Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 161 (всего у книги 344 страниц)

Глава 11

Виноват во всем конечно же Краль. Его дурацкую телеграмму на глупом шпионском коде мог бы легко расшифровать любой студент-первокурсник.

Хартман был в бешенстве. Эта телеграмма поломала все его планы. У него на вторую половину дня была назначена встреча. И Хартман рассчитывал побыть до этого у себя в комнате, готовясь к операции. Но теперь все пошло кувырком.

От дома фрау Лаутендорф он направился на вокзал, где три недели назад оставил в камере хранения свой чемодан. Затем заглянул в мужской туалет, чтобы переодеться в костюм, который лежал в чемодане. И там же он извлек из скрытого под вторым дном потайного отделения чемодана новые документы и две гранаты, которые укрепил на специальных держателях, позволявших носить эти снаряды под рукавами на середине предплечья. Сокращая мускулы, он мог сделать так, чтобы гранаты падали ему в руки. Хартман сам изобрел эти держатели. Грозное оружие оставалось незамеченным даже при самом придирчивом взгляде, поскольку пиджак был специального кроя – с широкими рукавами с подкладкой из гладкого парашютного шелка, по которому смертоносные штуковины легко скользили вниз. Особой конструкции гранаты напоминали своей формой молотки, откуда и пошла служебная кличка Хартмана Молоток, или Хаммер.

Облачившись в пиджак, он упаковал свой старый костюм в чемодан и посмотрел на себя в зеркало, откуда глянул на него обычный, ничем не примечательный, немного полноватый мужчина в поношенном коричневом деловом костюме, таившем, однако, в своих рукавах орудия казни, к которой Хартман приговорил уже несколько человек.

В общем, мужчина был совсем неприметным, что в том деле, которым занимался Хартман, являлось одним из основных правил, без соблюдения которых нечего было и рассчитывать оставаться в живых.

Теперь, возвращаясь в Вену, Хартман имел при себе подлинные свои документы, старые же, на имя Бема, были сожжены, а пепел спущен в унитаз. Едва он закончил свои дела, как в туалет зашел полный человек с толстым носом. Учуяв запах гари, он подозрительно нюхал воздух, но ничего не сказал. Хартман улыбнулся ему и, пройдя в главный зал, поместил в ячейку камеры хранения чемодан, которому предстояло через месяц подпасть под категорию невостребованного багажа. Хартман старался не привлекать к себе чьего бы то ни было внимания. Он долго тренировался, чтобы ничем не выделяться из общей массы рядовых граждан рейха. Чтобы затеряться, раствориться в толпе. Бойцу тайного фронта следует всегда оставаться в тени.

Остаток дня не мог не показаться такому человеку, как Хартман, нескончаемо длинным и крайне тягостным. Нигде нельзя было спрятаться от пытливых глаз прохожих. Поскольку все здоровые мужчины, даже если они и не были на фронте, носили военную форму, горожане невольно выискивали в нем какой-нибудь физический изъян. В Клагенфурте прикрытием Хартману служило свидетельство о том, что у него туберкулез, в потсдамской же разведшколе его обучили профессии механика, что позволяло ему работать в мастерской. Но эти обыватели не знали всего этого, и в их глазах он был обычным симулянтом, а то и дезертиром. Поэтому-то и намеревался он провести остававшиеся до встречи часы в своей комнатушке. Но этот чертов Краль расстроил его планы.

Хартману очень хотелось бы избежать устремленных на него пытливых взглядов. И так было теперь всегда. Вот когда война кончится и люди узнают своих неизвестных героев, то и на его улице будет праздник. Его портреты появятся в иллюстрированных периодических изданиях. И все тогда полюбят его. Хартман рисовал в своем воображении, как он находится в красивом домике, расположенном где-то на вершине заснеженного пика, а к нему тянутся вереницей люди с просьбой дать им автограф.

Да он и сам уподобится покрытому снегом пику – белому и чистому, поскольку с честью выполнил свой долг. И будет надежно укрыт от любопытствующих взоров.

Хартман ходил с праздным видом по улицам Клагенфурта. Около кафе у ратуши задержался, чтобы отведать жирных сосисок у уличной стойки. Побродил по парку и торговым улицам, рассматривая витрины, на стеклах которых на случай воздушного налета были наклеены крест-накрест черные полосы бумаги.

Время тянулось удивительно медленно. И Хартман уже устал, когда подошел к месту, где была назначена встреча, – к мясной лавке на Филлахерштрассе. Прибыв туда на пятнадцать минут раньше, он спрятался в темном подъезде дома напротив, откуда смог бы наблюдать незаметно за всеми, кто входил в магазин. Вскоре появились и Фриланд – заводской механик, человек болезненного вида, завербовавший его, – с Дитрихом и Кулави, работавшими в механическом цехе. Зимрих был уже на месте, потому что ему-то и принадлежала эта лавка. Он являлся здесь главным, остальные же походили на спутники, вращавшиеся вокруг него, как планеты. Этот мясник, придерживавшийся марксистских взглядов, и организовывал аварии с «мессершмиттами».

У входа в лавку стоял плотный усатый малый в кепке – тот самый боевик Бобо, которого он сразу же узнал по описанию, данному ему Фриландом. Целых три недели понадобилось Хартману, чтобы попасть на эту встречу. Всего конспираторов было пятеро. Фриланд раскрыл ему эту тайну, когда Хартман втерся к нему в доверие, что оказалось делом не столь уж трудным. Хартман подстроил так, чтобы токарный станок, на котором работал Фриланд, пошел в разгон, а затем, подскочив к этому дураку, спас ему руку, за что тот проникся к нему чувством безграничной благодарности.

Собрать противников вместе, не дав никому из них ускользнуть, и затем уничтожить их всех – такова была та простая формула, которую усвоил Хартман в Бернау от того же сумасшедшего унтер-офицера Маркля.

После того случая со станком они с Фриландом посидели вечерок за стаканом вина, поверяя друг другу свои любовные истории и обсуждая различные политические догмы, и Хартман добился того, чего и хотел: Фриланд, слабое звено в цепи, попался на крючок и не замедлил пригласить своего нового приятеля – Бема, как знали Хартмана в Клагенфурте, – принять участие в деятельности местной подпольной организации.

Бобо, то и дело нервно поглядывая на карманные часы, ходил взад и вперед у входа в мясную лавку. «Пора!» – решил Хартман, убедившись, что подпольщики не выставили нигде наружной охраны. Ему не составит труда справиться с саботажниками. Главное – это пройти обыск, которому его подвергнет Бобо. Хартман ощущал возбуждение, как это всегда бывало с ним перед началом операции.

Выждав, когда этот верзила повернулся к нему спиной, Хартман выскользнул из подъезда и с видом человека, который торопится, боясь опоздать куда-то, направился к лавке. На лице у него была маска простоватого, добродушного обывателя – результат многочасовых упражнений у зеркала в школе Бернау. Умение придавать своему лицу нужное в данный момент выражение здесь, в Австрии, где люди привыкли судить о человеке по внешности, не углубляясь в особенности его поведения, являлось для Хартмана самым ценным из использовавшихся им видов оружия.

Бобо повернулся и, увидев незнакомца, распростер руки, закрывая вход в мясную лавку.

– Приятный вечер! – произнес Хартман пароль, который сообщил ему Фриланд.

– Но к утру может разразиться гроза, – ответил условной фразой Бобо.

Хартман подумал, какой иронией звучат эти слова. Ведь гроза разразится значительно раньше. Намного раньше!

– Гроза очищает воздух, – продолжил Хартман.

Бобо кивнул. Судя по его виду, с более сложным паролем ему бы не справиться. Черная кепка, натянутая на его массивный череп, выглядела так, будто в любой момент могла слететь. Хартман улыбался, выискивая у Бобо слабое место, которым он смог бы воспользоваться буквально через пару минут.

– Сюда, – пригласил Бобо.

Хартман прошел сперва в торговый зал, а затем – в длинный коридор, где отвратительно пахло бойней: то был запах крови и смерти. Бобо, мужчина крупный, шагал тяжело, словно страдал плоскостопием. Он не представлялся Хартману грозным противником, поскольку был из тех, кто думает, будто сами их габариты способны служить им надежной защитой, и даже в смертельной схватке не проявляет проворства, наивно полагая, что грубая сила важнее ловкости и смекалки. Длинные руки этого охранника безвольно свисали вниз, когда он шел. Но удар у него должен быть сильный, если только Бобо вложит в него весь вес своего тела. Однако Хартман знал: хотя этот малый и выше его на целых десять сантиметров, победить его все же можно.

Они остановились около массивной, ведущей в мясной склад металлической двери, подпертой железным брусом, упиравшимся в пол. Справа от нее висели на крюках толстые кожаные куртки с меховой подкладкой. Бобо взял себе одну из них – самую большую, а другую протянул Хартману.

– Не надо, – отказался тот. – У меня достаточно горячая кровь.

Бобо подозрительно покосился на него.

– Ну-ка, повернись: посмотрим, что там у тебя!

– У меня нет с собой ничего, как и велел мне Фриланд.

Бобо, покачав головой, приступил к обыску. Хартман с готовностью поднял руки вверх. Охранник охлопал его бока и ноги и, еще не поднимаясь с коленей, кивнул: все, мол, чисто. Хартман опустил руки. Первый ход выигран, подумал он.

Поднявшись, Бобо взялся за брус, чтобы открыть дверь, но потом, на секунду задумавшись, сказал неожиданно:

– Постой-ка!

Руки Бобо потянулись к предплечью Хартмана и, нащупав тесемки, на которых держались гранаты, сразу же остановились. Не проверив внутренней стороны предплечья, где были гранаты, он принял их за обычные круглые резинки для рубашки. Поскольку же оружия – ни пистолета, ни ножа, которые он искал, – обнаружено не было, его вполне удовлетворили результаты обыска.

– Такова уж моя работа, – пояснил Бобо. – Надеюсь, ты не в обиде на меня?

Хартман улыбнулся своей заученной в Бернау улыбкой.

– Каждый из нас делает свое дело. Лучше проверить все тщательнейшим образом, чем сожалеть потом о том, что пренебрег мерами безопасности.

– Ты уверен, что тебе не понадобится куртка? Там ведь чертовски холодно.

– Возможно, в следующий раз я прихвачу с собой что-нибудь, – ответил Хартман. – Я не люблю надевать чужую одежду.

Гора мяса усмехнулась.

– Понимаю, что вы имеете в виду. Никогда нельзя знать ничего определенного о других парнях. Я хочу сказать, а вдруг у кого-то из них какая-нибудь болезнь, не так ли? По-моему, здесь идеальное место для встреч. Зимрих говорит, что тут можно совершенно безопасно говорить о чем угодно: никто не услышит, кроме мясных туш.

Бобо засмеялся. В уголках его рта появилась слюна. Брызги ее попали на щеку Хартмана. Тот отпрянул резко назад, будто подвергся внезапному нападению. Стремительное движение его тела передалось и его левой руке. И этого оказалось достаточно, чтобы граната соскочила с подвязки.

Хартман, едва успев подхватить выпавший из рукава снаряд, быстро убрал руку за спину, чтобы Бобо ничего не заметил. Подвесить снова гранату на прежнее место было нельзя, и Хартману оставалось лишь надеяться, что, втянув руку в рукав, он сумеет все же скрыть оружие. Однако он не смог бы уже пользоваться рукой, в которой лежал снаряд.

«Спокойно, спокойно, Хартман! – говорил он себе. – Ты и одной правой рукой справишься с этим увальнем Бобо».

Открыв дверь, Бобо отступил в сторону, пропуская своего спутника вперед. Это не входило в планы Хартмана: теперь ему не удастся ударить противника в спину, на что он рассчитывал. Сбить бы его с ног, швырнуть гранаты – и конец всему! Но охранник поломал его план. И что же дальше? Отложить осуществление своего замысла до другого раза? Когда представится благоприятная возможность? В обычных условиях он мог бы использовать эту встречу для укрепления своих позиций, чтобы по-настоящему войти к ним в доверие, а саму операцию перенести на потом. Но телеграмма Краля и смерть фрау Лаутендорф все поломали. Его прикрытие рухнуло. Так что сегодня или никогда.

Он, снова изобразив улыбку, вошел в складское помещение. Белые стены освещались голой электрической лампочкой, вокруг на крюках висели розовые говяжьи и свиные туши. Четверо саботажников, членов подпольной группы, стояли в таких же кожаных куртках, какую предлагал ему Бобо. Хартман кивнул Фриланду и его товарищам, с которыми был знаком по работе на заводе. Бобо закрыл за собой дверь, издавшую глухой скрежет, словно она вела в древнюю гробницу.

Зимрих также кивком поприветствовал Хартмана.

– Вы очень хорошо сделали, что пришли, герр Бем, – произнес руководитель группы. – Фриланд сказал, что вы готовы помочь нам. Решили присоединиться к нашей группе.

От Хартмана не укрылось, что Зимрих приглядывается к нему с подозрением. Его улыбка не оказала на подпольщика желаемого действия, понял лейтенант. Этот наверняка исключительно осторожный человек был бы не прочь пристроить и его, Хартмана, тушу рядом с другими, висящими здесь. В общем, ждать более нельзя, надо было на что-то решаться.

– А что, разве вам не предлагали взять куртку? – спросил Зимрих, посмотрев осуждающе на Бобо.

– Он не захотел взять ее, хозяин, – заметил тот в свое оправдание.

– Но здесь холодно, герр Бем. Вы даже спрятали руки в рукава…

И тут Хартман принял решение, поскольку ему стало окончательно ясно: сейчас или никогда. Зная, на каком расстоянии находится сзади от него Бобо, он сделал резкий шаг назад и наступил специально вделанным в его каблук металлическим шипом на подъем его ноги. А когда Бобо, взревев от боли, склонился к изувеченной ноге, Хартман, не отрывая взгляда от остальных, ударил его с силой локтем в переносицу. Послышался хруст сломанного хряща, и тут же – отчаянный вопль. Изо рта несчастного Бобо хлынула кровь.

Его соратники оцепенели на миг, столь неожиданным было для них то, чему они стали свидетелями. На это-то и рассчитывал Хартман. Когда Зимрих опомнился, первым из всех, то было, по мнению их противника, уже слишком поздно. Подвигав мускулами правой руки, Хартман освободил и вторую гранату, так что теперь оба снаряда были готовы к бою. Выдернув из гранат предохранительные чеки, он, зная, что через семь секунд произойдет взрыв, бросил их прямо в Зимриха, и они, отскочив от его груди, покатились по полу. Руководитель группы, замерев от ужаса, лишь молча взирал на них. Хартман, перешагнув через валявшегося у двери Бобо, устремился к выходу. И, уже в дверях, услышал голос Фриланда:

– Что?.. Что такое?

Он нескоро забудет и этот голос, и побелевшие лица подпольщиков. Удивленные, широко открытые, как у напуганных лошадей, глаза будут долго напоминать ему об этой, еще одной успешно проведенной им операции.

Зимрих рванулся к двери, но Хартман успел закрыть ее и подпереть железным брусом. Пронесшись сломя голову по коридору, он подскочил к выходу из магазина, где его и настиг ужасающий грохот от двух разорвавшихся гранат. Взрыв в замкнутом пространстве, как знал Хартман, должен был разнести на части и этих людей, и туши коров и свиней, висевшие там. Пожарным придется не один день разбирать куски мяса, если только таковые уцелеют, прежде чем можно будет опознать хоть кого-то из погибших. А к тому времени он уже будет далеко.

Хартман пересек улицу, направляясь к югу, на вокзал. Из окон соседних домов начали высовываться жители, чтобы посмотреть, что же случилось. Он оглянулся на миг, будто тоже был одним из этих любопытных зевак. Из лавки валил столб дыма, но огня не было видно. И все же, так или иначе, все мясо на этом складе, скорее всего, сгорит.

Внезапно средняя часть здания обрушилась, и улица тотчас заполнилась людьми, которые что-то кричали, размахивая беспорядочно руками.

Хартман, с выражением любопытства на лице, пробирался сквозь толпу. Сердце у него сильно билось. Находясь в возбужденном состоянии, он испытывал примерно такое же наслаждение, как и при оргазме.

Уже находясь на Ринге, откуда рукой подать до вокзала, Хартман услышал сирены пожарных машин. А затем мимо него промчался желтый пожарный автомобиль с раздвижной лестницей.

Глава 12

Пронзительный, исполненный ужаса крик поверг Фриду в оцепенение, и лишь мгновение спустя до нее дошло, что это орала она сама. Вопль вырвался у нее непроизвольно, когда ей на голову откуда-то из темноты свалилась огромная, отвратительная крыса и коснулась голым хвостом ее шеи. В лицо девушке пахнуло горячим смрадом, тонкие коготки вцепились в затылок. Радок, обернувшись резко на крик, выронил свечу. Они находились теперь в кромешной тьме. Мерзкая копошащаяся масса напирала на них.

– Кричите еще, черт возьми! – заорал он ей в лицо.

Но девушка не смогла этого сделать: ее голос, равно как и воля, были парализованы страхом. Радок, отбиваясь от крыс руками, задел нечаянно Фриду по лицу. И только тогда она снова издала вопль.

– Да кричите же вы! Кричите, пока я не зажгу свечу!

Обезумев от ужаса, Фрида пыталась сбросить с себя волосатых тварей, взбиравшихся по ее юбке, и при этом орала дурным голосом. Затем вцепилась в отчаянии в пальто Радо-ка. Тот стоял неподвижно, поскольку сейчас он был ее единственной опорой. Наконец ему удалось зажечь другую свечу. Крысы, напуганные пламенем, отступили в темноту, откуда теперь поблескивали выжидающе их красные глазки.

– Возьмите, – сказал Радок, протягивая девушке свечу.

Фрида моментально схватила ее. Видя, что девушка настолько обезволена, что не сможет идти, он поднял ее на руки и поспешил вперед по низкому тоннелю. Никто не носил ее на руках с тех пор, когда отец играл с ней, представляя, будто она – мешок картошки. Фрида, вспомнив о том времени, позволила себе обнять инспектора за шею. Странная вещь, но впервые за многие годы она почувствовала себя в безопасности.

– Ничего страшного, – шептал он ей, словно маленькой. – Все будет хорошо.

И она поверила: ей нужны были именно такие, простые слова. По щекам ее катились горячие слезы, а ведь после смерти отца Фрида не позволяла себе подобной роскоши. Даже когда забрали Вольфа. Что изменится в этой жизни, если ты будешь предаваться печали и плакать? Но сейчас, так долго сдерживаемые, слезы хлынули рекой. И она ощутила давно не испытываемое ею чувство облегчения. Стена отчуждения, возведенная Фридой между собой и миром, рухнула.

Казалось, прошла вечность, полная блаженства, прежде чем он опустил ее на ноги.

– Ну вот и все, – произнес Радок. – Они убежали. Теперь нам нечего бояться.

Он говорил в точности как ее отец. И даже слова были примерно те же. Мужчины совершенно не понимают, что значат слезы для женщин. Спешат успокоить их, вместо того чтобы дать им выплакаться. Мужчинам невдомек, насколько становится легче после того, как отревешься: они боятся слез, как огня. И все же Фриде было приятно сознавать, что он пытается утешить ее, приободрить. И его заботу о себе она воспринимала как подарок.

– Спасибо, мне уже лучше, – сказала Фрида.

– Скоро мы выберемся отсюда.

– Вы уверены? – Фрида не имела ни малейшего представления о том, где они находились.

– Да. Теперь я знаю дорогу, – заверил Радок девушку, и она услышала, как он засмеялся.

Фрида была готова идти за ним куда угодно. Пропали все страхи, исчезли сомнения: рядом был человек, которому можно довериться.

Внезапно Радок остановился. Пламя свечи, казалось, стало больше, освещая уже не низкий сводчатый тоннель, а некое подобие пещеры, пол которой был уставлен деревянными топчанами и завален ржавыми железными листами.

– Я вспомнил это место. Слава богу, они не забетонировали вход сюда.

Она не сразу поняла причину его радости, но, присмотревшись, обнаружила справа от себя отверстие, похожее на кроличью нору. Этот узкий лаз вел к выходу из подземелья.

– Я не полезу туда! – вырвалось у нее.

– Почему? Еще немного, и мы на воле.

– У меня клаустрофобия – боязнь замкнутого пространства.

– Выходит, вы предпочитаете оставаться здесь, не так ли?

– Вам не понять меня! – Она вся дрожала от необъяснимого ужаса.

– Зато я понимаю, что у вас нет выбора, – ответил Радок.

В его голосе послышались жесткие нотки – совсем как у Вольфа, когда тому надоедали ее страхи. Однако Радок тут же смягчил свой тон.

– Все будет хорошо, – повторил он ту же фразу и потрепал ее по щеке. – На самом деле. Пожалуйста, поверьте мне. Я не допущу, чтобы с вами произошло что-то плохое.

Она сдалась, целиком положившись на него. Видя это, он легонько подтолкнул ее вперед.

– Вы полезете первой. А я уже следом за вами. И ничего не бойтесь.

Фрида, опустившись на четвереньки, двинулась в темную нору. Но потом заколебалась вдруг. Радок ободряюще похлопал ее по лодыжке. Никаких слов, лишь прикосновение теплой руки, и она и впрямь поверила, что все будет хорошо. В глазах по-прежнему стояли слезы, но теперь уже слезы радости. Радости оттого, что ее прежняя жизнь канула в прошлое. Она как бы рождалась заново. Она знала, что должна во что бы то ни стало пробираться по этому лазу к выходу из пещеры и что прикосновение Радока к ее ноге вселяет в нее чувство безопасности.

Как оказалось, лаз вел еще в одну, столь же большую, как и предыдущая, пещеру, где Фрида снова смогла выпрямиться во весь рост. Откуда-то на нее повеяло свежим воздухом. Когда из лаза вылез и инспектор, она склонилась к нему, и он, обняв девушку, коснулся губами ее волос.

Подведя Фриду к металлической лестнице, упиравшейся в потолок пещеры, Радок поднялся наверх и отодвинул в сторону крышку люка. Сверху хлынул чудный, холодный воздух.

Фрида тоже полезла по лестнице. И вот наконец они оба вновь оказались в привычном им мире, где так прекрасно пахли улицы выхлопными газами и тающим снегом: весна в этом году явно запоздала. Инспектор привлек Фриду к себе, но затем отстранил ее на расстояние вытянутых рук и заглянул ей в глаза, желая увидеть в них то, что и так было ясно ему.

– У меня есть квартира, – сказала она.

– Туда нельзя: они могли выйти на вас.

– Я имею в виду не ту, где прописана, – объяснила Фрида. – У меня есть еще одно, тайное, прибежище. Зарегистрировано оно на чужое имя. Я снимаю эту квартиру на тот случай, если мне захочется вдруг побыть в уединении. Пойдемте туда. Хорошо?

В этот момент появилось такси. Радок, подняв руку, остановил машину. «С ним всегда везет», – подумалось девушке.

Когда такси подкатило к зданию, которое указала Фрида, Радок полез за бумажником. Во внутреннем кармане пальто лежала последняя свеча, в наплечной кобуре, как и положено, покоилось оружие. Имелась также пачка продовольственных талонов, которые он извлек зачем-то наружу, но бумажника не было. Убегая из дому, он подумал обо всем, кроме денег. И сейчас у него – ни пфеннига. Фрида, поняв, в чем дело, порылась в сумочке и достала банкнот. Чаевые, перепавшие водителю, были не столь малы или велики, чтобы заострить его внимание. Радок подумал, сознательно ли она поступила так, или это вышло у нее случайно.

Уже выйдя из машины, он сообразил, что допустил глупейшую оплошность: таксистов опросить легче легкого. Тем более что машин в эти дни было не так уж и много. Любой новичок в полиции это прекрасно знал. Радок готов был снова сесть в такси, чтобы объехать на нем вокруг парка и вылезти где-нибудь в другом месте. Но это наверняка вызовет подозрения даже у такого водителя, как этот, выглядевшего явным кроманьонцем. И посему оставалось лишь надеяться, что у таксиста дырявая память.

Они постояли какое-то время, провожая взглядом красные задние фонари отправившегося в дальнейший путь таксомотора.

– Это в нескольких кварталах отсюда, – нарушила молчание Фрида. – Вы не возражаете, если мы пройдемся пешком?

Он улыбнулся ей в ответ. Вот так, она, выходит, лучше, чем он, знает, как действовать в подобной обстановке.

Радок предложил ей руку, и они пошли. Прямо как влюбленная парочка, вышедшая на вечернюю прогулку. У него, во всяком случае, была веская причина идти с девушкой под руку.

Пройдя квартал, они подошли к большому мрачному доходному дому – из тех, что так поспешно возводились в середине девятнадцатого века, чтобы принять рабочих, хлынувших в Вену. Здесь, на этой улице, не было ни деревьев, как в Хитцинге, ни красивых зданий в стиле барокко, как в Первом округе, где у Фриды была еще одна квартира.

Девушка вставила большой ключ в замочную скважину парадной двери.

– Здесь мы будем как у Христа за пазухой. Это мое скромное прибежище.

Из огромного вестибюля вели наверх множество лестниц – каждая в свою секцию здания. Им нужно было в секцию шесть. Радок машинально регистрировал все в памяти. Этот вестибюль и лестница под номером шесть как бы открывали ему путь в другой, незнакомый ему мир.

Они поднялись по лестнице на четвертый этаж. Вдыхая по дороге кислый запах варящейся капусты, Радок вспомнил ту квартиру, которую снимала его семья после того, как покинула гнездышко фон Траттенов в Хитцинге. От всего этого он и ушел, поступив на службу в полицию. Лестничное освещение было отрегулировано таким образом, что лампы включались лишь на короткий промежуток времени, достаточный только для того, чтобы подняться с этажа на этаж, и поэтому на каждой площадке приходилось заново нажимать на красную кнопку выключателя. Из-за закрытых дверей одной квартиры звучало радио, в другой плакал ребенок, из третьей доносился мужской голос, громкий и сердитый, а в ответ ему – женский, с успокаивающими интонациями. Все это – жизнь.

Квартира номер сорок три. Дверь покрашена в зеленый цвет, как в комнатах, сдаваемых студентам. Прихожая завешана дешевыми репродукциями: «Церковь в Арле» Ван Гога, «Ночной дозор» Рембрандта. В гостиной красовались афиши концертов в Мюзикферайне и Концертхаузе и выступлений Фриды в Граце и Берне во время ее прошлогодних гастролей. Радок обратил внимание на то, что в Берне состоялся ее сольный концерт.

Пока Фрида задергивала шторы в гостиной, Радок обозревал помещение. Небольшая комната, сосновый стол, два стула, таких же, как в кафе, дешевая просиженная софа у стены. И запах нежилой квартиры. Сквозь дверь в спальню видна большая кровать. А где же кухня? Может быть, за этими закрытыми стеклянными дверями? Ванная внизу, на первом этаже. Одна на всех. Каждому разрешается мыться там только раз в неделю. Совсем как в семейной «обители» Ра-доков в Десятом округе Вены.

Когда она повернулась к нему, стоя у занавешенного окна, раскрасневшаяся и встревоженная, Радок вдруг понял, что пропал. Что он по-прежнему беззащитен перед старой болью, ставшей как бы частью его самого. А он-то считал, что с терзаниями, вызванными уходом из его жизни Хельги, уже покончено. Он не хотел начинать все сначала. И в частности, с этой женщиной. Но что толку? Можно сколько угодно упорствовать в своих намерениях, отрицая очевидные факты, но то, что в тебе заложено, все равно прорвется наружу. И сегодняшние скитания по катакомбам – только лишнее тому подтверждение. В общем, от себя не убежишь. Так уж получилось, и назад не повернешь.

– Вот как все вышло, – произнес Радок.

– Да, – кивнула она. – Ну а теперь самое время взглянуть на те документы.

Сказано слишком спокойно, отметил он. Словно она – Снежная королева. Но он знал, что должен довериться ей: другого выхода не было, да и времени на раздумья – тоже. Не говоря ни слова, он вытащил конверт из-за пояса и протянул ей. Фрида, не снимая пальто, взяла документы и села на софу. Бумаги высыпались ей на колени – точно так же, как утром на стол в банке. Она начала просматривать их, как и он тогда, с текстового материала, оставив фотографии на потом. В квартире воцарилась тишина. Затем раздался удивленный возглас. Глубоко вздохнув, девушка пробормотала что-то невнятно и снова вздохнула. Послышался шелест бумаги.

– Это гораздо хуже, чем мы думали, – проговорила наконец Фрида.

– Дела и впрямь обстоят крайне плохо, – согласился Ра-док.

– Они начинают вывозить евреев двадцать шестого этого месяца. Так что в нашем распоряжении всего шестнадцать дней.

– Девять, – поправил ее Радок. – Если исходить из расчетов генерала, приведенных в его письме. А я думаю, что они верны.

Фрида кивнула в знак согласия, убрала документы в конверт и, печально покачав головой, вернула их ему. Радоку не хотелось сейчас говорить о делах, чтобы не нарушать той неуловимой хрупкой близости, которая сложилась между ними после побега.

Очевидно, Фрида чувствовала то же самое.

– Вот как все вышло, – повторила она его слова, глядя ему в лицо твердо и выжидающе.

«Да, так уж получилось, что мы здесь вдвоем, – подумал Радок. – И нечего пытаться уйти от этого».

– Девять дней, – произнес он, стараясь рассуждать спокойно и здраво, но унять охватывающего его при взгляде на нее волнения ему так и не удалось.

Фрида задрожала от его слов, как при ознобе.

– Вам холодно? – Радок снял с себя пальто и, наклонившись над старой софой, укрыл им девушку.

– Нет, это другое, – промолвила Фрида, дрожа уже под двумя пальто.

А потом заплакала. Ее подбородок дергался, как у ребенка. Радок видел, что она пытается справиться с собой, но у нее не получается. Редкая женщина смогла бы вынести то, что пришлось пережить Фриде за минувшие сутки. Она рыдала отчаянно и безутешно. Радок сидел беспомощно возле нее и только похлопывал ее по руке. Он достойнейшим образом вел себя в наиопаснейших ситуациях: сумел выбраться с Фридой из катакомб, опередив гестаповцев лишь на шаг, принял на себя пулю, предназначавшуюся Хинкле, его товарищу, и даже стоял лицом к лицу со своим прошлым. Но при виде плачущих женщины или ребенка он попросту терялся.

Фрида, все еще всхлипывая, уткнулась ему в грудь. Он осторожно обнял ее за плечи.

– Идемте, – сказал Радок чуть погодя, поднимаясь с софы. – Надо хоть немного поспать. Утром всегда все видится в лучшем свете.

Фрида позволила отвести себя в спальню. Радок шел в темноте, держась за стену, пока не нащупал выключатель. Это была крохотная комнатенка, почти целиком заставленная большой кроватью, ночным столиком и сосновым гардеробом. Усадив Фриду на кровать, он снял с нее туфли, потом уложил ее и накрыл одеялом из гагачьего пуха. Она лежала на спине, запеленатая, словно египетская мумия, в одеяло и пальто. Плакать она перестала, но ее плечи все еще содрогались от сдерживаемых рыданий. Глаза были прикрыты от света.

Радок хотел сказать что-нибудь ободряющее, но не находил нужных слов. И потому лишь убирал молча с ее лица растрепавшиеся волосы. Казалось, это успокаивало ее больше, чем слова.

Случайно его взгляд упал на фотографию, лежавшую на столике. Снимок запечатлел двух совсем еще юных людей в тирольских кожаных шортах и рубашках в крупную клетку. Они щурились на яркое альпийское солнце, а позади них вздымались ввысь покрытые снегом горные вершины. Двое молодых, влюбленных людей считали, судя по их виду, что им принадлежит весь мир. Извечное заблуждение юности! Девушка, изображенная на фото, – это Фрида, загорелая, как доярка с гор. У юноши было то задумчивое выражение лица, которое ясно говорило, что его обладатель заставит других расплачиваться за свой идеализм.