Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 344 страниц)

– У него и сейчас хватает времени, – заметил я.

Генри Типтри взглянул на меня с серьезным видом, потом лукаво улыбнулся.

– Как насчет еще одной бутылочки этого вещества? – предложил он.

– Я думаю, нам обоим хватит, Генри, – ответил я.

– За мой счет, – пояснил Генри. – У меня в номере есть бутылка.

– Хоть и за ваш счет, все равно достаточно, – твердо заявил я и встал.

Я никуда не торопился, просто и мои реакции были уже замедленными, и координация движений не на высоте. Интересно, когда позвонит Вернер, во сколько? Глупо я сделал, что сказал ему насчет оклада в нашей конторе. Теперь он постарается доказать Центру, кого тот лишился на несколько лет. А если Вернер старается отличиться, то это может кончиться бедой. Я знал, что он может натворить в таких случаях.

Однажды, когда мы еще учились в школе, среди нас была девочка по имени Рената, она жила в Веддинге. Мать Ренаты убирала полы в клинике. И Вернеру так захотелось понравиться Ренате, что он решил украсть американский автомобиль, стоявший возле школы. Куском толстой проволоки он пытался открыть стекло машины, и за этим занятием и поймал его водитель, американский сержант. Вернер был очень доволен, что отделался ударом по шее. Все это выглядело странным. До этого Вернер никогда в своей жизни и гвоздя не украл, а тут – автомобиль. Вернер и представления не имел, как управлять машиной.

Я боялся, не случилось ли с ним чего-нибудь в Восточном секторе или по дороге оттуда. Если да, то я себе этого не прощу. Тут мне не на кого переваливать вину.

Генри Типтри сидел напружинившись, стараясь высоко держать голову, и моргал чаще обычного, чтобы сохранить ясность взора. Он сейчас напоминал мне ящерицу, готовую схватить зазевавшуюся муху. Человек менее опрятно одетый не выглядел бы столь пьяным. Безупречно же одетому Генри Типтри слегка взлохмаченные волосы, сдвинутый в сторону узел галстука и пиджак, помятый после безуспешной попытки застегнуть его не на ту пуговицу, придавали комический вид.

– Ничего у вас не выйдет, – со злостью выпалил Генри.

Он вовсю включился в процесс прохождения всех стадий опьянения от приятного веселья до упадка духа, включая на этом пути ощущение счастья, подозрительность и гнев.

– Что у меня не выйдет? – заинтересовался я.

– Сами знаете, Сэмсон. Не разыгрывайте невинность.

Благодаря гневу у него снова прорезались способности к четкому произношению.

– Тогда напомните мне.

– Нет! – с ненавистью глядя на меня, отрезал он.

Я знал, что Генри Типтри играет какую-то роль в том запутанном клубке, частью которого являюсь и я. То и дело я сталкивался со всех сторон с подозрительностью в свой адрес, вспышками гнева, ненависти. То ли это результат каких-то действий со стороны Фионы, то ли следствие моих собственных ошибок? И попробуй исправь положение, если не знаешь, где находятся твои самые смертельные враги и вообще кто они такие.

– Тогда спокойной ночи, – сдержанно попрощался я, допил остаток коньяка, встал и кивнул ему.

– Спокойной ночи, чертов мистер Сэмсон, – злобно произнес Типтри. – Чемпион среди поддавох, да вдобавок и тайный агент.

Я был уверен, что он наблюдает за мной, потому старался держаться предельно твердо на ногах. Обернулся я, только миновав складывающуюся дверь, отделявшую бар от салона. Типтри безуспешно пытался подняться из-за стола, ухватившись за его противоположный край. У него даже пальцы побелели, когда он неимоверным усилием сделал очередную попытку поднять себя на ноги. Мне показалось, что попытка удалась, и я направился дальше. Но, едва ступив на лестницу, я услышал страшный грохот. Стол оказался недостаточным противовесом тяжести Типтри и опрокинулся.

Генри Типтри растянулся по полу, и мне пришлось вернуться в бар. Типтри тяжело дышал, издавал какие-то звуки, похожие на стон или мычание. Он был почти что без чувств.

– Пошли, Генри, пошли, – говорил я. – Пойдем отсюда, пока Лизл не услышала. Она терпеть не может пьяных.

У меня не было никаких сомнений, что если бы утром она нашла здесь Генри, то влетело бы мне. Что бы я ни говорил ей, все случившееся с этим «английским джентльменом» будет отнесено на мой счет. Я поставил стол на место. Оставалось надеяться, что Лизл не слышала грохота.

Втащив на себе Типтри в пожарный лифт, я вдруг задался вопросом, с чего это он приехал сюда. Понятно, что направили, но кто? Он не из тех, которые останавливаются в таких отелях, как этот – тети Лизл. Где утром можно пойти в душ и не обнаружить горячей воды. Господа Типтри всех мастей любят останавливаться в отелях, расположенных в центре городов, где все работает, включая персонал, где останавливаются разодетые в шелка представители высшего света обоего пола, где столы ломятся от дорогого шампанского, где обитатели в газетах прежде всего обращают внимание на изменение курсов акций.

У Генри Типтри был этакий лоск, который дают своим питомцам некоторые лучшие английские школы-интернаты. Такие мальчики быстро осваиваются и с издевательствами над младшими, и с холодным душем, и с гомосексуализмом, и с телесными наказаниями, и с классическими видами спорта, и с жестокими спортивными единоборствами. Несмотря на внешний лоск, в их лицах можно было прочесть благоприобретенную жестокость, и в лице Типтри я это заметил. Он обладал живостью мысли плюс целеустремленностью, чего не хватало его другу Дики Крайеру. Но из этих двух я не задумываясь выбрал бы Дики. Дики относился к числу невинных любителей поживиться за чужой счет, а за хиханьками-хаханьками да милыми улыбочками Типтри скрывался человек с повадками самого настоящего штурмовика, только получившего дорогое образование.

Пересекая салон с таким тяжким грузом на плечах, я пошатывался, и то же самое делали зеркало, пол, потолок. Однако, проходя мимо двери в покои Лизл, я из последних сил постарался не рухнуть.

Пластинка все играла, и я мог представить себе Лизл среди дюжины кружевных подушечек, покачивающей головой в такт музыке.

 
…Стели постель, зажги свечу —
К тебе в ночи я прилечу.
Прости, пока.
 

Глава 16

Было холодно. Бесформенные свинцовые тучи затянули небо от горизонта до горизонта. Дождь хлестал вовсю и не думал останавливаться, поэтому те деревенские жители, которые, застигнутые непогодой, спрятались под укрытия в надежде переждать, оставили это занятие и пошли по своим делам, подставив себя дождю. Вода журчала в водостоках, бурлила в дренажных трубах и переполняла канавы. Вода широкой лентой текла под уклон по мощеной улице, подпрыгивая на камнях, и создавалась иллюзия ходящего под ветром пшеничного поля, и редкие автомобили прокладывали себе дорогу через это поле, словно зерноуборочные комбайны.

Я получил от Вернера сигнал – приехать в «Золотой медведь». И вот я приехал, и уже два дня сижу здесь. На утро второго дня сюда заглянул молодой оберштабмайстер. Он приехал на темно-зеленом «фольксвагене-пассате» с эмблемой Bundesgrenzschutz[36]36
  Пограничная охрана ФРГ.


[Закрыть]. У Западной Германии тоже есть пограничники, и одной из их обязанностей является проверка иностранцев, которые останавливаются в приграничных деревнях и много времени проводят, глядя в сторону колючей проволоки и вышек на границе, где нашли себе смерть многие беглецы из Германской Демократической Республики.

Пограничник был бледнолиц, светлые кудрявые волосы выбивались из-под форменной фуражки, закрывая кончики ушей.

– Ваши документы, – попросил он, не тратя времени на приветствия и представление. Парень знал, что я видел, когда он приехал. Он на моих глазах проверял книгу регистраций гостиницы и обменялся несколькими словами с владельцем. – Сколько вы планируете здесь пробыть?

– С неделю. Уеду в следующий понедельник, работа ждет. – Я снял номер на семь дней, он это наверняка знал. – Я из Берлина. – Я старался держаться с некоторым подобострастием. – Иногда мне хочется на несколько деньков уехать за город.

Пограничник понимающе промычал. Я сунул ему в руку свои документы. По ним я был германским гражданином, жителем Берлина, работающим кладовщиком на складе британской армии. Парень постоял некоторое время с документами в руках, глядя то на них, то на мое лицо и обратно. У меня создалось такое впечатление, что он не очень верит моим бумагам и объяснениям, но тем не менее многие западноберлинцы приезжают по автобану в этот самый восточный район Западной Германии на праздники и в отпуска, а если пограничнику вздумалось бы навести справки у наших военных, то с этой стороны я прикрыт как надо.

– А почему именно здесь? – спросил он меня.

– А почему бы не здесь? – ответил я вопросом на вопрос.

Молодой человек посмотрел в окно. Дождь лил по-прежнему. На другой стороне улицы рабочие разбирали старый дом, полудеревянный, полукирпичный. Они работали, не обращая внимания на ливень. На моих глазах они с грохотом повалили стену, подняв облако пыли. Блеклая штукатурка тут же набрала воды и потемнела, а облако пыли под воздействием ливня быстро осело. За домом открылось поле, а дальше – светлая полоска воды. То была Эльба, река, разделяющая Восток и Запад. Эльба всегда служила естественным барьером, она оказалась препятствием даже для Карла Великого. На протяжении истории Европы она разделяла мир: ломбардцев со славянами, христиан с варварами, католиков с протестантами, а теперь вот и коммунистов с капиталистами.

– Здесь лучше, – добавил я.

– Везде лучше, чем за проволокой, – не к месту пошутил пограничник, которому показалось, что я ушел от ответа.

За его спиной я увидел, что в зал пришел Конрад, сын хозяина, долговязый парень лет восемнадцати в джинсах и ковбойской рубашке с бахромой. Он был небрит, но я еще не понял, то ли он отпускает бороду, то ли это часть его пренебрежения к утреннему туалету. Он начал накрывать столы к завтраку. На каждый он положил ножи, ложки и вилки, льняные салфетки, поставил бокалы и графин и, конечно, большой фаянсовый сосуд со специальной горчицей, которой «Золотой медведь» славился на всю округу. Несмотря на то, что, казалось, все свое прилежание он отдавал сейчас делу, у меня не было ни тени сомнения, что он пришел подслушать наш разговор.

– Я тут гуляю, – пустился я в объяснения. – Доктор сказал, что мне нужно побольше ходить, это полезно моему здоровью. Я даже в дождь каждый день гуляю.

– Это я слышал, – сообщил мне пограничник. Он положил документы на скатерть в красную клеточку, рядом с корзинкой, где лежали свежие булочки к завтраку. – Смотрите не заблудитесь и не перепутайте направление. Вы знаете, что находится в той стороне?

В этот момент он смотрел уже в окошко. Одну руку он держал в кармане, другую руку, точнее большой палец, засунул за ремень на поясе. Лицо у него было весьма недовольное. Может быть, его раздражал мой берлинский выговор? Судя по его речи, он был из этих мест. Возможно, он не любил визитеров из большого города и не очень верил тому, что они говорят.

– Точно не знаю, – ответил я, так как счел, что в данных обстоятельствах лучше быть неосведомленным насчет «той стороны».

Бледнолицый оберштабмайстер глубоко вздохнул.

– Сразу на той стороне улицы вы наткнетесь на вооруженных людей, потому как там запретная зона. Чтобы попасть в запретную зону, нужно иметь специальный пропуск. Это полоса в пять километров, очищенная от деревьев и кустов, так что пограничники видят там с вышек любого. В поле там можно работать только в светлое время суток и под присмотром пограничника. Потом идет защитная полоса шириной в пятьсот метров. Там трехметровая металлическая ограда с колючками наверху. В заборе – маленькие дырочки, за них никак не ухватишься. Если же пальцы и пролезут – женские или детские, – то их обрежешь, как о нож. Это начало «зоны безопасности». Там ходят патрули с собаками, иногда просто бегают собаки без привязи. Там есть и прожектора, и минная полоса. И потом еще одна ограда, чуть повыше.

Он поджал губы и закрыл глаза, точно вспоминая какие-то детали. Рассказывал он в манере, в какой ребенок читает наизусть трудное стихотворение: он его вызубрил, а не до конца понимает значение. У меня же его слова воскресили в памяти события семьдесят восьмого года. В одну из ночей я пересекал такую границу. Тот, что шел со мной, был убит. Бедный Макс, хороший был парень, мой друг. Их пограничники засекли Макса, и я подумал, что теперь нас накроют обоих. Но пограничники побоялись подходить к нам по минному ПОЛЮ. Макс достал пистолет и погасил выстрелом прожектор, но пограничники заметили место вспышки и обрушили на него огонь из всех стволов. Я выбрался из этой передряги невредимым, но испытал такое нервное потрясение, что меня сняли с «передовой» и усадили за кабинетную работу. Теперь, слушая этого парня, я вновь пережил ту ночь. Лицо у меня горело, ладони взмокли.

А пограничник продолжал:

– Потом там еще противотанковая полоса, с бетонными надолбами. Потом заграждение из колючей проволоки шириной в восемь метров. Потом самостреляющие устройства. Они стреляют маленькими металлическими кусочками в любого, кто проходит мимо. Потом там есть дорога для патрульных машин, которые то и дело ездят туда и сюда. А по обеим сторонам дороги – хорошо вспаханная полоса, которая оставляет следы любого, кто пересечет ее. И тогда ты попадаешь на последнюю полосу, называется «контрольная полоса». Там еще два забора, широкая полоса колючей проволоки, снова минное поле и вышки с пулеметами. Не знаю, зачем они держат на вышках и людей. Насколько я знаю, в нашем секторе никто не сумел преодолеть эту полосу в сто метров. – И парень грустно усмехнулся.

Я уже начал завтракать, и под его повествование намазывал маслом и поглощал булочку за булочкой. Похоже, это раздражало его. Когда рассказ закончился, я поднял на него глаза и кивнул.

– Потом, конечно, есть еще и река, – добавил оберштабмайстер.

– Для чего вы мне все это рассказываете? – поинтересовался я.

Я выпил кофе. Захотелось хватить чего-нибудь покрепче, но пришлось ограничиться кофе.

– Чтобы вы поняли, что ваш друг не придет, – заявил пограничник.

Он внимательно посмотрел на меня. Рука моя дрожала, и когда я подносил чашку с кофе ко рту, пролил немного кофе на скатерть.

– Какой друг? – Я попытался промокнуть пятно.

– Мы встречали таких, как вы, здесь и раньше, – ответил парень. – Я знаю, почему вы ждете здесь, в «Золотом медведе».

– Вы мне мешаете завтракать, – повысил я голос. – Если вы не оставите меня в покое, я пожалуюсь на вас в туристическое агентство.

– В следующий раз идите гулять в западном направлении, – посоветовал он. – Так будет лучше для вашего здоровья. Независимо от того, что вам прописал доктор, – добавил он и сам улыбнулся своей шутке.

Когда пограничник ушел, ко мне приблизился сын владельца.

– Скотина он, этот малый. Это ему надо быть бы «на той стороне».

По обеим сторонам этой границы они так и называли друг друга – «той стороной». Парень расстелил скатерть на соседнем столике и стал раскладывать приборы. Закончив, он спросил меня:

– Вы ждете кого-нибудь?

– Сам не знаю, – ответил я.

– Нагель. Его фамилия Нагель. Оберштабмайстер Нагель. Ему надо быть коммунистическим пограничником, хороший получился бы. Он каждый день болтает с коммунистами. Вы знаете об этом?

– Нет.

– Это мне другой пограничник сказал. У них есть телефонная связь с пограничниками на другой стороне. Считается, что она должна использоваться только в случаях инцидентов и несчастных случаев на реке, при наводнениях, лесных пожарах. Но они каждое утро проверяют ее и треплются. Не нравится мне это. Такая скотина, как этот Нагель, запросто может трепануть лишнего. А ваш друг не собирается переплывать реку?

– Если не рехнулся, то нет, – ответил я Конраду.

– Иногда по ночам мы слышим взрывы мин, – задумчиво произнес Конрад. – Зайца достаточно, чтобы мина взорвалась. Не хотите еще масла? Или кофе?

– Спасибо, Конрад, достаточно.

– Это близкий друг? Тот, кого вы ждете?

– В школе вместе учились, – ответил я.

Конрад перекрестился, очень быстро: видно было, что у него это вышло инстинктивно.

Несмотря на предупреждение оберштабмайстера Нагеля, утром я прогулялся вдоль реки. Я надел плащ и застегнулся на все пуговицы от непрерывного дождя. Местность тут равнинная, часть огромной европейской равнины, по которой прошел ледник. На запад – равнинная Голландия, на север – не менее равнинная Дания, на юг – поросшая вереском Люнебургская равнина. Что касается восточного направления, то можно дойти до Польши, и только там начнется умеренно холмистая местность. Если, конечно, не считать того факта, что на восток никто тебе не даст пройти.

Возле реки стоял столб с облупленной эмалированной табличкой: «Zonengrenze»[37]37
  Граница между (оккупационными) зонами.


[Закрыть]. Столб был старый, его следовало давно заменить. Советская зона оккупации с тех пор чудесным образом превратилась в Германскую Демократическую Республику. Но – как и Вернер – я продолжал называть ее «русской зоной», иначе язык не поворачивался. Пожалуй, нас тоже следовало бы давно заменить.

Я шел по траве, такой высокой, что мои брюки стали мокрыми по колено. Я понимал, что своими прогулками не приближаю встречу с Вернером, но сидеть без движения в «Золотом медведе» было выше моих сил. В этих местах Эльба очень широка и извилиста, как это бывает со всеми большими реками на равнине. Заливные болотистые луга по обоим берегам поросли ярко-зеленой высокой жесткой травой, обычной для таких влажных земель. Хотя тот берег реки был очищен от всякой мешающей обзору растительности, на этом вовсю росла ива и ольха – деревья, жадные до воды. С того берега вдруг донесся шум: загалдели и, громко хлопая крыльями, взмыли в воздух цапли. Кто-то, должно быть, спугнул их – скорее всего тамошний часовой. Птицы пролетели надо мной, лениво взмахивая крыльями. Ноги их тащились следом за ними по воздуху – как рука ребенка, опущенная в воду с борта плывущей лодки.

Повеял ветерок, но он не разогнал тумана от реки. Было утро, когда пограничники становятся настороженными, а отчаявшиеся люди – безрассудными. Рабочий люд на реке и рабочие суда занимались своим делом. Расплывчатые силуэты самоходных барж скользили по почти бесцветной реке, словно привидения. Они следовали извилистым фарватером, мотаясь между берегами – то ближе к западному, то к восточному. Стремление коммунистов провести границу по середине реки натыкалось на трудность, вызванную прохождением фарватера. Даже специальные плоскодонные восточногерманские патрульные катера не могли удерживаться на своей половине реки, как того хотели восточные руководители. Появлялись и западногерманские катера, мыкавшиеся вдоль бесконечного пустынного берега.

Я углядел еще одну цаплю, замершую на мелкой воде и выглядывающую добычу. Цапля стояла совершенно неподвижно, лишь иногда покачиваясь вместе с тростником и осокой под порывами ветра. «Царица болот» – вспомнил я слова из школьного учебника про эту птицу – терпеливо дожидалась, пока в радиусе действия ее копьеобразного клюва не появится рыбка. Иногда порывы ветра были достаточно сильными, чтобы приподнять занавес тумана. На другом берегу я внезапно увидел наблюдательную вышку. Блеснуло медью открытое окно вышки – с зеркальной внешней поверхностью, чтобы со стороны нельзя было разглядеть часового. С той же внезапностью занавес опустился и все исчезло – вышка, стекла, часовой.

Я подошел к запущенной пристани, которой уже давно не пользовались, и заметил шевеление на другом берегу. Четверо восточногерманских рабочих ремонтировали ограду. Болотистый берег плохо держал столбы, а тут еще продолжительный ливень, вот столбы и поплыли, наклонились. Рабочие занимались своим делом, а рядом стояли двое служащих из состава kazernierte Volkspolizei[38]38
  Очевидно, служащие Народной полиции ГДР, находившиеся, в отличие от обычных полицейских, на казарменном положении.


[Закрыть] с автоматами наизготове и напряженно вглядывались в туман, чтобы если стрелять, так не в «молоко». Эти «казарменные полицейские» считались более надежными, чем те, которые после службы расходились по домам, к женам и детям.

Прошел караван барж, на сей раз чехословацких. Он направлялся туда, где река пересекает границу Чехословакии. На возвышении сидел бородач с собакой и пил из кружки. Собака залаяла на заросли на том берегу и побежала с лаем к корме, чтобы быть поближе к не понравившемуся ей объекту.

Когда я подошел поближе, то понял, что вызвало неудовольствие собаки. Оказывается, в зарослях засели три восточногерманских солдата в маскировочной форме и касках. Их называли Aufklaerer[39]39
  Разведчики.


[Закрыть]. Это были специально подготовленные военнослужащие, которые патрулировали на пределе рубежей, а иногда и подальше. Они имели на вооружении кино– и фотокамеры – чтобы снимать капиталистов. Я махнул им рукой и повыше поднял воротник плаща, закрыв лицо.

Моя прогулка длилась пару часов. Я смотрел на Эльбу и думал о Штиннесе, Вернере, Фионе, не говоря уж о Джордже и Тессе. Это продолжалось до тех пор, пока я не увидел впереди стоящий «фольксваген-пассат». Был ли это оберштабмайстер Нагель или кто-нибудь из его коллег – я не стал выяснять, а развернулся и пошел через поле, где автомобилю не пройти, и направился в деревню.

Было обеденное время, когда я вернулся в «Золотой медведь». Я поменял промокшие брюки и ботинки, надел галстук. За протиранием очков от влаги я услышал стук в дверь.

– Герр Самсон? Это я, Конрад.

– Входи, Конрад.

– Отец спрашивает, будете ли вы обедать.

– У вас что сегодня – наплыв посетителей будет?

Конрад улыбнулся и потер подбородок. Думаю, небритое лицо чесалось.

– Папа любит знать заранее.

– Я буду Pinkel[40]40
  Здесь и чуть ниже речь идет о сосисках, колбасках.


[Закрыть] с капустой, если это сегодня есть в меню.

– Это всегда есть в меню, папа очень любит. Тут есть один человек в нашей деревне, который делает сосиски Pinkel. Он еще делает Bingenwurst и Kochwurst. Pinkel – это люнебургские сосиски. Но люди специально приезжают сюда из Люнебурга, даже из Гамбурга, чтобы купить сосиски в нашей деревне. Моя мама сама готовит их с капустой. Папа говорит, что повар их делает не так. – Конрад получил мой заказ на обед, но уходить не торопился. Он смотрел на меня с выражением, в котором перемешались любопытство и растерянность. – Мне кажется, ваш друг едет, – наконец промолвил он.

В этот момент я прилаживал мокрые брюки над радиатором отопления.

– А на закуску – копченого угря, идет? Небольшую порцию, для затравки. А почему ты думаешь, что мой друг едет?

– Давайте мама погладит вам брюки, если хотите. – Я решил отдать. – Почему? Потому что был звонок из Шванхайде[41]41
  По-русски это звучало бы как «лебединая пустошь».


[Закрыть]. Сюда кто-то едет на такси.

– На такси?

– Это пропускной пункт на границе, – пояснил Конрад на тот случай, если я этого не знаю.

– Но мой друг не должен был звонить.

Конрад улыбнулся.

– В таких случаях звонят сами таксисты. Если они кого-то везут сюда и тот снимает здесь номер, то им причитается с моего папы.

Шванхайде – это дорожный пункт недалеко отсюда, там граница уходит на север и расстается с Эльбой. Конрад взял у меня брюки.

– Пожалуй, сделайте-ка мне двойную порцию Pinkel с капустой, – попросил я.

Вернер успел как раз к обеду. Зал был в самый раз для такой мокрой и прохладной погоды: потрескивающие в печи дрова, закопченный потолок, начищенные медные детали и красные клетчатые скатерти. В таких местах я чувствовал себя как дома, потому что тот же нехитрый интерьер встречал в сотне мест между Дублином и Варшавой, копии с этого интерьера не стеснялись сдирать и в Токио, и в Лос-Анджелесе. Этот интерьер пошел от какого-нибудь художника, штампующего птичек на рождественских открытках.

– Как прошло? – спросил я.

Вернер пожал плечами. Он ответит, когда сам надумает. Ему всегда вначале нужно было привести в порядок свои мысли. Вернер заказал себе большую кружку пильзеньского. Вернер никогда, казалось, не испытывал потребности выпить чего-нибудь крепкого, что бы с ним ни произошло. Нам уже принесли угря и черного хлеба, а он все еще не покончил со своим пивом.

– Проблемы были?

– Особых проблем не было, – ответил он. – Спасибо дождю.

– Это хорошо.

– Всю ночь лил, – сказал Вернер. – Часа в три я проехал Потсдам…

– Какого черта ты делал в Потсдаме, Вернер? Ничего себе крюк!

– Там дорогу ремонтировали, пришлось ехать в объезд. В Потсдаме так лило! Я там вообще ни души не видел на дороге, ни одной машины. Даже полицейских или военных машин не попалось. Пока не доехал до центра города. До Фридрих-Эбертштрассе. Ты знаешь Потсдам?

– Фридрих-Эбертштрассе знаю. По нашим разведданным – я их тебе показывал, – там с наступлением темноты устанавливают контрольный пункт, у Науенских ворот.

– Читаешь всякую чепуху, – с удовольствием подколол меня Вернер. – И время находишь.

– Ты ведь тоже, по-моему, читал.

– Читал. Но вспомнил об этом с запозданием. А в прошлую ночь там устроили проверочный пункт. По крайней мере, там стоял армейский грузовик, а в нем сидели два человека. Они курили, по огонькам сигарет я и обратил на них внимание.

– У тебя документы оказались в порядке? Как ты объяснил, что ты там делаешь? Все-таки это в стороне, не положено.

– Да, это Bezirk[42]42
  Округ, административная единица ГДР.


[Закрыть] Потсдам. Но я отговорился бы. Сказал бы, что знаки объезда не освещены. Думаю, не я один мог бы сбиться с дороги, пытаясь выбраться обратно на автобан. Но дождь так лил, что этим ребятам не захотелось мокнуть. Я притормозил, чуть ли не остановился, изображая из себя законопослушность. Водитель только приспустил стекло и махнул, чтобы я ехал.

– Раньше ведь так не было, правда, Вернер? В прежние времена там делали все по инструкции. Никаких отклонений, точно по инструкции. Даже в отелях отказывались принимать чаевые и подарки. Теперь все изменилось. Теперь никто не верит в социалистическую революцию, теперь они верят в западногерманскую марку.

– Это были, наверное, срочной службы, – предположил Вернер. – Восемнадцать месяцев – и домой, каждый день отсчитывают. Может быть, даже из Kampfgruppen[43]43
  Букв.: боевые отряды, группы.


[Закрыть].

– Нет, Kampfgruppen – это фанатики, – возразил я Вернеру. – Добровольцы, им ничего не платят. Они бы на тебя накинулись.

– Прошло то время, – пояснил мне Вернер. – Сейчас добровольцев не сыщешь. На заводах всеми способами стараются завлечь туда молодежь. Обещают за это сделать бригадиром, мастером. Нет, Kampfgruppen дышат на ладан.

– Это меня устраивает. Значит, теперь можно спокойно проехать через Потсдам с документами, где написано, что ты имеешь право пребывать только в непосредственной близости от Берлина?

– Это тебе все-таки не Восток! – ощетинился Вернер. Всякие нападки на Германию и на немцев Вернер воспринимал как выпады в свой адрес. Иногда я удивлялся, как это его патриотизм уживается с работой на британскую разведку. – Это есть везде – взятки, коррупция. Лет двадцать и больше, когда мы только начали заниматься этим делом, люди таскали секреты по политическим или патриотическим соображениям. Москва платила гроши, просто чтобы покрепче держать агента, они работали на нее почти даром. Сколько сейчас таких людей? Немного. Теперь обе стороны платят за шпионаж большие деньги. Половина таскающих нам секретные материалы с удовольствием продаст их тому, кто переплатит.

– Что ж, это и есть капитализм, Вернер, – сказал я, чтобы уколоть его.

– Не дай Бог быть таким, как ты, – вспылил Вернер. – Если б я верил в это, то ни за что не стал бы работать на Лондон.

– Тебе никогда не приходило в голову, что ты перегибаешь палку в этой работе? – спросил я его. – Денег тебе и без этого хватает, у тебя есть Зена. Какого черта тебе нужно было таскаться среди ночи по Потсдаму и окрестностям?

– Это дело мне нравится с детства. Мне это хорошо удается, ты согласен?

– Лучше, чем мне, – не это ли ты хочешь доказать, Вернер? – Вернер пожал плечами, словно такое и в голову не могло ему прийти. Я продолжал: – Может быть, ты хочешь доказать, что можешь делать мою работу, не пачкаясь в грязи, как это приходится делать мне?

– Может быть, ты вспоминаешь ту историю с хиппи на берегу океана?

– О'кей, Вернер. Раз уж начали… Давай говори, что ты думаешь насчет этих хиппи. Я знал, что рано или поздно мы вернемся к этому.

– Ты обязан был сообщить о своих подозрениях в полицию, – твердо заявил Вернер.

– Вернер, я находился на задании, на задании в чужой стране. Работа, которой я занимаюсь, не вполне легальна. Я не могу себе позволить такой роскоши, как чистая совесть.

– А что ты скажешь насчет дома в Босхэме? – задал Вернер вопрос.

– У меня есть свои методы, Вернер.

– Это ты затеял эту дискуссию, – заметил мне Вернер. – Я никогда не критиковал тебя. Но тебе не дает покоя твоя совесть.

– Вернер, временами мне хочется убить тебя, – не выдержал я.

Вернер отпустил в мой адрес самодовольную улыбку, потом мы оба обернулись на голоса и смех. В зал ввалилась толпа деревенских жителей. Одному из них стукнуло шестьдесят, и он давал обед по этому поводу. Виновник торжества уже до этого приступил к празднованию – я заключил это из того, что он наткнулся на стол и повалил стул. Компания насчитывала с дюжину человек, всем им было за пятьдесят, а некоторые разменяли седьмой десяток. Мужчины надели выходные костюмы, женщины уложили волосы, надели старомодные шляпки. Так вот почему на кухне хотели заранее знать, буду ли я обедать.

– Еще пару пильзеньского, – попросил Вернер Конрада. – А моему другу и рюмку шнапса.

– Чтобы отмыть рыбу с пальцев, – пояснил я, и Конрад улыбнулся: это был старый немецкий обычай – к угрю подавать шнапс и последними каплями сполоснуть пальцы. Но, как и многие старые немецкие традиции, эта, к счастью, тоже вымирает.

Компания заняла длинный стол у окна, но все же они сидели слишком близко к Вернеру, чтобы он мог продолжать рассказ о своей поездке. Поэтому нам пришлось болтать ни о чем и наблюдать за празднеством.

Конрад принес Pinkel с капустой, приготовленные в горшочке, и я почувствовал аппетитный аромат копченой свинины и лука. Решив, что я тонкий знаток таких блюд, мать Конрада прислала на пробу маленькую порцию Kochwurst и Brägenwurst.

На стол юбиляра подали Schlesisches Himmelreich. Эта разновидность «рая по-силезски» представляла собой свинину, тушенную с сухофруктами и специями. Когда принесли большой коричневый котелок с этим кушаньем, за столом раздались приветственные возгласы. Следующие возгласы послышались, когда принесли клецки. В тарелки накладывали помногу. Дамы деликатничали с едой, но мужчины, какого бы возраста ни были, жадно набросились на еду. Пиво им подали в литровых кружках. Как только кружка опустошалась, Конрад тут же приносил новую.

Манфред, краснолицый фермер, юбилей которого праздновали, то и дело произносил шутливые тосты за «безбрачие», «за подружек и жен и чтобы они никогда не встречались друг с дружкой», а потом на полном серьезе произнес тост за мать Конрада, которая каждый год готовит им это замечательное силезское блюдо.