Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 276 (всего у книги 344 страниц)

40

Алекс включил магнитофон.

– Допрос Роджера Пристли. Проводит детектив Алекс Брангвен, полиция Гранитной гавани, в участке имени Уильяма П. Меррилла, Гранитная гавань. – Остальное он зачитал по бумажке. Он знал этот текст наизусть, много раз произносил его вслух, когда проходил обучение, и несколько раз – после, уже всерьез, при настоящих допросах, но нужно было удостовериться, что он не переврал ни одной формулировки. – У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде. У вас есть право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет вам назначен.

– Спасибо, – сказал Роджер Пристли.

– Вы хотите, чтобы ваш адвокат присутствовал при допросе?

Роджер посмотрел прямо на Алекса.

– Я рад помочь вам, детектив. Мне нечего скрывать.

В участке имени Уильяма П. Меррилла была одна комната для допросов. Внизу, в подвальном помещении, без окон. На стенах – две небольшие камеры, записывавшие допрос. Агент Харрис и шеф Рейнтри сидели в другом помещении и смотрели его с монитора.

– Спасибо, мистер Пристли.

Алекс начал с простых вопросов: полное имя Роджера, его возраст, адрес, как долго он жил по этому адресу. Наконец он спросил:

– Как долго вы уже работаете в Поселении?

– Три года. Если быть точнее, три с четвертью.

– Как давно вы знаете Изабель Дорр?

– Около семи лет.

– Откуда вы ее знаете?

– Мы оба преподавали в школе Гранитной гавани.

– Вы друзья?

– Да.

– Близкие?

– Ну, хорошие.

Алекс пододвинул к Роджеру лист бумаги.

– Это химический анализ содержимого банки, которую вы дали Изабель Дорр. Она съела это вещество вместе с крекерами.

Роджер посмотрел на бумагу, прочитал то, что на ней было написано, и отодвинул лист.

– Диметилтриптамин – где вы его взяли?

– Из моих жаб.

Перед допросом Алекс позвонил профессору Барни, герпетологу из Университета штата Мэн в Ороно.

– Профессор. Тот токсин, о котором вы говорили, который выделяют жабы…

– Да. Буфотенин.

– Каковы его химические свойства?

– Это производное триптамина. А именно, ДМТ. Диметилтриптамин.

– Это тот же ДМТ, который содержится в галлюциногенных грибах, псилоцибине, пейоте?

– Они очень похожи. Диметилтриптамин присутствует в виде различных соединений триптамина: 4-PO-DMT, 4-HO-DMT, 5-MeO-DMT и так далее. Буфотенин – это 5-HO-DMT. Все это структурные аналоги триптамина. Он содержится во многих растениях, грибах и организмах некоторых животных. Все они могут вызывать психотропный опыт, в зависимости от принятой дозы и восприимчивости человека, принявшего наркотик. Отвечая на ваш вопрос, да, это практически тот же психоактивный компонент, что содержится в псилоцибине, аяуаске, галлюциногенных грибах.

– Вы решили, что Изабель нужен психоделический опыт? – спросил Алекс Роджера.

– Нет, что вы. Ей нужен был тоник. Тонизирующее средство. Очень маленькая доза буфотенина может биосинтезироваться в мозгу и запускать нейротрансмиттеры, которые оказывают влияние на выработку серотонина. Он действует как антидепрессант.

– Вы сказали ей, что ваш тоник содержит психотропный препарат, наркотическое вещество, извлеченное из желез жабы?

– Конечно, нет.

– Почему же?

– Людям не нужно знать такие вещи. Медицина, – сказал он наставительным тоном, – всегда широко применяла продукты животного происхождения. Гепарин, инсулин и гормоны гипофиза от собак, свиней и коров. Крем с вагинальными гормонами «Премарин», который производится из мочи беременных кобыл. Традиционная вакцинная промышленность основана на куриных яйцах. А в наши дни? Свиные и говяжьи желатиновые капсулы…

– Вы врач, имеющий лицензию на выписывание лекарств?

– Я аптекарь.

Он сумасшедший, подумал Алекс.

– Объясните мне, что это для вас значит.

– Во времена первых поселенцев аптекарь играл ту же роль, что сегодня врач или фармацевт. Он добывал ингредиенты. Он знал, где искать и когда собирать. Он был химиком, который знал, что влияет на конституцию его пациентов и клиентов. Он был передовым консультантом по вопросам психического здоровья в обществе. Женщины не говорили с мужьями о своих личных и физических проблемах – они могли говорить с другими женщинами, но вся религиозная обстановка того времени делала честные признания опасными. За странное поведение людей вешали. Но в разговоре с аптекарем они могли рассчитывать на ту конфиденциальность, на какую рассчитывают сегодня, говоря с врачом или юристом… или священником.

– То есть он пользовался особым доверием.

– Совершенно верно.

– И вы тоже захотели воспользоваться особым доверием.

– Совершенно верно.

– И вы не видите ничего плохого в том, что добавили наркотическое вещество в натуральный препарат и дали ничего не подозревающему человеку?

– Я помогал подруге. Я сказал ей, что сам сделал электуарий. Она могла его и не принимать. Она не говорила мне, что у нее проблемы. Я сам решил дать ей средство от страданий. Вы видели мою домашнюю библиотеку – сомневаюсь, что у какого-то другого человека такая есть. Я годами изучал фармакологию натуральных растений и лекарств. Жабы были основным аптекарским ингредиентом в колониальные и доколониальные времена. Секреция их околоушных желез широко использовалась в древних культурах и в религиозных церемониях. Это было популярное средство в Мезоамерике, доколумбовой…

– Так вы понимали, что нарушаете закон?

– Я об этом не думал, если честно.

– Вы когда-нибудь давали Шейну Картеру или кому-то еще из учеников свой электуарий?

– Разумеется, нет, – отрезал Роджер. – Электуарий предназначен для людей больных, уставших, подавленных, впавших в отчаяние. Шейн был молод и здоров.

– Как бы вы охарактеризовали ваши отношения с Шейном Картером?

– Я учил его тонкостям игры в шахматы, – сказал Роджер.

– И все?

– Мы много лет подряд встречались несколько раз в неделю в шахматном клубе, и у меня с ним, как и с другими учениками, сложились теплые дружеские отношения.

– Что вы подразумеваете под теплыми дружескими отношениями?

– Ничего неподобающего, уверяю вас, если вы на это намекаете.

– Я ни на что не намекаю. Я говорю со всеми, кто знал Шейна. Со всеми, кто мог бы мне что-то о нем рассказать.

– Могу сказать, что Шейн был умным, жизнерадостным мальчиком, но дома им совершенно не занимались. Поскольку в семье его никто не любил и не заботился, друзья и занятия, как в школе, так и за ее пределами, были для него очень важны. Я знаю Шейна с одиннадцати лет, видел, как он взрослел. Как стал из проблемного мальчика сильным молодым человеком. Как овладел игрой в шахматы на высоком уровне. Если у него была страсть к чему-то, если он это любил, это занимало все его внимание, и он добивался успехов. Он был замечательным. Его любили, по-настоящему любили все, кто его знал. Если вы говорили с его друзьями, вы уже знаете это.

– Вы его любили?

Агент Харрис громко выдохнул и сказал:

– Наконец-то.

Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на два монитора. На одном были видны только голова и плечи Роджера, другой давал более широкий обзор – видны были профили Алекса и Роджера, сидевших друг напротив друга по разные стороны стола.

Шеф Билли Рейнтри сидела за столом позади Харриса. Она бесстрастно смотрела на мониторы.

– Я был близок с Шейном. Я был близок со многими своими учениками, мальчиками и девочками. Если вы учитель, вы не можете не выделять некоторых детей. Вы наблюдаете, как они взрослеют, как становятся теми, кем вы их видели в мечтах. Это естественно, иначе вы бессердечный учитель. Вы вкладываете в них частичку себя, и вы впускаете их в свое сердце.

– Вы знали молодого человека по имени Байрон Пью?

Роджер наклонил голову и задумался.

– Байрон Пью…

– До того как вы переехали в Гранитную гавань, вы жили в Уэстбруке и преподавали в Университете штата Мэн в Ороно, верно?

– Да.

– Байрон Пью учился на вашем курсе. – Алекс заглянул в небольшой желтый блокнот, куда были записаны результаты исследований агента Харриса и Бюро. – БИО 205 – Полевое исследование естественной истории штата Мэн, Университет штата Мэн, Ороно, осенний семестр две тысячи второго года.

Роджер поднял брови.

– Это было давно. Может быть, вы и правы, но я его не помню. Какое отношение, помимо возможной связи с Шейном, он имеет ко мне?

– У вас с ним были близкие отношения?

Выражение лица Роджера резко изменилось.

– Я же сказал, что не помню его, ни как студента, ни как-то еще. В чем дело – в моем электуарии, с которым я был рад вам помочь, или в чем-то еще?

– У вас были отношения, романтические, сексуальные или иные, выходившие за пределы общения ученика и учителя, тренера по шахматам, с Шейном Картером?

Роджер впервые посмотрел на камеру на стене, обращенную к нему, вновь перевел взгляд на Алекса.

– А вот это уже оскорбление. Я требую адвоката.

41

– Средства, мотивы и возможности, – сказал спецагент Харрис.

– И какие же у него мотивы? – спросил Фрэнсис Дойл.

– Любовь, – ответил Харрис. – Один из самых распространенных мотивов убийства.

– Значит, он серийный романтик, мой клиент? – Дойл обвел Алекса и шефа Рейнтри внимательным взглядом. Они сидели в конференц-зале участка имени Уильяма П. Меррилла. – Дважды совершил убийство по причине любви?

Его клиент находился внизу, в камере предварительного заключения.

– Люди влюбляются не один раз в жизни, – заметил Харрис. – Он знал этих ребят, Байрона Пью и Шейна Картера, в разное время. Учил их обоих. Оба мертвы, один и тот же почерк.

– Вы серьезно? – Дойл сделал вид, что старается не рассмеяться. – Роджер Пристли много лет проработал учителем в Ороно, в Портленде, и здесь, в Гранитной гавани. За это время он обучил множество студентов. Тот факт, что он был знаком с этими двумя, – даже не совпадение, а статистическая вероятность.

– Но истории очень похожи, консультант, – заметил Харрис. – И способ, которым он расправился с обоими молодыми людьми, не может быть совпадением.

– Я знаю Роджера много лет. Он может сделать натуральное средство по собственному рецепту, не отдавая отчета, возможно, даже самому себе, что именно входит в его химический состав. Это страстный биолог-любитель, очень преданный своему делу. Специфическая личность. Но убийца, да еще и серийный? Быть того не может.

– Почему вы так говорите?

– Потому что я знаю Роджера много лет.

– Тогда вы в компании тех, кто жил по соседству с серийными убийцами годами и даже десятилетиями. Их жены, семьи, дети, друзья тоже были уверены, что хорошо их знают. Они говорили: да он был совершенно нормальным человеком, ничем не отличался от других, и мы бы в жизни не подумали, что он мог совершить такое. За долгие годы расследования и изучения насильственных преступлений в Бюро я хорошо усвоил один факт: никто никого не знает.

– Агент Харрис, я уважаю ваш профессиональный опыт. Я просто говорю вам, что, даже независимо от информации, известной мне о Роджере, я вижу, что ваши выводы основаны на косвенных совпадениях, и это наводит меня на мысль, что вы, возможно, хватаетесь за соломинку.

Провинциальный юрист – вот какое определение пришло в голову Алексу, когда он смотрел на Дойла. Это было глупое клише, да и что он вообще знал о провинции за пределами Гранитной гавани? Если уж на то пошло, Фрэнсис Дойл больше походил на Джардниса или Памблчука[245]245
  Герои романов Чарльза Диккенса «Холодный дом» и «Большие надежды» соответственно.


[Закрыть]. Чуть за сорок, не то чтобы потрепанный, даже по-своему ухоженный в духе тех самых персонажей Диккенса. Полосатый костюм, заношенный до блеска, может быть, когда-то сидел на нем свободно, но теперь чересчур обтягивал выдающийся живот и массивные бока. Слишком длинные волосы в стиле «Битлз», которые не шли ему ни в юности, ни уж тем более сейчас. Жидкая, тоже чересчур длинная бороденка. Проницательные маленькие глазки, кривая ухмылка.

Дойл – шеф Рейнтри внесла в анкету информацию о нем – занимался делом о тетином наследстве, после удачного разрешения которого Роджер и купил себе роскошный дом с его балками и столбами. В его биографии было и дело о защите убийцы – местного жителя, ловца лобстеров, который, не в силах больше заботиться о матери, страдавшей от болезни Альцгеймера, задушил ее подушкой. Приходящая медсестра сообщила о своих подозрениях. Дойл представлял интересы подсудимого и добился того, что наказание смягчили до одних только общественных работ.

– И тут, и там фигурируют жабы, – сказал Харрис. – И в организмах обеих жертв обнаружены следы ДМТ, что соответствует одному и тому же источнику, найденному в электуарии Роджера Пристли.

– Мы представим собственный лабораторный отчет, – сказал Дойл. – Вы говорите о случайно обнаруженном химическом веществе, общем для множества источников.

– Я говорю, – сказал агент Харрис, – о наличии многочисленных закономерностей, исключающих любую возможность совпадения.

Дойл посмотрел на Алекса.

– Тогда почему вы не арестуете его за убийство?

– На данный момент мы имеем дело с изготовлением и распространением вещества из списка один.

– Согласен. Он передал это вещество близкой подруге. – Дойл поднялся. – Все остальное – чушь, не имеющая отношения к делу. – Он посмотрел на шефа Рейнтри. – Да, шеф?

– Да, мистер Дойл.

Когда адвокат ушел, шеф Рейнтри повернулась к агенту Харрису.

– Вы считаете, что Роджер Пристли убил Шейна Картера?

– Да, считаю.

– А вы, детектив?

– Мы арестовали его за изготовление и хранение наркотического вещества и передачу его подруге. – Алекс повернулся к Харрису. – Вы же считаете, что он разрезает пополам объекты своей неразделенной любви и запихивает в них жаб. Никаких доказательств у вас нет. Мне кажется, эта версия несколько притянута за уши.

Агент Харрис смерил его вежливым взглядом.

– Сексуальная потребность, доминирование, навязчивая фиксация в сознании убийцы могут представляться как романтическая любовь. Роджер Пристли подходит под описание. Он одинок – ни супруги, ни партнера. У него много денег, много времени, много возможностей уединиться. У него есть большой дом с подвалом. Он держит жаб. Он знал обоих мальчиков. Я говорю только то, что вижу.

– Это не прямые улики, а косвенные. Обвинять его не в чем.

– Посмотрим. Судмедэксперты провели обыск его дома. Лаборатория будет искать связь между жабами, веществом, которое передала вам Изабель Дорр, и веществом, обнаруженным в организме Шейна. Одного ли они происхождения и все такое. Мы обязательно это выясним.

Харрис встал.

– Детектив, шеф Рейнтри, если что, я у себя в отеле работаю над отчетом.

Когда Харрис вышел из конференц-зала, Алекс посмотрел на Рейнтри.

– А вы что думаете, шеф?

Лицо Билли Рейнтри было непроницаемым.

– Как отметили вы, это не улика. Но это не очень хорошо характеризует Пристли. Согласны?

Алекс покачал головой.

– Я вижу одинокого человека, зацикленного, может быть даже одержимого. Но я не считаю, что это он. Возможно, убийство как-то связано с Поселением. Но не с Роджером.

– Интуиция писателя?

– Не особенно успешного.

– Может быть, он более успешен как детектив, – сказала Билли Рейнтри.

42

Предъявление обвинения было недолгим, но пугающе реальным. Фрэнсис Дойл отвез Роджера в здание суда округа Колдер в Фэрхейвене. Он посоветовал не признавать себя виновным в хранении и распространении контролируемого вещества.

– Признайте, что держали жаб, но возражайте против попыток обвинить вас в осознанном распространении вещества. Вы дали его подруге, а не продавали. Вам почти нечего предъявить. Мы пойдем на сделку. Ваша репутация безупречна, ваш характер – образцовый, вы ценный и уважаемый член общества. У вас есть свидетели, готовые подтвердить вашу репутацию. Я сам знаю вас много лет. Все в Поселении будут на вашей стороне.

– Почему вы так решили?

– Потому что они мне сказали. Изабель Дорр, Монте Гловер, Честер Коффи, Нэнси Килер, Джефф Блок, Конрады. Они все пообещали, что выскажутся в вашу пользу.

Роджер расплакался.

– Ничего страшного не случилось, Роджер. Вам просто назначат штраф и, возможно, общественные работы.

На коротком судебном заседании детектив Брангвен представил имеющиеся доказательства: лабораторный отчет, показывавший наличие буфотенина в содержимом голубой баночки, и тот факт, что Роджер держал в доме жаб. Дойл отвез его домой и хотел остаться, но Роджер убедил его, что с ним все будет в порядке.

– Звоните мне в любое время, Роджер, днем или ночью. Все уладится.

Адвокат пожал ему руку и ушел.

Роджер спустился в подвал. Полиция была в доме весь день. Всю его коллекцию собранных, высушенных и подготовленных материалов, большую часть его инструментов, посуды, баночек собрали и унесли. Часть из этого ему вернут обратно, пообещал Фрэнсис.

Забрали его жаб. Он несколько лет ловил их, создавал для них идеальные условия, ухаживал в соответствии с их потребностями, использовал их секреции экономно, с благодарностью. Знал их особенности – а они у них были! – каждую из них воспринимал как личность. «Что теперь с ними будет?» – спрашивал он, но никто не ответил. Он был уверен, что их уничтожат – или убьют и сохранят как улику.

Он мог бы заново собрать растения, пусть сейчас и был ноябрь. Он мог бы заказать часть из них в интернете. Он мог бы начать все сначала и даже поймать новых жаб. Но зачем?

Не было никаких сомнений – узнав, что он положил в свой электуарий, люди его возненавидят. В их сознании он навсегда будет связан со смертью Шейна и другого мальчика, Байрона Пью. Его будут ненавидеть. О нем будут шептаться. Люди – родители и дети – начнут от него шарахаться. Он станет пугалом.

Он выключил свет и поднялся наверх.

В доме стало темно, и свет он больше не включал. Теперь темнело рано. Сидя в большой комнате, он смотрел, как над морем сгущаются сумерки, очертания становятся все размытее и наконец сливаются в бесконечный брусок сланца под оловянным потолком облаков.

Его охватила тоска, ощущаемая почти физически. Он и раньше чувствовал, как его словно грызет изнутри маленький червячок, но тогда он мог переключиться на что-нибудь другое: заняться работой, погрузиться в свои занятия, пообщаться с кем-нибудь из актеров Поселения. Все это была социальная активность.

Он слышал об этом от матерей – с которыми он общался чаще, чем с отцами, – когда сталкивался с ними в супермаркете или кофейне, и они рассказывали ему, что Элис, или Джек, или Бритни, или Эверетт успешно учится в университете Мейна, или Бостонском университете, или – при наличии особых способностей – в колледже Колби, Бейтс или Боудин.

«Да! Укатила наша Элис! Вылетела из курятника! Ты представляешь? Восемнадцать! Не зря же говорят – как быстро летит время! Дни тянутся долго – бог ты мой! Иногда я не могу дождаться, когда же кончится день и зайдет солнце – но годы… ух-х-х!»

Больше всего страдали матери. Отцы много работали. Роджер обычно видел их, если вообще видел, только на школьных мероприятиях, на концертах, иногда на шахматных турнирах. Некоторые из них даже жили в других штатах. Некоторые вообще не участвовали в жизни своих детей. Матери, конечно, тоже работали: продавали недвижимость, преподавали йогу, вели бизнес, связанный с веб-дизайном, управляли местной пекарней, трудились доулами и лайф-коучами. Но в первую очередь они все же были матерями.

«Так случается со всеми, – закатывала глаза очередная Сара или Гретхен, ощущая избитость этого клише, – твои дети тебя бросают и – опа! – все кончено! Конечно, я и сама этого хотела, – натянуто смеялась она, – проект закончен и запущен! Но… теперь мое гнездо опустело, и я не могу в это поверить. У нее своя жизнь, и это здорово. – Сара или Гретхен касалась руки Роджера, и в ее смех неожиданно врывались истерические нотки. – Но теперь мне нужно понять – а где, собственно, моя? Типа – ха-ха – а я-то теперь кто?»

Роджер отвечал:

«Ну, теперь ты можешь отправиться в Париж, Сара, – вспоминая, как они обсуждали ее мечту провести там несколько месяцев, – можешь пройти кулинарные курсы, курсы сомелье, отправиться в круиз на барже по каналу. Можешь поехать в Испанию, Гретхен, пройти паломнический путь до Сантьяго-де-Компостела, о котором ты столько говорила».

«Верно! Теперь я могу все это сделать – может, и сделаю. Но ты был избавлен от всего этого, Роджер, – ты не знаешь, что пропустил».

Но он знал, и когда-то он был рад. Годами Роджер чувствовал самодовольное удовлетворение оттого, что его жизнь не измеряется развитием детей. Тяжелой работой, которую он наблюдал со стороны. Неустанными и по большей части неблагодарными усилиями. Маленькими победами, успехами в спорте, шахматными турнирами, свиданиями, выпускными, средними баллами, постепенной, а затем все более напряженной подготовкой к колледжу. Растущей тревогой, подавлявшей и родителей, и детей. Разочарованиями, серьезными, часто сокрушительными. Диагнозами, терапиями, риталином и золофтом, травкой и автокатастрофами, чем-то еще ужаснее. Думая обо всем этом, Роджер вздрагивал от облегчения.

Его дети приходили на его уроки год или два, а потом двигались дальше – время толкало их вперед, как перистальтика. Те, кто ходил к нему на шахматный кружок, оставались с ним дольше и становились ближе, как это бывает у преподавателей по музыке. С некоторыми у него складывалась дружба, совершенно не похожая на отношения учителя и ученика. Настоящая связь. Она длилась неделю за неделей, семестр за семестром, годами. Связь, выходившая далеко за пределы шахматных стратегий, азарта турниров. К кому-то из них – к Шейну, например, – он чувствовал то, что, наверное, чувствовал бы к сыновьям или дочерям. Его волновали события их жизни. Он говорил о них с их матерями. Он болел за них, возил их на турниры, кормил их, поддерживал их, разговаривал с ними, наблюдал, как они взрослеют.

Роджер знал, что ему выпала прекрасная возможность: видеть – испытывать – переживать – расцвет, видеть, как маленький ребенок становится личностью, воплощает свои и его надежды. Чувствовать, что силы вложены не напрасно – они вложены в связь, такую прекрасную связь между двумя людьми.

Да, это была любовь. Но она уходила.

Повзрослев, они больше не звонили ему. Они двигались дальше. Бросали его. Так легко.

Гнездо Роджера тоже опустело.

А потом убили Шейна. Роджер был, конечно, поражен. Выпотрошен до глубины души. Возможно, оттого, что в семье к Шейну относились равнодушно, Роджер особенно сочувствовал этому мальчику. Но дело было не только в семье. Красивый, милый, очаровательный юноша, такой полный жизни.

Да, Роджер любил его. И ему не с кем было разделить свое горе.

Постепенно, по мере того как шок утихал – нет, не утихал, но понемногу Роджер учился смиряться с этим фактом – его охватывало горе. Как можно пережить гибель такого юноши, как Шейн?

Он старался находить себе занятие. Сосредоточиться на своих бальзамах и панацеях.

Теперь обо всем этом расскажут. В «Вестнике Гранитной гавани», по радио, в новостях. Никакого больше Поселения, никакого аптекаря Боулза. Он уже видел, как на него будут смотреть все ребята, которых он знал годами, их матери, вообще все: как на психа, добавлявшего в свои лекарства жабий яд. Они увидят – они поверят, – что он всегда был таким. Ненормальным. Извращенцем.

Он уже слышал, как они шипят ему вслед: «Роджер… фу-у-у…»