Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 344 страниц)

28.

Свифт перешёл на блондинок, когда присоединился к Британской Колумбии. Сигареты «Мальборо», которые слегка обжигают горло и нежно благоухают носовыми пазухами, были именно тем, что ему было нужно, когда он стал гробовщиком, бродягой на задворках человеческой души. Ради бога, немного элегантности.

Но будьте осторожны: «Мальборо» – крепкая любовь. Каждая затяжка обжигает нёбо, и именно это делает их такими вкусными. Он закрывает глаза от удовольствия, сидя в своём «Рено 5», припаркованном на асфальтированной парковке IML. Он позволяет этому обжигающему вкусу впитаться, этому знакомому жжению, которое заставляет его чувствовать себя живее, сильнее – а это немаловажно после того, как он покинул дом мёртвых.

Сенлисс не сказал ему ничего конкретного, но это подтвердило его интуицию. Забудем об этих историях о шантаже и расправах. Мотивы хищника совсем другие… К тому же, Федерико заболел в начале года. Тогда играть роль шантажиста было уже не вариант. Зачем простофиле ждать пять месяцев, чтобы отомстить с помощью мачете?

Самая надёжная зацепка – это связь. Необходимо расследовать ближайшее окружение Федерико. Для этого у Свифта есть Манон, источник. Хайди знает убийцу, он в этом уверен, но она пока не знает. Ему предстоит расшифровать язык насилия. На девушку нужно оказать давление – и, подобно охотнику, ведущему свою ищейку, повести её по следу хищника.

Прокуренное помещение всё больше напоминает парную. Он открывает окно и всматривается в Сену, текущую перед ним, словно спокойное кровоизлияние. Посмотрим, посмотрим…

Нет смысла тратить всю свою энергию на бессмысленные размышления. 9:30. Никаких встреч в 36-м. Никаких обязательств. Он решает вздремнуть, прямо здесь и сейчас, в своей машине. Всё, что ему нужно сделать, – это перевернуть сиденье.

А затем он вставил кассету обратно в автомагнитолу: «Смятение будет моей эпитафией…»

Закрыв глаза, он слышит в своей душе голос Грега Лейка и думает о Хайди – маленькой воровке, озорной старшекласснице.

Надеюсь, она хорошо сдаст экзамен по философии…

29.

«Мыслима ли смерть?»

Каждый раз Хайди выбирает тему для эссе. Её призвание – приукрашивать, и ей это всегда удаётся. Она прекрасно понимает, что от неё ждут дословного воспроизведения мыслей великих мастеров, но, помимо того, что она не очень хорошо их знает, она предпочитает высказывать своё собственное мнение. В конце концов, в этом и заключается философия, не так ли?

Прежде всего, ей нужно избавиться от стресса перед экзаменами. Ни об исчезновении Федерико, ни о нависшей над ней угрозе не упоминается. Пока что она просто Хайди Беккер, 18-летняя старшеклассница аргентинского происхождения, которая должна заполнить стопку розовых документов, чтобы продемонстрировать, насколько хорошо она интегрировалась в новую страну.

Досадная деталь: она не в своей старой школе. Ей ничего не знакомо – ни столы, ни стулья, и уж тем более лица вокруг. Лафонтен – не летний дворец, но Карно, с его зданиями в стиле Эйфеля и дорожками вдоль фасадов, – практически тюрьма. И подумать только, она только что вышла из камер парижского полицейского управления… Фокус.

Итак, «Мыслима ли смерть?» Она уже исписала немало страниц. В одной руке пишущая машинка, в другой – ластик, чернила свободно текут по бумаге. Классический план. Да. Нет. Возможно. Здесь Хайди сразу почувствовала ловушку: её тезис будет не «да», а «нет». Очевидный момент: мы не можем думать о неизвестном, то есть о смерти. Тезис. Но у Хайди уже готов контраргумент: мы не можем прожить жизнь, игнорируя её конец. Вот почему человечество никогда не переставало верить, воображать и размышлять на эту тему. Мы ищем причину нашей кончины. Антитезис.

Например, она, видевшая столько исчезновений людей в Сан-Карлос-де-Барилоче, и изнасилованная своим дядей-эсэсовцем, не может представить себе жизнь без её тёмного отражения. Даже общественные бани напоминают ей морг. Комиссионные магазины, где она покупает одежду, пахнут саваном. А когда она просыпается утром, когда в Нантере ещё темно, ей кажется, будто она пересекает Стикс, который на самом деле является деловым районом Ла-Дефанс. Смерть повсюду. Загробная жизнь повсюду. А теперь ещё и Федерико… Она в конце концов поверит, что проклята, что жаждет смерти…

Она постоянно скребёт по цветной бумаге. По ходу дела она вставляет в текст личный опыт – казнённого диктатурой отца, за который всегда приходится платить. С одним лишь статусом политического беженца она гарантированно получит проходной балл.

Однако она пытается включить в повествование свои (ограниченные) познания в философии. Немного Эпикура. Немного Сартра. Немного Янкелевича. Все эти господа призваны поддержать размышления великого философа Хайди Беккер. И, наконец, её любимец Монтень, написавший знаменитый текст о необходимости смириться со смертью. Она согласна на все сто. Главное – это смазка, как сказал Федерико, но он говорил о содомской любви.

При этой мысли, какой бы тривиальной она ни была, на глаза навернулись слёзы. Боже мой, не сейчас! Сжимая в руках авторучку, она захлопнула дверь воспоминаниям и вернулась к своим розовым листкам. Она уже собиралась аккуратно переписать эссе…

Два часа спустя на бульваре Мальзерб ее окликает парень – она узнает его, он в школе Ла Фонтен, в классе А6, в музыкальном классе.

– У тебя все хорошо получилось?

– Неплохо, да.

«Правда?» – недоверчиво спросил другой.

«Да, я так думаю», – утверждает она, вспоминая восемь тщательно исписанных страниц, которые она сдала.

Разочарованный музыкант уходит, перекинув сумку через плечо.

– Я рад это слышать.

Она оборачивается и не верит своим глазам: коп всё ещё там. Всё такой же милый, как и прежде, но всё более грязный и морщинистый. Не так уж и плохо, это отвлекает её от симпатичных парней из Клод-Бернара.

– Что ты здесь делаешь?

– Я пришёл посмотреть, как у тебя дела.

– Что-либо.

– В любом случае, вы кажетесь довольными.

– Не предложите ли вы мне сигарету?

Ещё одна глупость: она не курит. Или курит редко. Он кладёт ей в рот «Мальборо», словно розу в бокал для шампанского, – так она говорит себе и ругает себя за такие банальные идеи. Зажигалка. Пламя. Солнце. В качестве бонуса Свифт дарит ей свою самую очаровательную улыбку – есть семейное сходство с его пушистой прядью волос, чем-то рассеянным, лёгким, развевающимся на ветру и ловящим свет.

– Я приглашаю вас на обед.

30.

Ресторанчик «Brasserie La Lorraine» с его ярко-красными шторами и медной посудой, начищенной до блеска, словно бабушкины кастрюли и сковородки, её не впечатляет. Она, несомненно, бывала в более элегантных ресторанах, чем «Swift», в компании Федерико и его любовниц.

Но все же, глядя на безупречную скатерть, напоминающую ей о торжественном причастии, она признает усилия полицейского: он пытается позаботиться о ней.

– Что именно мы здесь делаем?

Свифт хватает карту.

– Давайте пообедаем.

– Ты уверен, что тебе больше нечем заняться?

Полицейский опускает меню и смотрит на нее бархатными глазами.

– Я хочу, чтобы мы поговорили еще немного, наедине.

– Я уже рассказал вам все, что знаю.

– Конечно, нет.

– Ах, да?

– Я убежден, что Федерико хорошо знал своего убийцу, и вы тоже его знаете.

– Мне?

Эта мысль пробрала его до костей. Смерть, снова и снова.

– Он там, среди твоих друзей, твоих связей в гей-сообществе. В нём пробудилось что-то ужасное. Он нанёс удар, и если это был Федерико, это не совпадение.

– Но о ком именно вы думаете?

– Парню с кольцом.

– Я же сказал, его не существует.

– Кольцо существовало, но по той или иной причине оно исчезло.

Прими это в лицо.Она мыла Федерико каждый день, но раньше не замечала этой детали. Сила привычки…

– Кто тебе это сказал?

– Судебный патологоанатом.

Хайди пытается собраться с мыслями. Могла ли у Федерико быть тайная любовница? На самом деле, всё возможно.

– Вам придется признать, что Федерико не все вам рассказал.

– И что потом?

– Вспомните каждую деталь в своих воспоминаниях. Этот парень точно есть в ваших воспоминаниях.

– Вам просто нужно пойти и поискать у Федерико.

– Мой заместитель уже это сделал, и ничего не нашел.

– Понимаете.

«Я вообще ничего не вижу. Этот мужчина, по какой-то непонятной мне причине, был табу. Я не ожидала, что он оставит свою фотографию у изножья кровати, но всё равно нас с ним ничто не связывает. Проблема в том, что у нас нет и дневника. Я не собираюсь тратить время на допросы всех потенциальных любовников Федерико».

– ТАК?

Мальчик подходит, чтобы принять заказ.

«Стейк из ребрышек», – заявляет она, даже не взглянув в меню.

– Это на двоих, мисс.

Она поднимает подбородок.

Поделимся?

– Мы делимся.

Напиток? Свифт утверждает, что не пьёт. Она настроена скептически. Газированная вода вполне подойдёт. Официант исчезает.

«Не торопитесь, – настаивал полицейский. – Подумай об этом…»

Какой в этом смысл? С Федерико они, должно быть, встречали тысячи людей, большинство из которых были геями. Как они вообще могли кого-то запомнить?

Приносят говяжьи рёбрышки, окровавленные. Вид этого красного мяса в лучах солнца, проникающих сквозь эркеры, напоминает ей о родине. Не само мясо (хотя она ела его каждый день в детстве), а скорее исходящая от него первозданная, дикая, первобытная энергия.

Эта энергия принадлежит его стране.

Минут пять она поглощала мясо, не произнося ни слова и не обращая ни малейшего внимания на своего полицейского, который ковырялся в её тарелке. По правде говоря, она давно не ела ничего подобного. В последнее время еда была довольно постной и такой скудной.

«Расскажи мне о себе», – неожиданно приказал он.

«Ого», – ответила она, поднимая столовые приборы, – «вы что, психиатр?»

– Как вам живется в Париже?

– Вы уже провели свое маленькое расследование, не так ли?

– Мой основной источник – Сегюр.

– Сегюр меня не знает.

– Итак, я вас слушаю.

Она отрезает ещё кусочек. Он капает, брызгает, хлещет ей на тарелку. Эта бойня наполняет её радостью.

«Вы когда-нибудь были в Аргентине?» – спрашивает она с набитым ртом.

– Нет.

– Уже больше века там селятся немцы. Они обнаружили те же пейзажи, что и в Баварии или Шварцвальде. Как будто я жил в Германии, но верхом.

– Вы хороший наездник?

– Спросите ребенка из Альп, хороший ли он лыжник.

– Но потом была диктатура.

– Да, только наш регион был далёк от всего этого.

– Но вы с мамой уехали…

– Ребята из Proceso de Reorganizaci?n Nacional, так мы называем нашу военную хунту, приехали шпионить за Барилоче, расследуя доносы.

– Были ли аресты?

– Вернее, исчезновения. Среди них был и мой отец.

Тишина. Она любит производить впечатление такими заявлениями.

Давайте добавим еще один слой:

– Я рад, что французы беспокоятся о децентрализации и налогах на имущество, но в Аргентине мы страдаем от диктатуры, которая убивает каждое утро.

– Вы забываете улицу Марбеф.

– На улице Марбёф один погибший и около шестидесяти раненых. В Аргентине после прихода генералов число политических смертей исчисляется десятками тысяч. Там другая атмосфера, поверьте.

– Вы сейчас находитесь на войне, не так ли?

«Нам плевать на войну. Англичане устроят нам хорошую взбучку, и поделом. Проблема внутренняя: генералы должны отказаться от власти!»

Свифт грызёт мясо кончиком вилки, притворяясь, что ест. Неудивительно, что он такой худой.

Очевидно, геополитика – не её специальность. Хайди предпочитает вернуться к тому, что её действительно интересует: столице и геям.

«В Париже, – говорит она, – я нашла свое счастье».

– Действительно ?

– Скажем так, последние несколько лет были праздничными.

– Но об этих историях с шантажом вы ни о чем не жалеете?

– Шантаж педиков так же стар, как и содомия, но это правда, мы сделали плохой выбор.

– Вместо.

– Вы не поняли, я имею в виду, что мы выбрали краткосрочную перспективу.

– То есть?

– Гей-клубы позволили нам познакомиться с людьми, с которыми мы бы иначе никогда не встретились. Нам следовало сохранить эти знакомства на потом, после окончания учёбы. Вместо этого мы попытались сразу же воспользоваться ими. Большая ошибка.

– Так что это вопрос стратегии, а не морали.

Она не отвечает. Говорить о морали с полицейским – всё равно что обсуждать Святого Духа со священником. Тупик.

Она предпочитает перекусить картошкой фри – вегетарианский перерыв.

– Как вы думаете, Федерико смог бы найти работу благодаря своим любовникам?

– Покойся с миром, мой Федерико был не совсем гением. Ребята никогда не воспринимали его всерьёз. Считали его педиком, и точка.

– А ты?

– У меня есть мозг.

– Я в этом не сомневаюсь.

«Теперь, – заговорщически продолжала она, – всё это позади. Федерико мёртв, и эта болезнь…»

Свифт ставит локти на стол и имитирует его интонацию:

– Что вы думаете об этом раке?

– Для остальных я не знаю, но для Федерико это было божьим наказанием.

– Вы шутите?

– Вовсе нет. Я католик. Меня воспитывали в строгой дисциплине: месса каждое воскресенье и молитвы каждое утро. Бог нас поразил. Мы согрешили и должны заплатить.

– Но… вы ведь не о гомосексуализме говорите?

– Конечно, нет. Я говорю о наших тёмных делишках.

– А ты? Что тебя ждёт?

– Может быть, это одно и то же, я не знаю.

– Рак?

– Скорее убийца.

– Ты ошибаешься. Его не интересуют молодые девушки.

«Согласна», – подтвердила она, взмахнув волосами. «Убийце плевать на такую ??маленькую шлюху, как я. Он охотник на педиков».

Свифт опускает взгляд на тарелку Хайди. Она прослеживает её взгляд: стыдно ей, фарфор безупречен, словно его вылизала собака.

– Хочешь десерт?

– Почему бы и нет? Я видел, что у них есть профитроли.

– Философия заставляет думать.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– Что я думаю?

– У меня странный способ скорбеть.

– Это ваше дело. За десять лет работы в полиции я видел всякое.

Она наклоняется к нему, он делает то же самое. Их лица всего в нескольких дюймах друг от друга. Не хватает только деревянной решётки для настоящей исповеди…

– Мне 18 лет, и я сам прошел через немало испытаний… У каждого свой способ делать что-то.

– Именно это я и сказал. Расскажи мне о Федерико.

– Это ваш метод? Зигзагообразные допросы?

– Это принесло плоды.

«Очень хорошо», – сказала она, отступая. «Он был моим братом, моей второй половинкой, моим близнецом. Не знаю, переживу ли я его исчезновение. Не доверяйте моему аппетиту».

Свифт улыбнулся. Это не было равнодушием или даже отстранённостью. Напротив, между ними было какое-то соучастие. Она была в этом уверена: он тоже познал бедствия, унижения, мысли о самоубийстве. Мы на одной волне, mi querido…

– Его родители только что приехали в Париж.

Хайди почувствовала, что бледнеет. Как им удалось так быстро прибежать?

«Это совпадение», – ответил Свифт, словно прочитав её мысли. «Их поездка была запланирована».

Наконец Хайди отказывается от профитролей. После этого приступа обжорства реальность даёт о себе знать. Тошнота, или, может быть, наоборот, её просто тошнит. И всё это лишь для того, чтобы не расплакаться.

– Ты все еще хочешь кофе?

– Да.

Она боится встречи с родителями Федерико. Что она может им сказать? Она была соучастницей падения их сына: извращенная сексуальность, преступная деятельность, смертельная болезнь и сомнительные сообщники (включая убийцу)…

– Не уходи. Теперь ты под моей защитой.

Она поднимает взгляд. Ей кажется, что она наблюдает за ним через окно, залитое дождём – его слёзами.

– Что ?

– Ты довольно неприятная девушка, но я решил о тебе позаботиться.

– Мне в жизни не нужен коп.

– Сегодня утром вы сказали мне обратное.

Приносят кофе. Она бросается к своей чашке и осушает её залпом. Жжение оглушает её, даже заглушая крик. Она всё ещё думает о Федерико: похороны или кремация? Мы пришли из ничего и уйдём из ничего…

– Когда начинается защита?

– Сейчас. Он встаёт и добавляет: «Я провожу тебя домой».

Снаружи площадь Терн напоминает гигантские солнечные часы, а авеню Ваграм – гномоном. Белый жар успокаивает её. Всё растворяется в крошечных пузырьках, словно Эффералган: её гнев, её горести, её неуверенность.

Садясь в красный R5, она спросила:

– Вы всегда проводите свои расследования таким образом?

– Каким образом?

– Общаясь с девчонками.

31.

Это у нее дома.

Несколько круглых башен пастельных тонов возвышаются вдоль кольцевого бульвара, словно ракетная батарея в заливе Свиней. Они, на самом деле, довольно красивы, с их нарисованными облаками и окнами в форме глаз – или капель дождя, в зависимости от ракурса. Эти произведения искусства, спроектированные Эмилем Айо, словно выросли из земли и плавно сливаются с небом. И всё это за копейки. Их особенность в том, что они построены из дешёвых материалов и предлагают жильё ещё более дешёвым жильцам.

Однажды Хайди увидела Шарлотту Айо, жену архитектора, на светском вечере под руку с Ивом Сен-Лораном. Она подумала, что это галлюцинация – ей казалось невозможным, чтобы между её роскошной жизнью и бедной муниципальной квартиркой могла быть какая-либо связь.

Подойди ближе. У подножия его башни вы увидите дюны из брусчатки и гигантского удава с чешуёй, сделанной из мозаики из стеклянной пасты. Клянусь.

«Прошу прощения», – пробормотала она, когда они прибыли на авеню Пабло Пикассо.

– Что ?

– От всех этих страданий.

– Я думаю, это довольно хорошо.

– Я говорю о людях…

– Что с ними не так?

– Они бедны.

– В этом нет ничего постыдного.

– Конечно. Бедность – это провал.

Свифт разражается оскорбленным смехом.

– Что за чушь? Эти люди ничем не заслужили оказаться в такой ситуации.

– Они тоже ничего не сделали.

– В ваших глазах важен только успех?

– В любом случае, это не безобразие, как думают все эти левые придурки.

Его смех обостряется, превращаясь в нотку иронии.

– Значит, вы не социалист?

– Ни социалист, ни капиталист. Я просто бунтую против этого чисто французского взгляда на мир. Бедные не обязательно добрые, а богатые не всегда мерзавцы.

– Вы считаете, что все наоборот?

Нет. Социальный класс никогда не был мерилом нравственности, вот и всё. Я живу среди бедняков и хорошо их знаю. Они мочатся в мой почтовый ящик и натравливают на меня собак за то, что я играю на пианино. Нечего их похлопывать по спине.

Теперь Свифт едет медленно, вытянув шею над рулевым колесом, чтобы полюбоваться работами Эмиля Айо.

«Ты начинаешь мне нравиться, моя дорогая», – пробормотал он, не глядя на нее.

– Я не твоя возлюбленная и не хочу тебе угождать. Ты мне и так достаточно нравишься.

Он смотрит на нее с недоумением.

– Это комплимент?

– Отпустить.

Он останавливается перед пустым местом и паркуется.

– Что ты делаешь?

Он выключает зажигание настолько естественно, насколько это возможно.

– А ты меня к себе не приглашаешь?

– Честно говоря, я начинаю думать, что ты хочешь на меня напасть.

– Извините, что разочаровываю вас, но вместо этого я планирую обыскать вашу комнату.

– В честь чего?

– Я уверен, что вы также хранили украденные документы и деньги от ваших маленьких… занятий.

Он не ошибается, но она даже не знает, где всё это спрятано. А деньги… их давно нет.

– Предупреждаю, здесь моя мать.

– Я засвидетельствую ему свое почтение.

– Не нужно. Она тебя даже не заметит: весь день дремлет перед телевизором. Она больна?

– Зависимый. Все наши субсидии идут на это.

– Ты ничего для нее не делаешь?

– Я справляюсь сама, это уже довольно хорошо.

Они проходят через овальные ворота здания. В глубине души Хайди гордится этим уникальным местом с ярко-красными или зелёными входными дверями, яркими, как в книге Нодди, и стенами, покрытыми пятнами краски, словно потёками Поллока.

В лифте Свифт спрашивает:

– Но… квартиры тоже круглые?

– Да.

– Его должно быть непросто снабдить.

– Декорирование – это не совсем то, чем занимается моя мама…

Восьмой этаж – сколько раз она боялась, что её мать выпрыгнет из окна? Она открывает дверь, наконец-то не смутившись и потащив за собой этого полицейского.

– Привет, мама.

Большая круглая комната служит гостиной. Обстановка эклектична: стол в деревенском стиле стоит в углу, то есть в изогнутой нише, а два поролоновых матраса, разложенных в форме буквы Г, служат диваном напротив главного сокровища дома: небольшого цветного телевизора, установленного на табурете в форме барабана. Его мать спит перед экраном, расчерченным горизонтальными полосами.

«Я вас не знакомлю», – сказала она, поворачиваясь к Свифту.

Полицейский выглядит растерянным: эта полукруглая комната, эти окна, похожие на иллюминаторы или запятые, этот зелёный ковёр, похожий на траву (очень коротко подстриженный). И эта женщина, которая действительно выглядит неважно.

– Ты идёшь ко мне в комнату?

Не отвечая, полицейский подошёл к матери. Это была маленькая, очень бледная женщина с чёрными, словно вакса, волосами. Сегодня, в ярком солнечном свете, её измождённое лицо, скрытое под спутанными, как у ведьмы, локонами, отливало синевой.

Он опускается на колени и осматривает её, словно врач. Хайди внезапно чувствует прилив стыда: она только что заметила у изножья матраса набор для инъекций: шприц, зажигалку, жгут, маленькую ложечку…

В следующую секунду она понимает, что мы уже не в той точке.

Нисколько.

Свифт, который просунул руку матери под волосы, чтобы пощупать пульс, и два пальца положил на сонную артерию у основания шеи, повернулся к Хайди с извиняющейся улыбкой. Нет, не извиняющейся, почти заговорщической. Поистине странное выражение, словно далёкий дружеский знак, скользящий по поверхности моря чёрных чернил.

– Мне очень жаль, малышка, но… твоя мама умерла.