Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 344 страниц)

Глава 23

Я отправился навестить Брамса Четвертого в его офисе на Отто-Гротеволынтрассе. Раньше она называлась Вильгельмштрассе. Часть ее, за Стеной, до сих пор так и осталась. Комплекс зданий, где был офис, тоже именовался по-новому. Прежде это был грандиозный квартал, занятый министерством авиации. Комплекс выстроил Герман Геринг для своих неуживчивых бюрократов. Немногие нацистские правительственные здания уцелели здесь, в центре города, во время битвы за Берлин.

В отделе по приему я заполнил бланк с указанием цели посещения, и меня провели наверх. Там я встретился лицом к лицу с тем, кого искал. С человеком, который, по словам Дики, вернулся из «забытого Богом маленького местечка в Тюрингенвальде». Сделал он это, чтобы вытащить меня из укрытия в узкой аллее позади музея Гете в Веймаре. Это произошло всего за несколько минут до того, как меня должны были арестовать. Такое забыть невозможно.

Бог весть в силу какой причины некий чиновник в лондонском Центре назвал шпионскую сеть именем Брамса. И вовсе не понятно, почему интересующий меня человек получил в этой сети порядковый номер четыре. Под этим номером он значился у нас уже несколько десятилетий, и, в силу этих причин, номер до сих пор служил ему именем. А по-настоящему: доктор Вальтер фон Мунте. Однако ввиду того, что он жил в пролетарском государстве, называвшемся Германская Демократическая Республика, ему пришлось отказаться от горделивой приставки «фон».

Мунте был высоким, мрачного вида человеком около шестидесяти лет: морщинистое лицо, очки в позолоченной оправе, копна слежавшихся седых волос. Он был крупным мужчиной, но выглядел болезненным. Старомодные манеры, опущенные плечи придавали ему подобострастный, совсем не современный вид. На нем был тщательно выглаженный черный костюм, однако изрядно поношенный. То же впечатление оставляли рубашка с твердым воротничком и черный галстук. Он потирал руки наподобие диккенсовского гробовщика.

– Бернд, – начал он. – Не могу поверить, что это ты… спустя столько лет!

– Мы в самом деле давно не виделись?

– Тогда ты даже не был женат. А теперь, говорят, у тебя двое детей. Или я неправильно понял?

– Ты понял все правильно, – сказал я.

Он стоял возле рабочего стола и смотрел на меня. Я подошел к окну. Рядом проходила Стена. Отсюда проглядывались развалины железнодорожного вокзала Анхальтер. Если бы я поднялся этажом выше, то, вероятно, увидел бы кафе Лейшнера. Я как бы невзначай потрогал распределительную коробку телефонной линии, прикрепленную к оконной раме. Потом взглянул вверх, на соединения проводов электросети.

Он догадался, что меня беспокоило.

– Микрофонов нет. Наш офис постоянно проверяют на наличие таких устройств.

И грустно улыбнулся.

Доктор Мунте выждал, пока я сяду на современной формы пластиковый стул, и вслед за мной опустился в свое кресло.

– Хочешь завязать с работой? – негромко спросил я.

– Времени в запасе у меня осталось мало, – сказал Мунте. Вид у него был спокойный и сосредоточенный.

– К чему такая спешка?

– Ты знаешь отчего, – ответил он. – Один из ваших сотрудников в Лондоне постоянно информирует КГБ. И рано или поздно…

– Но ты на особом счету, – заметил я. – К тебе индивидуальный подход, в отличие от других.

– У КГБ надежный источник информации, – сказал Мунте. – Это, должно быть, один из самых высокопоставленных чиновников в Лондоне.

– В Лондоне хотят, чтобы ты остался на прежнем месте, – настойчиво произнес я. – По меньшей мере года на два.

– Лондон похож на Оливера Твиста. Ему всегда хочется чего-то еще. Значит, ты явился из-за этого? Сказать мне, чтобы я остался?

– Это одна из причин, – признался я.

– Зря теряешь время, Бернд. Но все равно, я рад тебя видеть.

– Они будут настаивать.

– Настаивать? – Он задумался, возможно, над степенью вероятности того, что Лондон силой вынудит его остаться здесь. Одновременно он начал осторожно отрывать перфорированную кромку от блока почтовых марок. – Как они могут вынудить? Если я перестану посылать им информацию, что они могут сделать? Выдать меня? От этого пострадает вся секретная служба.

– Не может быть и речи, чтобы Лондон тебя выдал. И ты это знаешь.

– Ну а какие санкции в таком случае существуют? Как меня принудить?

Почтовые марки у него теперь выглядели очень аккуратно. Мунте принялся комкать полоску, оставшуюся от перфорированного края.

– Ты должен отказаться от мысли перебраться на Запад, – сказал я. – Мне кажется, ты настроен уехать именно туда.

– Этого хочется моей жене. Она мечтает побывать на могиле брата. Его убили во время войны в Тунисе. В детстве они очень дружили. Но если это невозможно, то что поделаешь…

Он развернул перфорированную полоску, потом разгладил ее ладонью.

– А ты мечтаешь повидаться со своим сыном в Сан-Паулу.

Он долго не отвечал, перебирая пальцами оторванную кромку. Казалось, он ни о чем не думал.

– Ты такой же въедливый, как всегда, Бернд. Я должен был догадаться, что ты проследишь, куда идут денежные переводы.

– Холдинговая компания в Люксембурге, она получает деньги из «Байерише Ферайнсбанк» в Мюнхене и переводит их в отделение «Банко Насьональ» в Сан-Паулу – не слишком надежное прикрытие, – заметил я. – Счет этой издательской компании не свидетельствует об активной деятельности и не может никого обмануть.

– Кому еще об этом известно?

Мунте снял латунную крышку с затейливого письменного прибора и заглянул в чернильницу, на дне чернел сухой осадок.

– Я никому об этом не сказал.

– Ценю это, Бернд.

– Ты спас меня в Веймаре, – напомнил я.

– Молод ты был. Нуждался в помощи. Буша они арестовали на следующий же день.

Он снова скатал в комок клейкую полоску и с завидной точностью метнул его в сухую чернильницу. Опустил латунную крышку.

– Это было так давно…

– Его адрес дал им я.

– Это мне известно.

– Кто знал, что бедняга снова вернется домой?

– Я бы поступил так же.

– Только не ты, Бернд. Ты сделан из более прочного материала.

– Поэтому именно меня послали сказать тебе, чтобы ты продолжал работу.

В ответ он даже не улыбнулся. Не поднимая головы, он спросил:

– Предположим, я помог бы тебе найти предателя в Лондоне.

Вот в чем дело… Вот в чем причина всех его сообщений о трудностях в работе. Я молчал. Доктор Мунте ничего не ведал о положении в лондонском Центре. Он знал только Сайлеса, тот был его другом и руководил его работой много лет назад. Да и Сайлес имел теперь весьма относительное касательство к нынешнему руководству делами лондонского Центра. Он-то наверняка не был предателем.

Мунте заговорил снова, продолжая нервно играть письменным прибором:

– Я не могу назвать его имя, но знаю способы и средства, чтобы установить личность. У меня доказательства, какие удовлетворят даже законный суд, если уж в Лондоне решили придерживаться формального курса.

Возможно, он имел в виду Джайлса Трента. Нужно было выяснить, не пытается ли Брамс Четвертый всучить мне то, что у меня уже есть.

– Как ты это сделаешь? Какие у тебя доказательства?

– Ты поможешь мне уехать?

– Одному?

– С женой. Вместе. Только вместе. Мы не можем разлучаться.

Теперь я был уверен, что он собирается рассказать про Джайлса Трента. Любопытно, удалось ли КГБ выяснить, что мы используем того в игре? Но чтобы согласиться помочь Мунте уехать, их данных было недостаточно.

Возможно, он догадался, какого рода мысли бродили у меня в голове.

– Я имею в виду некоего сотрудника, имеющего доступ в лондонский Центр информации, – сказал Мунте. Он наверняка ожидал увидеть мое удивление: не всякий даже краем уха слышал о существовании такого объекта. – Пропуск туда имеет код с пометкой «Автомат».

Я старался сохранять внешнее безразличие. Жестокая истина выявлялась неумолимо. Код с пометкой «Автомат» использовался лишь для узкого круга руководящего состава лондонского Центра. Через компьютерную сеть центра эти специально отобранные сотрудники получали автоматический выход – отсюда название «Автомат» – на банк данных Центрального разведывательного управления США. Если здесь, в Восточном Берлине, получили распечатку агентурных данных с пометкой «Автомат», значит, предательство было масштабным. Речь, таким образом, шла не о Джайлсе Тренте, но о более крупном агенте, который работал напрямую с оперативным отделом.

– Когда ты можешь представить доказательства?

– Сегодня вечером.

– А когда бы ты хотел уехать?

Такой поворот событий менял все. Если Брамс Четвертый способен помочь разоблачению хорошо замаскированного советского агента, Лондон наверняка захочет заполучить Мунте для дачи показаний.

– Ты знаешь, Бернд, каковы женщины. Моей жене наверняка потребуется несколько дней на то, чтобы все это обдумать.

– Полетишь со мной в Лондон завтра. Но прошу уяснить следующее. Если ты не представишь мне бесспорных доказательств, необходимых для поимки советского агента, наша сделка аннулируется.

– Я дам тебе в руки четыре рукописных страницы информации. Устраивает?

– Рукопись? Заведомая липа. Ни один агент не способен на такую глупость, тебе ли не знать.

– Ты так думаешь, Бернд? Иногда, когда человек устал или время позднее, бывает трудно соблюсти необходимые предосторожности. Возможно, виноват офицер КГБ в советском посольстве в Лондоне – направил оригинал вместо того, чтобы перепечатать текст. Или чиновники здесь, в Берлине, которые подшили документ к досье, не подумав. Мне жаль этого агента, Бернд. Я понимаю его чувства.

– Донесение написано от руки? И никто-ни-кто здесь не обратил на это внимания?

– Многие наши бумаги написаны чернилами. Наше техническое оснащение отстает от Запада. Донесение читается легко, разборчивый почерк – очень аккуратный и с завитушками.

– Из Лондона?

Может быть, это почерк Фионы? Ее никто не мог подставить?

– Я служу в банке. Наши меры предосторожности не слишком изоБретательны. Речь идет об очень интересном, сверхсекретном докладе относительно поддержки фунта стерлингов, предложенной «Бэнк оф Ингланд». Я разобрался в сути только потому, что подобные темы меня всегда интересовали.

– Ты говоришь, достанешь этот доклад к сегодняшнему вечеру?

– Да, я знаю, где он находится.

– Напомни жене: ничего не брать с собой, кроме того, что на ней надето и находится в карманах.

– Мы это обсуждали уже много раз, Бернд.

– Ни друзья, ни родственники не должны вас провожать. Не берите с собой собачек или попугаев, а также альбомов с семейными фотографиями.

– Она это знает, – заверил Мунте.

– От этого не легче, – заметил я. – Не пугай ее, но она должна понять, что рискует жизнью.

– Она не из трусливых, Бернд.

– Очень хорошо.

– Встречаемся в девять часов, мой друг. Ты сможешь найти Дом пионеров в Вюльхайде, возле Кепеника? Отсюда туда двадцать пять минут по надземной дороге. Комната Г-341. Документы будут при мне.

– Найду.

Мунте поднялся, запрокинул голову и вздохнул, как человек, очнувшийся после долгого сна.

– Наконец-то решение принято, – молвил он. – Ты понимаешь, что это для меня значит, Бернд?

– Мне нужно позвонить жене в Лондон, – сказал я. – Если я не даю о себе знать, она начинает беспокоиться. Откуда можно связаться по коду, чтобы никто не подслушивал?

– Вот по этому аппарату. Я звоню на Запад по нескольку раз в день, все нормально. Набери девятку, потом свой номер, – отвечал он. – Такие звонки не контролируются, но регистрируются. Так что будь осторожен, Бернд.

– У нас свой код, – объяснил я. – Разговор на семейные темы. Я упомяну о документе, написанном от руки. Она все поймет.

Глава 24

Пионерский парк являл собой яркий пример того, какое значение придавали отдыху и спорту в Восточной Германии. Две квадратные мили деревьев, кустарников, лужаек превратили в обширный комплекс спортивных стадионов с беговыми дорожками, футбольными полями и атлетическими манежами, душами, плавательными бассейнами и даже специальной трассой для марафонского бега.

Я отыскал главное здание комплекса и вступил в его сверкающий интерьер. Я шел мимо хорошо оборудованных гимнастических залов и огромных зимних бассейнов. В них имелось решительно все: от инструкторов по прыжкам в воду до электрических сушилок для волос.

Комната Г-341 находилась на четвертом этаже, за стеклянной перегородкой. Вначале я заглянул туда сквозь стекло. Небольшое помещение для музыкальных занятий, красиво отделанное разнообразными породами дерева. Четверо пожилых музыкантов исполняли квартет Шуберта «Смерть и девушка».

Доктор Мунте сидел за небольшим фортепьяно, но не играл. С поднятой головой, закрыв глаза, он слушал исполнение квартета.

Неожиданно он встал и сказал:

– Нет, господа, нет! Вы не вкладываете душу…

В этот момент он увидел сквозь стекло меня, однако не подал вида.

– Сегодня мы слишком увлеклись Шубертом. Давайте проверим, хорошо ли вы усвоили «Опус семьдесят семь си-мажор» Гайдна.

Мунте сделал мне знак войти. Он приветствовал меня легким поклоном и официальным рукопожатием. Музыканты разбирали части партитуры.

– Это всего лишь третья наша репетиция, – извиняющимся тоном сказал он.

Один из музыкантов уронил партитуру, пришлось встать на колени, чтобы собрать с пола рассыпавшиеся листы.

– Трудная работа, – заметил я. – Разрешите помочь.

Он замахал руками, отказываясь. Постеснялся?

Мунте начал дирижировать, затем немного понаблюдал за ними и увел меня в соседнюю комнату, попросторнее. Вдоль стены аккуратно выстроились металлические шкафчики для хранения музыкальных инструментов и деревянные – для одежды.

– Ты пропустил «Форель», – сказал Мунте. – Там я играю на фортепьяно.

– Ты раздобыл документ?

Мунте склонил голову, продолжая слушать музыку, доносившуюся из соседней комнаты.

– Первая скрипка уже не та, – с грустью констатировал он. – Ему приходится ходить на процедуры – прогревать суставы пальцев. Боюсь, это не слишком помогает.

– Документ, – настойчиво произнес я. – Ты принес его?

– Нет, – ответил он, – не принес.

– Почему нет?

Прежде чем Мунте успел ответить, дверь одной из смежных комнат распахнулась. Вошел тучный человек, буквально волоча за собой небольшого мальчугана с виолончелью.

– Вот доктор Мунте, – сказал толстяк. – Спроси у него, сынок, сколько часов в день тебе следует заниматься. – Он тут же повернулся к нам и объяснил: – Нужно иметь адское терпение, чтобы заставить этого чертенка заниматься дома. А он мечтает только об американском джазе. Поговорите с ним, доктор Мунте. Скажите, что ему нужно практиковаться… Что он должен играть настоящую, немецкую музыку.

– Если у ребенка отсутствует интерес, он никогда не полюбит музыку, господин Шпенглер. Вероятно, вам следует разрешить ему делать то, что нравится.

– Это так называемое современное воспитание, не так ли? – Толстяк не думал скрывать раздражение, видя, что поддержки со стороны доктора Мунте ожидать не приходится. – Я не верю в него ни на пфенниг. Здесь не Калифорния…

Тут он взглянул на меня и, видимо, догадался: я не из Восточного Берлина. Но все же решив, что я не иностранец, толстяк продолжал:

–Мы же немцы, верно? Здесь не Калифорния – пока что. И пусть Господь охранит нас от всего того, что происходит на Западе. Если я велю сыну научиться играть на виолончели, он выполнит приказ отца. Слышишь, Лотар? Ты будешь играть каждый вечер в течение часа перед тем, как идти гонять мяч с друзьями.

– Да, папочка, – покорно произнес мальчик.

Он крепко держал отца за руку, потом выпустил ее. Отцу понадобилось достать из кармана ключи. Казалось, решительные слова папаши убедили мальчугана.

Толстяк запер виолончель в металлический шкаф. Затем повесил сверху еще висячий замок.

– Ты недостаточно крепок, чтобы гонять в футбол, – громко говорил родитель, когда они выходили. Мальчик снова вцепился в отцовскую руку.

– Тирания для нас, немцев, убедительный аргумент, – мрачно заметил Мунте. – Это всегда приводило к поражению.

– Где документ?

– Папка с ним находится у помощника руководителя экономической комиссии банка.

– Почему? Что, берлинское отделение КГБ уже начало действовать?

– Там обширное досье, Бернд. Он мог взять эту папку в силу других, совершенно объективных причин.

– Завтра ты получишь ее обратно?

– Нужно сначала выяснить в отделе хранения, где папка находится. Потом ты можешь ее взять обычным порядком.

– Ты что же, хочешь, чтобы я ждал, пока ваши коммунисты-бюрократы не соизволят повернуться ко мне передом?

– Я ничего не хочу, – резко ответил Мунте.

Он, видимо, решил, что я отождествляю его с ленивыми коммунистами-бюрократами, и обиделся.

– Завтра где хочешь раздобудь эту папку. Достань этот распроклятый рукописный документ и принеси мне.

– Как я смогу объяснить свое поведение? Досье – даже самое обычное – регистрируется, как «входящее» и «исходящее». Что скажет руководитель экономической комиссии, если помощник доложит, что я самовольно взял папку?

– Плевать! – раздраженно сказал я. Мне хотелось накричать на него, но я сдержался и продолжал спокойно: – Тебя не должно волновать, что подумают о твоем поведении. Пусть оно покажется им подозрительным… Это ведь твоя последняя акция перед побегом.

– Тебе легко говорить, – пробормотал он. – А что, если ты, увидев бумагу, решишь, будто это совсем не то, что тебе требуется? Скажешь мне «спасибо» и позволишь вернуться в офис, чтобы расхлебывать последствия? А сам окажешься снова в Лондоне и доложишь, что я ничего путного не предложил.

– Вот что, – сказал я. – Не могу обещать переправить тебя на ту сторону, пока Лондон не ответит на мой запрос. Собственными силами мне тебя отсюда не вывезти, и ты это знаешь. Я мог бы тебе врать, но говорю только правду.

– И как долго ждать?

Я пожал плечами.

– Ленивые западные бюрократы? – саркастически спросил он.

Мунте был взбешен. На некоторых людей, особенно пожилых и склонных к самоанализу, вроде Мунте, страх действует подобным образом. Странно, что после долгих лет небезопасной агентурной работы он вдруг в одночасье испугался перспективы жить на Западе. Мне приходилось наблюдать такое в других: их психику травмировала перспектива оказаться лицом к лицу с конкуренцией в шумном, подвижном, меняющемся, словно в калейдоскопе, обществе и смело противостоять всем его опасностям – болезням, преступности, бедности. Мунте не хватало уверенности в себе. А если я не мог дать ему немедленную и полную гарантию, он мог вдруг решить, что вроде не хочет ехать на Запад. Такие случаи бывали и прежде, и много раз.

– Нужно все для вас подготовить, – объяснил я. – Вам с женой нечего делать в центре по приему беженцев. При наличии статуса очень важных лиц вы будете всем обеспечены. Беспокоиться нечего. Вас доставят на военный аэродром в Гатове, и вы полетите прямо в Лондон на самолете Королевских военно-воздушных сил. Ни таможни, ни необходимости объясняться с иммиграционными властями. Но для всего этого на обоих нужно оформить документы, а такие дела требуют времени.

Я не упомянул об опасностях, связанных с необходимостью перебраться через Берлинскую стену.

– Завтра доклад будет у меня, – заверил Мунте. – Я встречусь с Сайлесом Гонтом?

– Я уверен, что он там будет.

– В давние времена мы были близкими друзьями. Я знавал и твоего отца.

– Да, верно.

Музыка за дверью оборвалась, там началось какое-то движение.

– Гайдн выражает вечные истины, – заметил Мунте.

– Когда вы туда попадете, все пойдет отлично, – заверил я. – Встретитесь со старыми друзьями, найдется много интересных дел.

– Хочу увидеть сына.

Я знал, что лондонский Центр не так легко и просто разрешит Мунте отправиться в Бразилию. Иногда в подобных обстоятельствах разрешают выезд не в конкретную страну, а вообще за границу. Пойдут долгие допросы, и даже спустя полгода в Лондоне вряд ли захотят отпустить его в желанную Бразилию. Ведь тамошняя немецкая колония наводнена восточногерманскими агентами.

– Ваш сын сможет прилететь в Лондон, чтобы встретиться с вами, – пообещал я.

– Не все сразу, – отвечал Мунте. – Я еще не в Лондоне.

– Ты скоро будешь там, – бойко проговорил я, соображая, как удобнее добраться до центра города.

– В самом деле? – Голос Мунте меня насторожил. – Ты передал в Лондон о моем намерении отсюда уехать. Они догадались, что именно ты хотел сказать жене по телефону. Теперь они знают, что существуют доказательства, кто у них предатель.

– Да? – неопределенно произнес я.

Из соседней комнаты снова донеслась торжественная мелодия в исполнении квартета. Первая скрипка издавала жалобные звуки. Видимо, больные пальцы не слушались музыканта.

– Ты в самом деле так глуп? Людям в Лондоне не терпится услышать о том, что ты здесь узнаешь. Как только они получат от тебя еще и документ, ты это непременно почувствуешь. Они примут меры, чтобы ликвидировать нас обоих.

– Ты преувеличиваешь, – сказал я. – Никакого официального доклада насчет сказанного мною жене не будет.

– Я тебе не верю. Кто-то должен взять на себя ответственность, чтобы вызволить нас отсюда.

– Это сделает мой непосредственный начальник. Правду скажут только ему. Остальных оповестят, что ты – не тот человек, кого мы ищем.

– Сегодня я не вернусь домой.

– Куда же ты поедешь?

– У нас есть «хата». Две небольшие комнаты и кухня, есть электричество. По крайней мере, не придется лежать всю ночь без сна и ждать, что в любую минуту могут постучать шуцманы. Жена отправилась туда пораньше. Она приготовит горячий суп и будет меня ждать.

– Где это?

– В Буххольце, за церковью. Там много садовых участков. Даже в это время года сотни людей отправляются туда на уик-энд.

– Значит, сегодня вечером? Буххольц – это не близко, даже на машине. Тебя подбросить? У меня машина.

– Ты очень любезен. На автобусе добраться туда не так просто, а надземная дорога от нас далеко.

Мунте, видимо, специально об этом заговорил, надеясь, что я подвезу.

– Когда будешь готов?

– Нужно подождать, пока не закончится репетиция Гайдна. Я должен сказать первой скрипке, что его пальцы приходят в норму. Все, конечно, не так, но как друг я обязан его подбодрить. – Он слабо улыбнулся. – Я ведь не увижу больше своих здешних друзей, верно?

Вначале я отвез Мунте к нему домой в Эркнер – деревушку, расположенную среди озер и лесов на самой восточной окраине города. Я прождал в машине минут десять, а может, и дольше. Мунте вернулся с небольшим чемоданчиком.

– Захватил семейные фотографии, старые письма и медали моего отца, – виновато произнес он. – Я вдруг осознал, что больше никогда сюда не вернусь.

– Не бери слишком много вещей, – предупредил я.

– Большую часть этого добра я выброшу, – пообещал Мунте. – Это нужно было сделать много лет назад, но у меня все не хватало времени.

Из Эркнера я зарулил по автобану на север. В свое время Фриц Тодт – главный инженер Гитлера – построил вокруг Берлина сеть этих шоссейных дорог. Автобан пребывал в скверном состоянии, часто движение шло в объезд по одной полосе. Недалеко от поворота на Блумберг нас остановил военный мотоциклист. Военная же полиция лихорадочно командовала водителям жезлами со световой сигнализацией и суетилась, выкрикивая приказания. Этому их обучают в специальной школе. Останавливали все гражданские машины. Наконец мы поняли, в чем дело: мимо нас двинулась колонна русской армии. Минут десять шли тяжелые грузовики с прицепами, на них громоздились танки и ракеты. Они тоже объезжали разрушенные участки шоссе. Во время этой задержки Мунте рассказал мне анекдот. Он заранее предупредил меня, что это шутка.

–Жители Восточного Берлина подсмеиваются над этими разрушенными дорогами,– сказал он.– Люди говорят: пусть вернутся эти проклятые нацисты и приведут в порядок свои авто-баны.

– Неплохая шутка, – похвалил я.

Мы долго ждали, пока проедут русские грузовики. Из-под их колес летели брызги, на выбоинах скрипели подвески. Мунте смотрел невидящими глазами.

– Во время сражения за Берлин мне пришлось ехать по этому шоссе, – неожиданно заговорил он. – Дело было в конце апреля сорок пятого. В сообщениях говорилось, что танки Первого Белорусского фронта продвигались в северо-западной части Шарлоттенбурга и затем остановились на Бисмаркштрассе. Были также неподтвержденные сообщения, будто пехота Красной Армии находится уже в Моабите. Со мной в машине находились младший брат и двое его школьных друзей. Мы намеревались добраться до дома родителей возле Ваннзее прежде, чем русские успеют продвинуться так далеко к югу. Какой я все же был идиот! Мы не знали, что русские, наступавшие с юго-запада, были уже в Ваннзее. К тому времени они оставили у себя в тылу Грюневальд и сражались на улицах Фриденау.

Он надолго замолчал, пока я не спросил:

– Так вы добрались до дома родителей?

– Мы находились на этом участке шоссе. Нас, как вот сейчас, остановили солдаты моторизированного отряда СС. Они выкачали из моей машины бензин, все до последней капли, и столкнули ее с дороги. Так они поступали с каждым легковым и грузовым авто, которые пытались здесь проехать. Я видел, как они, угрожая оружием, приказали остановиться двум заправщикам «люфтваффе».

– Вы отправились домой пешком?

– Эсэсовцы приказали выйти из машины и проверили наши документы. У меня было удостоверение служащего «Рейхсбанка», и ко мне не придирались. Но троим мальчикам, которые со мной ехали, приказали присоединиться к разрозненной группе солдат, им предстояло драться с русскими. Я попытался протестовать, но они пригрозили, что и меня пошлют на передовую. – Мунте кашлянул. – Я никогда больше не видел своих мальчиков.

– Прошло почти сорок лет, – напомнил я ему. – Неужели ты до сих пор себя винишь?

– Я должен был остаться с братом. Ему было всего пятнадцать.

– Ты поступил так, как считал нужным, – сказал я.

– Нет, как мне приказали, – ответил Мунте. – Потому что испугался. Я никогда в этом не признавался, но тебе скажу честно, я тогда струсил.

Русская колонна наконец проехала, и скопище машин, где мы застряли, снова пришло в движение. Мунте откинулся на спинку сиденья, прижался головой к боковому стеклу. Он не проронил ни слова до конца поездки. Когда мы приблизились к пересечению шоссе на Панков, он сказал мне, где сделать поворот.

В Буххольц мы добрались уже довольно поздно. Эта деревня стала теперь городской окраиной. Трамвайные пути кончались возле церкви, посреди улицы, она, благодаря своей ширине, могла служить деревенской площадью. Уже стемнело, но свет горел только в местной пивной, где официант вытирал тряпкой пол опустевшего бара.

Мунте велел повернуть возле церкви. Поехали вдоль кладбища, по узкой и ухабистой проселочной дороге. Огни фар выхватывали из темноты деревья и кусты по обе стороны проезда, он был чуть шире, чем сама машина. Садовые участки огорожены старательно покрашенными заборчиками с низкими коваными воротами замысловатой конфигурации и аккуратно подстриженной живой изгородью. Всюду чувствовалась индивидуальность вкуса владельца, порой граничившая с карикатурностью.

На фоне розовых огней рекламы в Западном секторе города здесь на каждом садовом участке угадывались приземистые силуэты домов и строений. Эти дачки были предметом любви и преданности своих владельцев. В Германской Демократической Республике садовые участки с возведенными на них постройками были единственной разрешенной формой частной собственности. Допускалась ее продажа, что составляло единственное проявление капиталистических отношений в стране.

Мунте рукой указал, где я должен остановиться. Затем подробно рассказал, как выбраться из лабиринта узких проездов. На них трудно развернуться или просто разъехаться со встречной машиной.

– Твои материалы хранятся отдельно от всего остального, – сказал я Мунте. – Ты не должен волноваться, даже если в Лондоне действительно работает их агент. Они не смогут тебя раскрыть.

Старик вышел из машины, с трудом передвигая затекшие ноги, чего прежде не замечалось. Впечатление было такое, словно он постарел за время нашей поездки.

Он пригнулся и заглянул в машину. Я подался вперед, навстречу ему, и опустил стекло.

– Брось играть в кошки-мышки, Бернд, – проговорил он. – Утром я отправлюсь в офис и возьму интересующий тебя документ. Я ничего не боюсь. – Я заметил, что он снова потирает руки, как делал днем в офисе. – Я никогда не иду против собственной совести, – добавил Мунте, словно считая себя обязанным давать какие-то объяснения. – Независимо от обстоятельств места и времени. До сегодняшнего вечера я никогда не был там, где случилось происшествие в апреле сорок пятого.

– Не стоит из-за этого огорчаться.

– Мне необходимо было туда наведаться много лет назад, – сказал старик. – По крайней мере, я наконец избавился от ужасных кошмаров.

– Вот и хорошо, – заметил я, хотя был уверен, что его старые кошмары теперь сменятся новыми.

Подъехав к дому Рольфа Маузера на Пренцлауер-Берг, я вдруг почувствовал, что устал. Я предпринял все обычные меры предосторожности и припарковал «ауди» Вернера за углом. Посидел в машине несколько минут, осматриваясь по сторонам. Потом вышел и закрыл ее.

Улицы обезлюдели. Время от времени доносился шум поездов со стороны надземной дороги на Шонхаузераллее, а также случайных машин и автобусов. Возле дома Рольфа проблем со стоянкой машин не возникало.

Над входом в подъезд горела тусклая лампочка. Она висела довольно высоко, и потому пыль с нее никогда не вытирали. При ее неярком свете под ногами были видны разбитые плитки с цветочным орнаментом. Такими же плитками выложили стену, где висели металлические почтовые ящики. С левой стороны находилась широкая каменная лестница. Вправо шел длинный узкий коридор, в самом конце дома он заканчивался железной дверью, открывавшейся во двор. На ночь этот ход закрывался во избежание пропажи велосипедов. Кроме того, кому-нибудь могло взбрести в голову вынести посреди ночи помойное ведро.

Я уловил в тени подъезда движение. Мне оно хорошо знакомо. Его делает тот, кто очень долго чего-то ждал.

– Спокойно, – шепотом сказал человек.

Я нырнул в тень и опустил руку в карман, где лежал нож – единственное оружие, какое я решился взять с собой. В городе могли запросто остановить и обыскать.

– Берни?

Это был Вернер, один из немногих немцев, который так меня называл. Другие говорили мне: Бернд.

– Что случилось?

– Кто-нибудь видел, как ты вошел?

– Нет. А что?

– У Рольфа посетители.

– Кто?

Снаружи послышался шум: подъехали сразу две машины. Когда на Пренцлауер-Берг к жилому дому подъезжают одновременно две машины, вряд ли это гости. Я быстро последовал за Вернером по узкому коридору, но он не смог открыть дверь во двор. В подъезд вошли двое шупо в форме и двое в кожаных пальто. Они осветили фонариками почтовые ящики, ища чью-то фамилию.

– Маузер, – прочел полицейский, что был помоложе. Луч его фонарика уперся в один из ящиков.