произнес ровным тоном:

– Ты думаешь, что я – советский агент? Ты думаешь, что Штиннес разоблачит меня и поэтому я специально мешаю его вербовке? И вот ты предлагаешь мне сбежать, да, Фрэнк?

Фрэнк взглянул на меня.

– Не знаю, Бернард, честное слово, не знаю.

Он произнес это так, словно был на пределе своих сил.

– Не надо объяснять мне, Фрэнк. Я жил все эти годы с Фионой, не подозревая, что моя жена – советский агент. Даже у самой развязки этой истории я не мог поверить в это. Иногда я просыпаюсь среди ночи и думаю, что это был кошмарный сон и теперь он кончился, и я радуюсь. Потом прихожу в себя и понимаю, что это не сон. Кошмар продолжается наяву.

– Тогда тебе надо заполучить Штиннеса. И сделать это побыстрее, – решительно произнес Фрэнк. – Надо, чтобы он сам себя уговорил перейти к нам. Жил тут один старик, в Райникендорф. Раньше он занимался плаванием, участвовал в Олимпийских играх тридцать шестого года. Но во время войны потерял ногу, отморозил. Он многих детей научил плавать. Однажды я привел к нему своего Билли, и он в момент научил его плавать. Я поинтересовался у него, как это ему удалось – ведь Билли всегда боялся воды. И старик рассказал мне, что никогда не заставляет детей лезть в воду, а дает им ходить и смотреть, как плавают другие. Некоторые дети долго не могут решиться войти в бассейн, но он всегда оставлял за ребенком право решать.

Фрэнк вернулся за свой стол.

– Ты и от Штиннеса того же хочешь? – спросил я. – Чтобы заслужить наше доверие, ему придется расколоть агентурную сеть КГБ, Фрэнк. Ты это знаешь, я это знаю, и он тоже это знает. Подумай на минуту, что это означает. Он должен будет сдать нам своих людей. Раз сеть раскололи – и пошло-поехало. Нацарапанные записочки, адресная книга, которой пользовались, лишнее оброненное слово на допросе – и, глядишь, вышли на новую сеть. Мы знаем, как это случается на практике. Это все его люди, мужчины и женщины, с которыми он работает, люди, которых он, возможно, хорошо знает. Тут надо самому с собой прийти к какому-то соглашению.

– И все-таки затягивать нельзя, Бернард.

– Если бы Лондон не влез сюда со своими деньгами, он уже мог быть бы здесь. А эти деньги – он будет чувствовать себя Иудой. Слишком рано говорить о деньгах – это самое глупое, что можно было бы сделать, имея дело с таким человеком, как Штиннес.

– Центр хотел помочь тебе, – миролюбиво сказал Фрэнк, – а помощь не всегда бывает к месту.

– Ведь не он к нам первым подошел, а мы подошли к нему и позвали к себе. А такие вещи занимают больше времени. Эти идиоты в Лондоне сравнивают Штиннеса с перебежчиками, которые приезжают в Западный Берлин, снимают телефонную трубку и говорят, что, мол, вот они, пришли. За ними просто посылают полицейский автомобиль и начинают потом изводить на них бумагу. Штиннес – не тот человек, который вынашивал идею перехода на Запад в течение нескольких лет и ждал подходящего случая. Штиннеса надо соблазнить, совратить. Он должен привыкнуть к мысли о бегстве на Запад.

– Я на все сто уверен, он знает сейчас, что ему нужно, – уверенно произнес Фрэнк.

– Даже если он решит, ему нужно будет запастись кое-какими важными документами и так далее. Для него это трудный шаг, Фрэнк. Он очень любит жену и сына, которых он никогда больше не увидит.

– Я полагаю, в разговоре с ним ты не столь сентиментален?

– Мы получим Штиннеса, Фрэнк, не беспокойся. Ты еще о чем-нибудь хотел поговорить?

Фрэнк посмотрел на меня некоторое время, а потом сказал:

– Нет, я просто считал необходимым лично сообщить тебе о смерти этого молодого человека – Маккензи. Весь департамент сейчас в миноре из-за этого случая.

– Спасибо тебе за это, Фрэнк, – с чувством поблагодарил я его.

Истинную причину встречи – предложение перейти контрольно-пропускной пункт на границе между Западным и Восточным Берлином – теперь можно считать захлопнутой книгой, темой отныне запретной, к которой, весьма вероятно, возврата больше не будет.

Словно по мановению волшебной палочки дверь отворилась, и появился Тэррент, проверенный годами слуга Фрэнка. Полагаю, Фрэнк подал ему какой-то скрытый сигнал.

– Большое тебе спасибо, Фрэнк, – снова поблагодарил я его.

Он рисковал остатком карьеры и прекрасной пенсией, выполняя обещание, данное моему отцу. Не знаю, сумел ли бы я проявить такое милосердие и доверие к нему, поменяйся мы с ним местами.

– Тэррент, скажите шоферу, что мой гость уезжает. И подайте ему его одежду, хорошо?

– Да, сэр, – громко, по-сержантски, ответил Тэррент.

Когда тот покинул кабинет, Фрэнк спросил меня:

– Ты когда-нибудь чувствуешь себя одиноким?

– Бывает, – ответил я.

– Ужасно неприятное состояние. У меня жена терпеть не может Берлин. В последнее время она сюда почти не приезжает, – пожаловался Фрэнк. – Иногда и мне кажется, что я ненавижу Берлин. Грязный город. Это проклятое отопление на угле, в восточной части. И дышишь этой копотью, в холодные дни я ее на вкус чувствую. Жду не дождусь, когда вернусь в Англию, так все надоело.

– И никаких посторонних интересов, Фрэнк?

Глаза его заметно сузились. В разговоре с Фрэнком я то и дело переступал черту дозволенного, но он всегда отвечал мне. Я был единственным человеком на земле, который мог позволить себе говорить с ним на равных.

– Ты имеешь в виду женщин? – без тени улыбки спросил он: на эту тему он не шутил.

– Что-то в этом роде.

– Сто лет как нет. Стар я в эти игры играть.

– Что-то не верится, Фрэнк, – заметил я.

Внезапно зазвонил телефон. Фрэнк поднял трубку.

– Алло? – Этот телефон был напрямую связан только с телефоном его личной секретарши, здесь же в доме. Фрэнк послушал некоторое время, а потом приказал: – Дайте обычную телеграмму, что получили и пошлем человека, а если Лондон захочет знать, что мы делаем, то ответьте, что действуем как заведено, пока не поступит новых указаний с их стороны. Если что – звоните. Я буду здесь.

Он положил трубку и взглянул на меня.

– Что это? – полюбопытствовал я.

– Закрой-ка дверь поплотнее, – попросил Фрэнк. – Пауль Бидерман арестован.

– За что?

– Точно пока не знаем. Он сейчас в Париже, в аэропорту Шарля де Голля. Только что получили телеграмму. С грифом «Микадо». Это натовский код для обозначения всех секретных документов.

– А к нам это какое имеет отношение? – спросил я.

Фрэнк мрачно улыбнулся.

– Никакого, если не считать, что какой-то идиот в Лондоне прицепил Бидерману ярлык «неприкасаемого». Пока в Лондоне не знают, кто это сделал, но они докопаются в конце концов. Нельзя цеплять этот ярлык, не получив разрешения руководства.

– Это верно, – согласился я – и внезапно похолодел: ведь это я тот самый идиот.

Фрэнк презрительно фыркнул:

– А если у Бидермана найдут еще и секретные документы, то такое покровительство дорого обойдется кому-то в Лондоне.

И Фрэнк посмотрел на меня, ожидая, как я отреагирую на такой возмутительный факт.

– Не похоже, что он располагает покровительством, раз его арестовали.

– Выборочный контроль. От этого не спасает никакой ярлык. Однако люди с ярлыком «неприкасаемый» считаются находящимися под определенным надзором, пусть и поверхностным. – Фрэнк снова улыбнулся при мысли, что кому-то в Лондоне не поздоровится.

– Если у него есть натовские секреты, шум будет большой. Ты ведь знаешь Пауля Бидермана?

– Конечно знаю. Мы оба были в команде по крикету, когда ты пытался привить эту игру немецким детям.

– Команда по крикету? О, это было так давно.

– Помню, не так давно я видел здесь, в твоем доме, его сестру Поппи. Это когда я в последний раз был у тебя на ужине.

– Поппи – хорошая девочка. А этот Пауль – такой жук. А, это ведь ты продал ему свой «феррари»?

– Жук? Такое мнение сложилось у тебя о нем после этого телефонного звонка? – поинтересовался я. – Да, я продал ему свою машину. Так не хотелось продавать. У него после этого было еще полдюжины машин, а я даже с учетом вырученных от продажи денег так и не смог купить новый «вольво».

– Я все время задавался вопросом, не играл ли Бидерман в молодости в шпионские игры. У него хорошее общественное положение, путешествует все время. Он, правда, слишком эгоистичен, чтобы заниматься этим. Но, может быть, другая сторона первой сумела подобрать к нему ключ.

– Отталкивающий тип, – высказался я.

– Да, я знаю, что ты терпеть его не можешь. Я помню, ты долго мне рассказывал, как он продал транспортную фирму своего отца. А как ты смотришь насчет поехать в Париж и разобраться с ним? Так, для предварительной беседы с людьми, которые задержали его. А там, глядишь, и Лондон разберется, кто это приклеил ему этикетку «неприкасаемый». Кто бы это ни был, ему надо будет объявиться в Париже, верно?

– Да, конечно.

Скверно вышло. Тот, кто нацепил на него этот ярлык, обязан поехать, где бы Бидермана ни задержали. И никуда не денешься, таковы правила. Тот, кто узнал бы, что это я подписал бумагу на ярлык, мог бы направить меня куда вздумается. Для этого надо было задержать Бидермана и дать сигнал по натовскому проводу. Об этом я не подумал, когда делал из Бидермана «неприкасаемого», а теперь поздно было переигрывать.

– Ты нормально себя чувствуешь, Бернард? А то ты как-то позеленел.

– Да вот позавтракал у Лизл, – торопливо ответил я. – Не перевариваю эти немецкие завтраки.

Фрэнк кивнул. Длинновато я объяснился. Непросто было для меня иметь дело с Фрэнком и Вернером: оба знают меня как облупленного. И с Фионой та же проблема.

– Держи там в Париже оборону, пока Лондон не пришлет того, кто подписал бумагу на Бидермана. У меня туго с людьми на этой неделе, а тебе все равно отсюда в Лондон… Так что ты не против, да?

– Конечно нет, – ответил я.

Интересно, человек, который все это подстроил, знал, что в этот день я буду у Фрэнка или это просто было счастливое совпадение для моих врагов? Как бы то ни было, результат все равно один: рано или поздно мне надо было бы ехать в Париж. Я почувствовал себя как мышь в лабиринте. Что ж, давай бегай, мышка.