Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 344 страниц)

– А департамент удовлетворится явкой с повинной? Может, они захотят получить от меня что-то вроде донесения?

Я кивнул.

– Валяйте, фантазируйте, Трент. Обдумайте, что могло бы понравиться генеральному директору. Есть большая разница. Если мы установим, что у вас реальный контакт с русскими, не миновать беды и вам, и кое-кому из нас. Но, представ человеком, снабжающим КГБ дезинформацией, отпразднуете маленькую победу.

– Пожалуй, вы правы.

– Надеюсь.

– Но ведь потребуются доказательства.

– Совершенно верно. Вы будете работать на нас. И станете дурачить русского. «Дезой» мы вас обеспечим на высшем уровне.

Трент улыбнулся. Похоже, воспрянул духом.

Теперь он вел себя дружески, заставил выпить несколько рюмок спиртного, благодарил за доброту и внимание. Повторил мои инструкции точно, серьезно и с благодарностью, желая одобрения с моей стороны. Ибо примерно за час беседы я превратился в доверенное лицо, кому можно исповедоваться, в защитника, чуть ли не в спасителя.

– Все нормально. – Я впервые придал голосу едва заметные теплые нотки. – Делайте так, как нужно нам, и у вас все будет хорошо. Даже может возникнуть шанс на повышение.

Глава 8

Какая жена рано или поздно не подозревала мужа в супружеской неверности? И кто из мужей – вероятно, лишь немногие – не ощущал чувства неуверенности и тревоги, когда супруга вдруг беспричинно отсутствовала, поздно возвращалась или делала какие-то туманные намеки? В моих опасениях не было ничего определенного. Только легкие подозрения. Фиона обнимала меня так же страстно, как и прежде. Смеялась моим шуткам, и глаза ее сияли, когда она смотрела на меня. Возможно, они сияли слишком ярко, ибо порою мне казалось, что я замечал в ней то глубокое сочувствие, какое обнаруживают женщины только в отношении тех мужчин, которые их потеряли.

Большую часть жизни я старался – и часто не без успеха – угадывать мысли других. Иногда результаты внушали опасения. Ведь врач мог заболеть шизофренией, полицейский – начать брать взятки, священник – стать материалистом. Так я осознал, что и сам слишком подробно, до болезненности, изучаю поведение людей, находящихся рядом со мной, переступая реально необходимые границы. Возникали необоснованные, излишние подозрения. Иногда это становилось фатальным и для дружбы, и для супружества.

После визита к Джайлсу Тренту я вернулся домой поздно и спал очень крепко. В семь часов утра Фионы в постели рядом со мной не оказалось. На радиоприемнике с часами стояла тарелочка с кусочком тоста, намазанного маслом, и чашка совсем остывшего кофе. Должно быть, она ушла очень рано.

Из кухни доносились голоса детей и слышалась речь их молодой воспитательницы. Я заглянул к ним и, не присаживаясь, выпил апельсинового сока. Я попытался принять участие в их игре, но меня обсмеяли, поскольку я так и не уяснил себе, что все ответы полагалось давать на одном из диалектов индейцев. Я послал ребятишкам и девушке воздушный поцелуй, они не заметили. Затем я надел короткую дубленку и спустился на улицу, чтобы минут за пятнадцать подготовить машину к выезду.

Шел дождь со снегом, когда я попал в огромный дорожный затор. А в подземном гараже Дики Крайер настолько беспечно припарковал свой «ягуар», что мне еле удалось поставить машину на свое законное место.

Полчаса я дозванивался, чтобы узнать, когда доставят мою новую машину. Но вразумительного ответа получить не удалось. Сказали только, что сроки иногда, увы, не соблюдаются по независящим от их фирмы причинам, извините, сэр. Я взглянул на часы и решил поговорить с собственной женой хотя бы по внутреннему телефону.

– Миссис Сэмсон рано утром уехала на встречу за город, – ответила секретарша.

– Ах, да, извините, она мне об этом говорила, – сказал я.

Секретарша понимала, что я пытаюсь не подавать вида. Секретари всегда знают, что происходит в действительности. Ее голос стал особенно дружелюбен, словно она пыталась компенсировать оплошность Фионы.

– Миссис Сэмсон сказала, что вернется поздно. Но она должна мне звонить в десять, чтобы узнать, не передавали ли для нее чего-нибудь. У нас такое правило. Я скажу, что вы звонили. Ей что-нибудь передать, мистер Сэмсон?

Интересно, подумал я, принимала ли секретарша Фионы участие в том, что происходило. Была ли это одна из тех историй, какие женщины любят обсуждать со всей серьезностью, или той, о чем упоминают небрежно, со смешком, как говорила моя жена о своих юношеских увлечениях? Или, может, Фиона одна из тех неверных жен, которые никому не доверяются? Пожалуй, именно последнее, решил я. Фиона никогда никому не будет принадлежать. Она любила это повторять. Что-то очень свое она сохраняла в тайне от всего мира.

– Так вы желаете что-нибудь передать жене, мистер Сэмсон? – переспросила секретарша.

– Нет, – сказал я. – Просто скажите, что я звонил.

Брет Ранселер любил говорить о себе: он «трудоголик». То, что это определение трудолюбивого человека являло собой старое затасканное клише, Брета не только не смущало, напротив, нравилось. Он говорил, что клиширование устной и письменной речи есть лучший способ довести самые элементарные истины до сознания идиотов. Следует отметить, что его определение самого себя соответствовало сути. Он любил работать, просто не мог существовать в безделье. Ему достались по наследству дом на Виргинских островах и пухлая папка акций, что позволяло загорать на солнышке до конца своих дней, пожелай он. А Брет каждодневно в 8.30 утра сидел в офисе и никогда не отсутствовал по болезни. Он использовал для отдыха другие дни, отмеченные карандашом в его годовом календаре: Пасху в Ле Туке, Духов день в Довилле, приглашение на королевскую трибуну на ипподроме «Аскот» в июне и выставку лошадей в Дублине в августе.

Нет необходимости объяснять, что Ранселер никогда не работал полевым агентом. Единственно, где он служил, так это несколько лет в военно-морском флоте Соединенных Штатов, и было это в то время, когда его отец все еще надеялся, что Брет возьмет в свои руки банк, принадлежавший семье. Отец не дождался.

Брет проводил жизнь во вращающихся креслах, споря с диктофонами и улыбаясь членам различных комиссий. Мускулы он нарастил, упражняясь с гантелями и бегая трусцой по лужайке вокруг своего дома на Темзсайд. И одного взгляда на него доставало, чтобы убедиться: занятия эти пошли Брету во благо, ибо он вступил в пору старости прямо-таки изящным. На лице постоянно лежал приятный, ровный загар, какой бывает лишь от солнца, если оно не просто светит, а почти без перерывов отражается от ледников на самых дорогих высокогорных курортах. Светлые волосы Брета почти незаметно становились белыми. А очки, которые все-таки требовались ему для чтения, походили на солнцезащитные окуляры с большим обзором и потому необременительные.

– Плохие новости, Брет, – сказал я. – Скоро, утром, сюда явится Джайлс Трент, чтобы рассказать нам, какую информацию он сбывает русским.

Брет не подпрыгнул и не разволновался, как это случилось, по словам очевидца, когда Дики поведал ему об измене жены.

– Давай подробности, – спокойно произнес он.

Я рассказал, как посетил «Каре-клуб» и подслушал не слишком-то конспиративный разговор Джайлса с русским, а затем предложил Тренту явиться к нам с повинной. Я не сказал только, почему вдруг оказался в «Каре-клубе», и даже косвенно не упомянул имя Тессы.

Брет слушал не перебивая. Однако при этом немного покопался в своих бумагах.

– Трое русских. Где находились еще двое?

– Сидели в углу, играли в шахматы и друг другу ни слова не сказали.

– Они, конечно же, сообщники?

– Боевая группа КГБ, – подтвердил я. – Их было нетрудно распознать – дешевые московские костюмы и ботинки с тупыми мысами. А помалкивали потому, что их английский годится лишь для того, чтобы заказать чашку кофе. Они торчали там на случай, если бы их главному понадобилась поддержка. Русские обычно работают по трое.

– Хлестаков включен в дипломатический справочник?

– Нет, я сказал это специально для Трента. А главный из троицы – явно агент КГБ – в дорогом костюме, однако безо всяких колец. Вы заметили, что деятели из советской агентуры и дипломаты никогда не покупают на Западе колец? Дело в том, что эти невинные вещички оставляют следы на пальцах, и русские опасаются, как бы после возвращения на родину их не заставили давать объяснения, откуда появились такие метки.

– Но ведь ты утверждаешь, будто в книге членов клуба все трое названы венграми. Ты уверен, что они – русские?

– Они не плясали вприсядку и не играли на балалайках, – сказал я, – не только потому, что не додумались. А этот толстый коротышка Хлестаков – для русских имя нарицательное – называл Трента «товарищем». Товарищ! Боже, я не слыхал, чтобы здесь кто-либо упоминал это слово с тех пор, как телевидение давало ретроспективный показ старых фильмов с Гретой Гарбо.

Брет Ранселер снял очки и начал ими играть.

– Значит, русский так и сказал: «Мне пришла сумасшедшая мысль. Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делают фотокопии…»?

Я закончил за него фразу:

– «…Там, где вы переснимали прошлый заказ». Да, Брет, он так и сказал.

– Он, похоже, сумасшедший, если говорит такое в подобном месте, где его легко услышат.

– Так оно и есть, Брет, – подтвердил я, сдерживая саркастические нотки. – Ведь этот человек прямо заявил, что он сотрудник КГБ и хочет воплотить сумасшедшую идею.

Брет играл тонкими дужками очков, сгибая и разгибая их, словно впервые задумавшись над особенностями их конструкции.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил он, не глядя на меня.

– Послушай, Брет, – начал я. – Тебе приходилось слышать, чтобы какой-нибудь русский принимал решение на месте? Ты хоть раз видел, чтобы кагэбэшник, осененный сумасшедшей идеей, сразу брался ее осуществлять?

Брет невесело улыбнулся и не ответил.

– Все сотрудники КГБ, кого я когда-либо встречал, обладали определенными характерными чертами: очень медлительны, хитры и весьма, весьма осмотрительны.

Брет положил очки в футляр, откинулся на спинку кресла и наконец внимательно на меня посмотрел.

– Ты можешь мне все-таки сказать, к чему клонишь?

– Они делали все, что им вздумается, разве только не пели «Интернационал», – сказал я. – Трент не допустил ни одной оплошности. Он прекрасно играл роль. А вот кагэбэшник вел себя так, будто работал специально для Гоголя.

– Не хочешь ли сказать, что эти трое лишь изображали русских?

– Нет, – сказал я. – Не могу представить, чтобы какой-нибудь нерусский хотел, чтобы его приняли за русского.

– Значит, думаешь, что эти парни все инсценировали исключительно ради тебя? Для того, чтобы дискредитировать Джайлса Трента? – Я не отвечал. – Тогда для чего было Джайлсу Тренту в чем-либо сознаваться, когда ты на него насел? – спросил Брет, посыпая соль на рану.

– Не знаю, – признался я.

– Четыре-ноль, дружище. Понял? Не забивай голову ерундой. Пусть занимается отдел координации. Этим парням платят за то, что они отыскивают недостающие концы.

– Конечно, – согласился я. – Тем временем, однако, было бы неплохо послать пошарить в доме Трента. Не просто заглянуть под кровать и посветить фонариком на чердаке. Произвести настоящий тотальный обыск.

– Согласен. Скажи моей секретарше, чтобы подготовила нужную бумагу, я подпишу. Тем временем подумай, кто бы мог этим заняться. Нужен тот, кому ты веришь. И между прочим, Бернард, дело начинает оборачиваться так, что мы все же будем просить тебя отправиться в Берлин.

– Я не вполне уверен, Брет, что смогу это сделать, – столь же любезно отвечал я.

– Тебе решать, – сказал он и улыбнулся, демонстрируя самое дружеское расположение.

Большую часть времени он был мистер Хороший Парень. Мог открывать для вас двери, пропускать вас первым в кабину лифта, смеяться вашим шуткам, соглашаться с вашими выводами и спрашивать у вас совета. Но когда шутки кончались, он поступал так, как хотелось ему.

Закончив в тот вечер работу, я все еще находился под впечатлением разговора с Бретом Ранселером. Он не походил ни на одного из начальников в нашем департаменте, с кем мне приходилось иметь дело. Несмотря на моменты острой враждебности, он был более доступен, чем, разумеется, генеральный директор, и более надежен, нежели Дики Крайер. И к тому же Брет обладал врожденной самоуверенностью, присущей только богатым американцам. Он единственный не посчитался с нашей департаментской традицией, заключавшейся в том, что только генеральный мог иметь самую большую машину, в то время как остальные старшие чины обходились «ягуарами», «мерседесами» и «вольво». Брет владел огромнейшим лимузином «бентли» и держал постоянного личного шофера в униформе.

Когда я вышел из лифта в подземном гараже, то сразу увидел сверкающий черный, габаритами чуть не вагона метро, лимузин Брета. Из освещенного салона «бентли» я услышал Моцарта в стереофоническом звучании. Шофер Брета на заднем сиденье курил, стряхивая пепел в бумажный пакет. Одновременно он покачивался в такт музыке.

Шофера звали Алберт Бингхэм, ему перевалило за шестьдесят лет. Прежде он служил в Шотландском гвардейском полку. Когда он вел машину, разговоры не допускались, и потому в спокойной обстановке Алберт склонен был поболтать в порядке компенсации за вынужденное молчание.

– Привет, мистер Сэмсон, – сказал он. – Моя махина не помешает вам выехать?

– Нет, – ответил я.

Алберт моментально вышел из «бентли», изъявляя готовность почесать языком.

– Я подумал, не воспользуетесь ли вы машиной своей жены, – сказал он. – Но, с другой стороны, я полагал, что она вернется сюда и сама ее возьмет. Я знаю, мистер Сэмсон, что миссис очень любит ездить на «порше». Только на прошлой неделе мы с ней об этом говорили. Я сказал, что там, где обслуживают мой «бентли», есть такой парень, он может перевернуть «порше» одной рукой. Он прямо великан, и у него самого есть «порше». Конечно, бывший в употреблении и не последней модели, как у вашей жены.

– А я еду домой в своем задрипанном «форде», – сказал я, постучав по лобовому стеклу связкой ключей.

– Я слышал, что у вас будет «вольво», – заметил шофер. – Это как раз та машина, что нужна семейному человеку.

– В «порше» нам слишком тесно, – признался я.

– «Вольво» вам понравится, – заверил Алберт таким тоном, какой бывает только у водителей «бентли». – Это крепкая штука, не хуже «мерседеса», уж можете мне поверить.

– Охотно, – сказал я, – если только мне когда-нибудь удастся поменять его на «мерседес».

Алберт улыбнулся и предложил сигарету. Он понимал, когда над ним подшучивали, и умел показать собеседнику, что он не в обиде.

– Ваша жена хотела отвезти мистера Ранселера в своем «порше», но он настоял на «бентли». Мистер Ранселер не любит быстрые спортивные автомобили. Ему нравится, когда в салоне можно вытянуть ноги. Он ведь ранен во время войны… Вы знали об этом?

Я удивился, о чем толкует Алберт. Фиона договорилась поехать к Тессе и разобраться с предложениями агентов по продаже недвижимости.

– Ранен? Я не знал.

– Он служил на подводной лодке. Упал с трапа – так называются лестницы на корабле – и разбил коленную чашечку. Его и прооперировали в море. Лодка не вернется с патрулирования из-за такой мелочи, как поврежденная нога младшего офицера.

Алберт иронически улыбнулся.

Куда же Ранселер отправился с моей женой?

– Так что у вас, можно сказать, свободный вечер, Алберт?

Алберт был благодарен мне за то, что я не сел тотчас в машину и не поспешил уехать, как поступало большинство сотрудников, когда он с ними заговаривал.

Он сказал:

– А какая мне разница, мистер Сэмсон? Сказать вам по правде, переработки меня не смущают. Мне все равно, сидеть ли в своей тесной комнатушке или полеживать здесь, на сиденье из натуральной кожи. Я люблю Моцарта, мистер Сэмсон, и предпочитаю слушать его именно здесь, в подземном гараже. Самое подходящее место. Эта стереосистема просто великолепна. Идите сюда и убедитесь, если не верите.

Вероятно, они поехали куда-то недалеко, иначе бы Алберт не пригнал «бентли» обратно в гараж, чтобы их дождаться.

– В городе сегодня сильное движение, Алберт? Мне нужно проехать через Вест-Энд.

– Движение ужасное, мистер Сэмсон. На днях случился серьезный затор.

Это была одна из дежурных фраз, произносимых Албертом. Он выдал ее автоматически, обдумывая ответ на мой вопрос.

– В такое время особенно скверно на Пиккадилли. Из-за театров.

– Я вечно не знаю, где лучше объехать Пиккадилли, когда возвращаюсь домой.

Алберт вдохнул сигаретный дым. Я дал прекрасный повод для перехода к его излюбленной теме, как проехать в центре Лондона самым коротким путем.

– Знаете…

– Ну, например, сегодня вечером, – перебил я его. – Как вы рассуждали? Вы знали, что движение будет плотное… когда вы отправились, часов в семь?

– В семь пятнадцать. Ну, вначале они заехали выпить в клуб «Белый слон», на Керзон-стрит. Оттуда могли пешком добраться до гостиницы «Коннот», это понятно. Но собирался дождь, а в это время на Керзон-стрит такси не ухватишь. Столик в гриль-баре «Коннот» заказали на восемь часов. Такую громадину, как моя, на Керзон-стрит не запаркуешь. В это время года часам к семи вечера машин там набивается раза в два больше, чем могут нормально поместиться. Я проехал туда через Бердкейджуок, мимо Букингемского дворца и угла Гайд-парка… Конечно, это большой объезд. Но когда человек катает по Лондону так долго, как я…

Я уже не слушал Алберта, а размышлял, почему жена сказала, что проведет вечер у Тессы, а сама ужинает с Бретом Ранселером в отеле.

– Сколько сейчас времени? – спросил я, глядя на часы. Алберт только что вошел в раж. – Я должен ехать. Приятно было побеседовать, Алберт. Вы просто кладезь информации.

Шофер улыбнулся. Когда я выезжал наверх, к воротам, до меня из «бентли» доносилась музыка из оперы Моцарта «Так поступают все женщины».

Я смотрел на Фиону, когда она снимала мокрую от дождя косынку. Она надевала на голову шелковый платок в тех случаях, когда нужно было сохранить только что сделанную модную прическу. Фиона встряхнула волосами и поправила их кончиками пальцев. Глаза ее сияли, а кожа была великолепна в своей бледности. Фиона улыбалась. Какой красивой она казалась и какой далекой!

– Ты где-нибудь поел? – спросила она.

Она заметила, что посуда на столе, приготовленная для меня миссис Диас, осталась нетронутой.

– Я съел булочку с сыром в пивной.

– Не слишком удачный выбор, – заметила она. – Жир и углеводы – для тебя не очень подходящая пища. В доме есть холодная курица и салат.

– Так чтй, Тесса нашла еще какой-нибудь дом?

Возможно, ее насторожил мой тон, а может быть, то, что я стоял перед ней. Она взглянула мне в лицо и сняла плащ.

– Сегодня мне не удалось попасть к Тессе. Были срочные дела.

Она отряхнула плащ, и капли дождя сверкнули в свете ламп.

– Ты имеешь в виду по работе?

Она внимательно взглянула, затем кивнула. У нас существовало молчаливое согласие не задавать вопросов относительно служебных дел.

– Кое-что понадобилось Ранселеру, – сказала она и посмотрела теперь вызывающе, словно предлагая продолжать разговор.

– Я видел твою машину в гараже, когда уезжал, но охрана сказала, что ты уже распрощалась.

Она прошла мимо, чтобы повесить плащ в холле. Сделав это, она начала смотреться в висевшее там зеркало и причесываться.

– Сегодня с дипломатической почтой пришло много материалов. Некоторые из них требовалось перевести, а у секретарши Брета знания немецкого только на начальном уровне. Я перешла через дорогу и работала там.

Это старый трюк в нашем департаменте: если требовалось объяснить свое отсутствие, говорили, что находились в Форин Офис. В его темных лабиринтах еще никого и никогда не удавалось найти.

– Ты ужинала с Ранселером, – сказал я, не в состоянии дольше сдерживать гнев.

Фиона перестала приводить голову в порядок, открыла сумочку и сунула туда расческу. Потом улыбнулась и сказала:

– А ты не думал, дорогой, что я могу проголодаться? Верно?

– Оставь эту чушь при себе, – сказал я. – Ты ушла с Ранселером в семь пятнадцать. Из гаража выехали в его «бентли». Потом, как я выяснил, он сообщил ночному дежурному в департаменте телефон бюро регистрации в отеле «Коннот».

– Я вижу, дорогой, у тебя осталась прежняя хватка, – ледяным тоном произнесла она. – Однажды агент – всегда агент, – так, кажется, у нас говорят?

– Так говорят люди вроде Крайера и Ранселера. А также те, кто пытается унизить тех, кто выполняет настоящую работу.

– Видишь, как тебе пригодился прошлый опыт, – заметила она. – Профессиональные навыки позволили выяснить, что я ужинала в отеле «Коннот» с Бретом Ранселером.

– А зачем тебе понадобилось лгать?

– При чем тут ложь? Я же сказала, что должна была сделать работу для Ранселера. Мы действительно поужинали – очень хорошо, с вином, – но говорили о деле.

– О чем же?

Фиона прошла в переднюю комнату и дальше в столовую, она сообщалась с холлом. Архитекторы называют это «открытым планом». Она собрала чистые тарелки и приборы, приготовленные для меня.

– Ты же знаешь, что о таких вещах не спрашивают, – сказала она и ушла в кухню.

Я последовал за ней. Она расставляла посуду на полке в шкафу.

– Секрет?

– Это сведения для служебного пользования, – ответила она. – Разве у тебя не бывает дел, настолько конфиденциальных, что ты со мной о них не говоришь?

– Разумеется, в гриль-баре отеля «Коннот» я о таких делах беседовать не стану.

– Ого, ты знаешь даже, в каком мы были помещении. Сегодня вечером ты успешно выполнял домашнее задание.

– А что мне оставалось делать, если ты ужинаешь с боссом? Есть холодную курицу и глазеть в телевизор?

– Мог выпить с кем-нибудь пива, а потом должен был забрать детей из дома моих родителей.

– О Боже! Совершенно забыл о детях, – признался я.

– Я звонила матери. И догадалась, что ты обо всем забыл. Она покормила их ужином и привезла сюда в такси. Все в порядке.

– Дорогая незабвенная теща, – сказал я.

– Оставь свой сарказм, когда говоришь о моей матери! – взорвалась Фиона. – Достаточно неприятностей из-за Брета.

– Давай поговорим о другом, – предложил я.

– Поступай как знаешь, – сказала Фиона. – С меня на сегодня хватит.

Она включила посудомойку. Вода внутри барабанной дробью била в стальные стенки. Из-за шума стало невозможно разговаривать.

Когда я вернулся из ванной, я ожидал увидеть Фиону уткнувшейся в подушку и притворяющейся спящей. Так она нередко делала после очередного выяснения отношений. На этот раз она сидела на постели прямо и читала объемистый том в дешевом переплете из библиотеки нашего департамента. Хотела напомнить мне, что она – стойкий оппонент.

Я разделся и попытался заговорить иным, дружеским тоном.

– Что было нужно Брету?

– Давай оставим это.

– Но между вами ничего нет, я надеюсь?

Она рассмеялась. Это был издевательский смех.

– Ты меня подозреваешь… в измене с Бретом Ранселером? Да ему почти столько же лет, сколько моему отцу.

– Он, вероятно, старше отца той шифровальщицы – Дженни, фамилии не помню, – которая удрала перед Рождеством.

Фиона подняла глаза от книги. Это ее заинтересовало.

– Разве она?.. Ты имеешь в виду с Бретом?

– Служба внутренней безопасности направила выяснить, почему она уехала, не известив их в установленном порядке. Она сказала, что крутила роман с Бретом. А он предупредил, что порывает отношения.

– Какая жалость, – заметила Фиона. – Бедняга Брет. Я полагаю, нужно поставить в известность генерального директора.

– Генеральный остался доволен, что у девушки все обошлось со службой безопасности. Остальное его не волновало.

– Какой широкий подход к жизни у старика… А я думала, он взбеленится. В конце концов, Брет ведь не женат. Жена от него ушла, так, кажется?

– Предполагают, что у Брета и в прошлом водились грешки.

– И всегда с теми, к кому безопасность не имела претензий. Что же, Брет молодец…. Так вот почему ты подумал…

Фиона снова засмеялась, на этот раз вполне искренне. Закрыла книгу, но сунула палец между нужных страниц.

– Он сначала в установленном порядке проверяет, нет ли у намеченной жертвы нарушений по части безопасности.

– Я рассказал ему про Джайлса Трента, – доложил я. – Имени Тессы не упоминал.

– Брет принял решение лично побеседовать с каждым, – ответила Фиона.

–Конечно же, Брет не подозревает тебя?

Фиона улыбнулась.

– Нет, дорогой. Брет не затем пригласил меня в «Коннот», чтобы допрашивать, обсасывая косточки последнего в сезоне вальдшнепа. Он потратил вечер на то, чтобы поговорить о тебе.

– Обо мне?

– И в положенное время он оставит тебя в покое и займется мною. Ты же знаешь, дорогой, как это делается. Ты прослужил здесь дольше моего.

Вместо пальца она отметила место в книге закладкой и отложила том.

– Может ли такое быть?

– Если не веришь, дорогой, спроси у Брета.

– Могу, – пообещал я.

Она подождала, пока я лягу, и выключила свет.

– Мне казалось, что в сыре есть протеин, – сказал я.

Фиона не ответила.