Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 252 (всего у книги 344 страниц)

Самолет на Бостон должен был вылететь из Сан-Франциско в час тридцать дня, но лишь около шести вечера он взмыл над заливом и взял курс на восток, пролетев над Сьерра-Невадой, и значит, мы приземлились в аэропорту Логан только ранним утром. Шел снег, было значительно ниже нуля. Последний раз я спал где-то над западной частью Тихого океана, и разумнее было бы провести остаток ночи в отеле в Бостоне, но смена часовых поясов и сильное возбуждение все равно не дали бы мне заснуть. Единственное, чего я сейчас хотел, – это поскорее добраться до мыса Код. Я взял напрокат машину и поехал по заснеженным массачусетским дорогам домой.

Путь занял немногим больше двух часов. От усталости болела голова, но мысль о том, что впереди мой дом, наполняла меня лихорадочным ожиданием, и, подобно гонимому зверю, который спешит в свое убежище, я рвался туда, где был мой приют, безопасность и покой. Не исключено, что мое пристанище находится под наблюдением, но я не очень в это верил: ведь меня не было здесь уже семь лет, и Шафик и его приятели даже не знали о существовании дома. Когда я проехал канал мыса Код, тучи расступились и на небе среди алмазных звезд проглянул четко очерченный месяц. При лунном свете стали видны желтые ленты, привязанные к деревьям, и почтовые ящики на изгородях. Плакат на стене скобяного склада призывал Господа благословить наши войска. Радио, даже сейчас, в четыре часа утра, громогласно угрожало войной, затем исполнило «Господи, благослови Америку», и я почувствовал, как глаза наполнились слезами. Я очень давно не был дома, очень давно.

На небе еще сияли звезды, когда я свернул на дорогу, шедшую на восток, к океану. Я поднялся на поросший соснами песчаный холм, высившийся над болотом, и передо мной внезапно открылся вид на много миль вперед, казалось, каждая покрытая инеем травинка была острой иглой в зимнем воздухе. Вдали раскинулись воды Атлантики, черные с серебром, а поверхность залива блестела, как лист отполированного металла. Снег на соленых болотах лишь осел, и его белые полосы чередовались с черными тенями. Я остановил машину на вершине холма и, выключив радио и фары, сидел и смотрел на эту картину, в центре которой угольно-черный в пронзительном свете луны и молчаливый стоял, ожидая меня, мой дом. Этот дом и вращающиеся лучи маяка на мысе – единственные изменения в пейзаже с тех дней, как отцы-основатели впервые поднялись на этот холм, а может, и с более ранних времен, когда бродячие индейские племена собирали моллюсков на этой песчаной косе, глубоко вдававшейся в Атлантический океан.

Я опустил стекло машины и слушал нарастающий шум далеких океанских волн, доносящийся сюда вместе с холодным воздухом. Этот звук тревожил душу. Это был мой дом, это было надежно и безопасно, это было мое. Отец купил дом пятьдесят лет тому назад, спасаясь здесь от заполонивших его бизнес проституток, хулиганов и адвокатов, а теперь он будет моим убежищем. Здесь, говорил я себе, здесь я наконец начну новую, честную жизнь. Больше никаких тайн. Я вернулся домой.

Мой дом. Я долго сидел, размышляя, и холодный воздух наполнял салон машины. Я размышлял и наблюдал. В соленых болотах не было ни малейшего движения. Эти края были так далеки от ненависти, царящей на Ближнем Востоке, от горечи Ольстера, они не таили в себе опасности. Это было убежище, где я мог укрыться на время, пока «Мятежная леди» не прибудет в Америку, а затем я явлюсь к властям для допроса. Мой телефонный звонок в Брюссель должен был предупредить о ракетах «Стингер», об иль-Хайауине, о том, что, по моему убеждению, планируется целая серия ужасных воздушных катастроф в отместку Америке за то, что она нарушила планы Саддама Хусейна. Я сообщил ЦРУ ровно столько, сколько требуется, чтобы остановить акцию со «Стингерами», но им наверняка понадобится больше. Они захотят узнать все, что я собрал и запомнил с того времени, как они послали меня двенадцать лет назад своим агентом без всяких связей и контактов.

Ибо Ройзин была права: я один из агентов, которых не существует. Я одна из тайн ЦРУ. Меня забросили в другой мир и приказали оставаться там до тех пор, пока я не разузнаю что-либо, достойное внимания. Я был из числа агентов, которые не оставляют ни следов, ни отпечатков пальцев. Мне ничего не платили, ничего не предлагали; мое имя не значилось ни в официальных документах, ни в досье, ни в памяти компьютера. Меня как бы не существовало. Симон ван Страйкер, который завербовал меня в свою организацию, называл нас своими «агентами без нитей», потому что и в самом деле не существовало никаких путей, которые могли бы привести наших противников в Лэнгли, штат Вирджиния. Теперь я собирался вернуться туда по собственной воле, однако не предполагал отдавать им всего. «Мятежная леди» и ее груз – это мое. Золото Саддама Хусейна пойдет не на покрытие дефицита бюджета США, а мне на содержание в старости.

Но когда она еще наступит? Я сидел в холодном темном салоне машины, глядел на освещенные лунным светом болота и вспоминал, как когда-то мечтал привезти в этот дом Ройзин. Я мечтал даже – Господи, помоги мне! – как я буду растить наших детей на этом берегу, но она высмеяла мои фантазии как сентиментальные бредни скучного и лишенного воображения дурака. Я вспомнил выражение ее глаз, уже мертвых: они утратили гордость. Затем мне вспомнились глаза Лайма – они, казалось, обвиняли меня. Бедный Лайм. Когда я оборачивал его тело спальным мешком, обнаружил у себя на руках его засохшую рвоту и так испугался, как будто дотронулся до чего-то заразного. Я вспомнил, как в детстве отец Сиффлард говорил нам о смертном грехе, который не подлежит прощению. Никому не дано познать меру такого греха. Если я повинен в нем, то обречен на вечные адские муки.

Я поднял стекло в дверцах машины, запер его и поехал к своему дому. Этот дом построил сто пятьдесят лет тому назад капитан Александр Старбак, который, отойдя от дел после доходного китобойного промысла в Южном океане и поссорившись со своей родней в Нантакете, поселился здесь среди болот мыса Код, в уютном домике, овеваемом атлантическими ветрами. Мой отец выкупил дом Старбака у правнучки капитана и надеялся когда-нибудь поселиться в нем, но его мечта так никогда и не воплотилась в жизнь. Теперь он должен стать моим домом. Я медленно ехал по подъездной дорожке – под колесами машины хрустели морские ракушки – и остановился на широкой площадке перед домом. Фары машины высвечивали облицованные серебристо-серыми кедровыми досками стены. Это было классическое для мыса Код простое низкое строение с двумя окнами по обе стороны от входной двери, крутой лестницей, ведущей в гостиную, и уютной спальней наверху, которая, должно быть, напоминала капитану Старбаку каюту китобойного судна. Единственным новшеством по сравнению со старой постройкой 1840 года был гараж, также облицованный кедровыми досками и выглядевший поэтому таким же старым, как и все строение. Этот дом был примитивен, как детский рисунок, он полностью вписывался в окружающий пейзаж, и это был мой дом. Эта мысль удивительно успокаивала. Я погасил фары и вылез из машины, взял из багажника свою сумку и отыскал ключи от дома, которые хранил все эти семь лет, затем подошел к входной двери.

Ключ, скрипнув, повернулся в замке, и дверь открылась. В доме не было электричества, а у меня не было фонарика, но яркий свет луны освещал прихожую. Моя сестра Морин, пользовавшаяся домом в качестве летней дачи, оставила на вешалке возле двери несколько желтых непромокаемых курток, но в остальном прихожая выглядела точно так же, как семь лет тому назад, когда я уезжал отсюда. Старый деревянный морской рундук, который я когда-то купил в Принстауне, все еще стоял под крутой лестницей, а на его крашеной крышке я разглядел свечу в оловянном подсвечнике. Я пошарил около него в надежде найти коробок спичек.

Ярко вспыхнувший свет ослепил меня. Я резко отшатнулся назад, но не успел увернуться – что-то сильно ударило меня по лицу, и в глазах у меня потемнело. От сильной боли хотелось закричать, но я не мог даже дышать. Тщетно пытаясь глотнуть воздуха и судорожно протирая руками глаза, которые невыносимо жгло, я рухнул на пол.

Часть вторая

Полиция прибыла через несколько минут. Две полицейские машины, раскачиваясь на ходу и завывая, промчались по грунтовой дороге и резко затормозили у дома. Взволнованный молодой полицейский ворвался в открытую дверь с пистолетом в руке и крикнул, чтобы я не двигался с места.

– А, черт возьми, войдите и остыньте, – сказал я устало. – Неужели похоже, что я собираюсь сбежать?

Зрение частично вернулось ко мне, и, несмотря на текущие слезы и резь в глазах, я уже смог разглядеть, что атаковавшая меня девушка теперь сидит на ступеньках лестницы, держа в руках старинный китобойный гарпун, который всегда висел на стене над моей кроватью. Но при нападении она воспользовалась не этим смертоносным орудием, а пластиковой бутылкой, стоявшей теперь подле нее на ступеньке лестницы.

– Он ворвался в дом, – лаконично объяснила она трем полицейским, которые взволнованно толклись в гостиной. – Говорит, его зовут О'Нейл. Доктор О'Нейл, – сказала она с подозрением. За последние минуты я уяснил себе, что это весьма крутая леди.

– Не вызвать ли карету скорой помощи? – спросил молодой полисмен у другого, постарше, который, склонившись надо мной, осторожно отвел мои руки от лица.

– Чем это вы его? – спросил он у девушки.

– Нашатырным спиртом.

– Господи! Вы хоть развели его?

– С какой стати?

– Господи! Принеси воды, Тед. Можно воспользоваться вашей кухней, мадам?

– Пожалуйста, вон там.

– Вы применили нашатырный спирт? – спросил молодой полицейский с выражением испуга и недоверия.

– Так ему и надо. – Девица показала полицейским бутылку из-под жидкого мыла, откуда она и плеснула мне в лицо, спрятавшись за лестничными перилами. – У меня есть знакомый полицейский в Лос-Анджелесе, – объяснила она, – так вот он посоветовал мне пользоваться нашатырным спиртом, чтобы отбиваться от маньяков. Нашатырный спирт – это самое подходящее средство для этого, и притом вполне законное. – Похоже, она пыталась оправдаться.

– Да, разумеется.

Один из полицейских принес из кухни кастрюльку воды. Теперь дышать стало легче, но боль в глазах была ужасная. Полицейский смочил мне лицо водой. Снаружи, возле дома, неестественно громко в холодном ночном воздухе звучали голоса полицейских, переговаривавшихся по радио.

– Мы сейчас заберем его отсюда, мадам, – заверил девушку старший полицейский – сержант.

– И не выпускайте его подольше, этого мерзавца, – мстительно сказала она.

– Как, говорите, вас зовут, мистер? – спросил сержант.

– Мое имя, – произнес я как можно значительнее, – доктор Джеймс О'Нейл, – и полез во внутренний карман пиджака, чтобы достать свой фальшивый паспорт.

– Стойте! – Сержант сделал движение, чтобы остановить меня, но, убедившись, что оружия у меня нет, успокоился. – А я вас знаю, – вдруг сказал он.

Я все еще плохо видел, но все же узнал сержанта – это был Тед Никкерсон, парень, с которым я был знаком еще в школьные годы. Черт возьми, все мои планы рушатся. Я предполагал прятаться на мысе несколько недель, пока судно не прибудет на место, и меньше всего мне улыбалось, что распространится слух о моем возвращении и я стану объектом преследования со стороны Майкла Эрли и иль-Хайауина.

– Вы же Пол Шэннен! – воскликнул Тед. – А это значит… – Он умолк, глядя на девушку.

– А это означает, что это мой дом, – подтвердил я.

– Это не его дом, – продолжала упорствовать девушка. – Я арендовала это помещение! У меня аренда на пять лет! – Она была в одной ночной рубашке с накинутым поверх старым шерстяным купальным халатом – моим халатом, – босиком и дрожала от холода. У нее были длинные черные волосы и восточный тип лица.

– Это дом Шэннена, – с некоторым смущением признал Тед Никкерсон. Он все еще приглядывался ко мне. – Ты ведь Пол, не так ли?

– Да.

– Чушь собачья, – воскликнула сердито девица. – Этот дом принадлежит одному типу из Бостона. Его зовут Патрик Макфи.

– Макфи – мой шурин, – сказал я. – Он муж моей сестры Морин. Когда я уезжаю, я отдаю ключи Морин – только и всего! Она приезжает сюда на летние каникулы и иногда на уик-энды, вот так.

Девушка молча смотрела на меня. Я думал, что, услышав имя Морин, она убедится, что я говорю правду. Тем временем Тед Никкерсон продолжал хмуриться, очевидно размышляя по поводу моей фамилии.

– Как твое лицо, Пол?

– Дьявольски саднит.

– Да, нашатырный спирт – это чертовски паршивая штука, – посочувствовал он.

Девушка перешла в оборону.

– Откуда же я могла знать? Он не постучал, просто вошел…

– В свой собственный дом, – закончил я.

– О, черт возьми, – сказала она сердито. – Но почему же в таком случае вы назвались доктором О'Нейлом?

– Это не ваше собачье дело, – рявкнул я и не без труда поднялся на ноги. Слезы лились у меня из глаз, а горло болело так, будто я прополоскал его неразбавленной серной кислотой. Но все же я постепенно приходил в себя. – Кто, черт побери, провел здесь электричество?

– Это я, – с вызовом ответила девица. – Я художница. Мне нужно для работы хорошее освещение.

– А телефон тоже вы поставили? – спросил Тед Никкерсон.

– Разумеется.

– Можно я воспользуюсь им?

– Пожалуйста. Телефон в кухне. – Девушка осторожно спустилась вниз по лестнице, которую капитан Старбак сделал такой же крутой, каким был трап в его старом китобойном судне. Один из полицейских находился в машине, а другие двое нервно толклись у входа. – Нельзя ли закрыть дверь? – спросила девушка. – Я совсем продрогла.

– Разумеется, мадам.

Я прошел в гостиную, откуда было слышно, как сержант Никкерсон в кухне бубнит что-то в телефонную трубку. Я нашел выключатель и, щелкнув им, увидел на столе возле низкой кушетки коробочку с кусочками материи. Я взял несколько тряпочек и стал протирать себе глаза. Это помогло мне, хотя глаза все еще дьявольски щипало.

За исключением электрического света и множества картин, комната мало изменилась. Стены ее были облицованы старым светлым дубом, а низкий потолок сооружен из сосновых досок. Это был дом старого морского волка. Полы были сделаны из тщательно подогнанных друг к другу дубовых досок, девушка заботливо прикрыла его циновками, предохраняя от краски. Сложенный из камней обширный камин был полон золы, и я бросил туда скомканные тряпки, которыми вытирал глаза.

– Дом и вправду ваш? – спросила девушка, пройдя вслед за мной в гостиную.

– Да.

– Черт возьми! – сказала она гневно. Затем, скрестив руки на груди, подошла к одному из маленьких окон на восточной стороне с видом на океан. – Почтальон говорил, что, по его мнению, дом не принадлежит Патрику Макфи, но я подумала, это просто сплетня.

– Макфи всегда был дерьмом, – сказал я свирепо. – День, когда Морин вышла за него замуж, самый печальный день в ее жизни. И давно вы здесь живете?

– Три года, но живу не постоянно. Я приезжаю, когда мне нужно, а вообще у меня есть собственная квартира в Нью-Йорке.

– На Манхэттене?

– Конечно, а где же еще? – Она повернулась ко мне и посмотрела на меня так, как будто именно я был виновником всех ночных приключений. – Я прошу прощения за то, что повредила вам глаза, – проговорила она нехотя.

– Это Патрик виноват во всем. – Я сильно недолюбливаю своего шурина.

– Но я немало вложила в этот дом! Я провела здесь электричество и поставила телефон! – заявила она сердито. – Я даже составила смету на установку центрального отопления, но Морин сказала, что не следует тратить на это деньги. Я решила, что это какая-то причуда, но не стала настаивать. Мне так нравится это место. Тут такое освещение. – И она показала рукой в окно, пытаясь объяснить, что она имеет в виду.

– Я знаю. Это действительно так. Осенью и зимой свет здесь прозрачен и пронзителен, как в первозданном мире. Художники приезжали сюда, привлеченные этим чудом, но большинство из них только напрасно расходовали краску и холст. Хороший или плохой художник эта девица, я сказать не мог, потому что видел все еще как в тумане. При тусклом электрическом свете ее картины, состоящие из каких-то изломов, были пропитаны гневом, но возможно, это казалось мне из-за моего настроения.

– Меня зовут Сара, – примиряюще произнесла девушка. – Сара Син Теннисон.

– Пол Шэннен, – представился я и чуть не добавил, что очень рад познакомиться, но эти любезные слова были в данном случае неуместны, и я опустил их. – Син? Необычное имя, – добавил я вместо этого.

– Моя мать – китаянка.

И в самом деле, у Сары были темные, с косым разрезом глаза и слегка выдающиеся скулы. Она была высокого роста, с очень длинными, очень прямыми и очень черными волосами, обрамлявшими овальное, слегка грубоватое лицо. Симпатичный правонарушитель, подумал я раздраженно, если она действительно была нарушительницей, неизвестно еще, как определили бы такую ситуацию юристы.

– Когда вы провели сюда электричество? – спросил я, полагая, что должен восполнить ее расходы.

– Два года тому назад.

– Я не заметил снаружи никаких проводов.

– Пришлось проложить их под землей. Эта территория относится к району Национального побережья, и здесь запрещено делать проводку на столбах. То же самое и с телефонной связью. – Она взглянула на меня враждебно. – Это обошлось мне очень дорого.

– А сколько вы платите Патрику за аренду дома? – спросил я.

– А разве это ваше дело? – вспылила она.

– Это мой дом, черт побери! – огрызнулся я в ответ. – И если мой проклятый шурин сдает мой дом какой-то чертовой девице, то это, черт побери, мое дело.

– Никакая я не девица! – воскликнула Сара Син Теннисон во внезапном приступе возмущения и враждебности. Ей, конечно, могло не понравиться, что ее разбудили среди ночи, но характер у нее, по-видимому, не сахарный, это уж точно. – Я не девица, я женщина, мистер Шэннен, если вы не желаете, чтобы я называла вас «парень».

О господи, подумал я, что за глупости. В старой Европе этого нет. Но я был избавлен от дальнейшего скучного лингвистического диспута – дверь кухни внезапно распахнулась, и вошел Тед Никкерсон с телефонным аппаратом в руке.

– Пол!

– Да, Тед?

– Я говорил с человеком по имени Джиллспай, Питер Джиллспай. Это имя говорит что-нибудь тебе?

– Абсолютно ничего, – искренне ответил я.

Никкерсон смотрел подозрительно с того момента, как опознал меня, а теперь его удивление, по-видимому, усилилось.

– Он говорит, что ожидал встретить тебя в Европе. Может, это что-нибудь значит?

Боже мой, подумал я, ЦРУ гораздо проворнее, чем я предполагал. Они отозвались на мое предупреждение и объявили тревогу.

– Нас предупредили, что ты можешь появиться, уже два дня тому назад, Пол, – сказал Тед Никкерсон.

– Скажи, что я позвоню ему через пару недель.

Тед покачал головой.

– Я получил приказ задержать тебя, Пол. В порядке защитной охраны. – Свободной рукой он потянулся к кобуре пистолета.

Сара Син Теннисон, увидев это, ахнула.

Я поднял руки умоляющим жестом.

– Хорошо, Тед, давай не будем устраивать сцен.

– Это не арест, Пол, – успокоил он меня. – Просто ты находишься под защитой полиции. – Он взял телефонную трубку и сказал тому, кто находился на другом конце провода, что я в порядке и в надежном месте.

Это означало, что я попал в мышеловку.

Встреча с Питером Джиллспаем состоялась на следующее утро. Он прибыл в полицейский участок со Стюартом Каллагеном, агентом, который должен будет меня охранять.

– Мы полагаем, кто-то может пожелать, чтобы вы замолчали, – так объяснил Джиллспай присутствие телохранителя. – Эти ребята с ракетами, не так ли?

– Думаю, они могут попытаться, – сказал я, хотя, правду сказать, я подозревал, что этих людей больше беспокоит судьба пяти миллионов долларов золотом, выделенных для покупки ракет «Стингер».

– Вы уже позавтракали, мистер Шэннен? – спросил Джиллспай после того, как тщательно ознакомил меня со своими документами.

– Да, конечно.

– Тогда, если вы готовы… – Ему не терпелось приступить к опросу. Я был хранителем многих секретных данных, которые должны значительно пополнить банк данных ЦРУ. – Нас ждет самолет в аэропорту в Хианнисе. – Джиллспай норовил увлечь меня к двери.

– Постойте! – запротестовал я. Еще не было восьми утра, я едва урвал часа два беспокойного сна в камере полицейского отделения и был чертовски раздражен. – Я должен до отъезда поговорить кое с кем. Я хочу позвонить по телефону, а затем мне нужно попасть домой.

– Если вам нужна бритва или зубная щетка… – начал Джиллспай.

– Мне нужно позвонить по телефону, – прервал я его, – а затем побывать дома.

Джиллспай был недоволен, но не знал, как лучше обращаться со мной. Я был весьма необычной персоной, меня не арестовали, хотя и заперли на всю ночь в камере. Он мог предполагать, что я сотрудник ЦРУ, и в то же время я явился из темного и неизведанного мира международного терроризма, что добавило мне таинственности – а вдруг я стал таким же, как и те мстительные создания, выходцы из трущоб и лагерей беженцев старого мира. Джиллспай, прямой как стрела, высокий, подтянутый, чрезвычайно вежливый и деловитый, очень не хотел подпускать меня к телефону, но, видя мою решимость, махнул рукой, указав на аппарат.

Мне нужно было объяснить кое-что своему старому другу. Я предпочел бы говорить с ним без свидетелей, мои дела с Джонни Риорданом были чисто личного свойства, хотя я не уверен, что ЦРУ согласится с моей точкой зрения. Но раз уж Джиллспай не намерен оставлять меня одного, то я вынужден был рискнуть, если даже ЦРУ узнает о существовании Риордана.

Мы с Джонни были друзьями с самого детства – его отец присматривал за домом на мысе Код по поручению моего отца. Старый Имонн Риордан был рыбаком, и очень искусным рыбаком, но собственный сын даже превзошел его. Джонни был прирожденный мореход, замечательный парень, дитя природы, мускулистый гигант, в котором сочетались кроткость, здравый смысл и природная доброта. Мне бы очень не хотелось втягивать его в какую-нибудь скверную историю, Джонни Риордан был отцом семейства, был счастлив в браке. У него никогда не было никаких злых помыслов, разве только по отношению к тем политикам, которые постоянно осложняли его жизнь своими законопроектами. Джонни пытался свести концы с концами, промышляя ловлей рыбы, омаров, морских моллюсков в водах возле мыса. Но в скудные месяцы, а чаще всего их было двенадцать в году, он был вынужден, чтобы прокормить семью, браться за другие работы, например поставлять товар в бакалейные магазины. Ничего страшного в этом нет, считал Джонни, главное, чтобы это не мешало заниматься любимым делом – рыбной ловлей. Он был самым искусным моряком, какого я когда-либо знал. Я не виделся с Джонни вот уже семь лет, но если он дома, его нисколько не удивит мой звонок. И он действительно нисколько не удивился.

– Так, значит, ты наконец вернулся домой, – констатировал он и засмеялся. – И значит, ты не прочь закусить.

– Нет, – сказал я, – я хочу, чтобы ты приехал ко мне, прямо сейчас. Можешь?

– Ну конечно, могу. Эти политики не дают нам выйти в море, чтобы, не дай бог, мы не поймали что-нибудь. Я тебе должен сказать, Пол, эти конгрессмены не способны поймать собственную задницу голыми руками, даже если выкрасить ее в красный цвет. Ты слышал о новых ограничениях на рыбную ловлю? Вот тебе очередной подарок Вашингтона!

– Приезжай обязательно! – прервал я его. – Пожалуйста, Джонни, немедленно.

Грузовик-пикап Джонни уже стоял на подъездной дорожке, когда Джиллспай и Каллаген доставили меня к дому. В кузове машины виляли хвостами две охотничьи собаки с золотистой шерстью, так как на мысе Код обязательной принадлежностью каждой машины бывает по крайней мере одна собака. Я думал, Джонни ожидает меня в кабине своей машины, но нет, он сидел, удобно расположившись перед камином Сары Син Теннисон, и рассказывал ей байки о временах «сухого закона»: о том, как жители мыса Код водили за нос федеральных агентов, о том, как и сейчас еще в окрестностях – в клюквенных болотах и в охотничьих хижинах – находятся спрятанные когда-то и забытые склады канадского виски. Сара Син Теннисон, как это бывало со всеми в присутствии Джонни, слушала его раскрыв рот, ибо он обладал природным даром очаровывать людей.

– Вы посмотрите, кто пришел! – восторженно воскликнул он при моем появлении. Джонни был крупным мужчиной с копной черных волос, окладистой бородой и открытым, приветливым лицом.

– Ты познакомился с моей квартиросъемщицей? – спросил я, показав на Сару.

Сара Теннисон сдержанно улыбнулась.

– Вы всегда входите в чужой дом, не постучавшись?

– Это мой дом, – возразил я.

– Как приятно, что у нас здесь живет художник, правда? – Джонни попытался разрядить обстановку. Он показал рукой на произведения Сары Теннисон, на которых был изображен главным образом маяк Наузет, написанный в таких темных тонах, что смахивал скорее на сторожевую башню в преисподней. – Я рассказывал, как меня пытались научить рисовать в школе. Напрасный труд! Я не мог нарисовать простую коробку, и даже с помощью линейки. А, доброе утро, мистер. – Это приветствие было адресовано Джиллспаю, который вошел в дом.

Я утащил Джонни на кухню, прежде чем он начал общий разговор о погоде, о рыбной ловле и о прибрежной местности.

– Вы чувствуете себя непринужденно в моем доме, Шэннен, не так ли? – съязвила мне вслед Сара Син Теннисон.

– Мистер Шэннен! – всполошился Джиллспай, видимо беспокоясь, как бы я не удрал через заднюю дверь.

– У нас с ним семейные дела, – сказал я твердо и захлопнул за собой дверь.

– Что здесь происходит? – спросил меня Джонни. – Она сказала мне, что арендует дом. Я знал, что она время от времени появляется здесь, думал, она просто снимает дом на уик-энды. Но я не видел Морин уже несколько месяцев и поэтому не мог ее спросить. Муж Морин иногда приезжает сюда, но…

– Все это не важно, – прервал я Джонни. В моем распоряжении было всего несколько минут, пока Джиллспай не явился за мной, и я не мог терять ни одной. – Слушай, – сказал я Джонни, – на твое имя должно прибыть судно. Оно послано из Испании, я адресовал его тебе. Оно будет доставлено палубным грузом из Барселоны. Тебе позвонит таможенный агент из Бостона. Я не знаю, когда оно прибудет, по всей вероятности, через шесть-семь недель. Понятно? Платить таможенный сбор не надо, поскольку оно зарегистрировано в Массачусетсе. Вот бумаги на судно. – Я вынул документы на «Мятежную леди» из кармана куртки и сунул их в руку остолбеневшему Джонни. – Если возникнут какие-нибудь проблемы, вот это поможет тебе. – Я протянул пачку стодолларовых бумажек: я закрыл свой банковский счет в Бельгии. – За доставку уплачено, но тебе придется нанять большой кран, чтобы сгрузить его с машины. – Я добавил еще несколько банкнотов. – Судно весит почти восемнадцать тонн. Не спрашивай меня, почему оно такое тяжелое, вероятно, его прежний владелец боялся, что оно перевернется при сильном ветре. Фамилия нового владельца указана в документах, и он просил тебя позаботиться о доставке, понимаешь? Ты дал согласие хранить его здесь зимой.

Джонни перетасовал стодолларовые бумажки и посмотрел на меня очень неодобрительно.

– Это не наркотики, Пол, а? Потому что если наркотики, то я тебе не помощник. И не проси меня, бесполезно. – Он протянул деньги мне обратно.

Я оттолкнул их.

– Клянусь богом, Джонни, это не имеет никакого отношения к наркотикам. Клянусь могилой своей матери – на судне нет ничего незаконного.

– Ничего? – Он все еще колебался.

– На судне спрятано золото, – неохотно признался я, – и именно поэтому я не хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом. Если тебя будут спрашивать, о чем мы здесь разговаривали, то скажи, что согласился присматривать за домом в мое отсутствие. Понял, Джонни? О судне – молчок.

– Золото? В трюме? – Джонни как будто успокоился.

Затем он с удивлением наблюдал, как я спрятал оставшиеся стодолларовые бумажки в свой фальшивый паспорт, вложил туда же другие фальшивые документы, изготовленные Теодором, затем отодвинул одну из досок на потолке кухни. Джонни держал доску, пока я шарил на верхней поверхности старой почерневшей балки. Наконец я нашел выемку, которую когда-то выдолбил в бревне, и положил туда паспорт, документы и деньги.

– С судном не должно быть никаких проблем, – сказал я Джонни. – Все бумаги в порядке, и, скорее всего, я вернусь до того, как оно прибудет сюда.

– Ты опять уезжаешь? – Джонни явно огорчился, и это было приятно после стольких лет разлуки.

– Меня не будет несколько недель, не больше. И вот что еще. – Я ткнул его пальцем в грудь для пущей убедительности. – Здесь могут появиться крутые ребята, которые разыскивают это судно. Я основательно запутал следы, но если кто-нибудь будет настаивать насчет судна, не спорь с ними. Отдай им то, чего они требуют, и бог с ними. Это крутые ребята, Джонни, на самом деле крутые. Это друзья Майкла Эрли, а может, и того похуже. Так что, если Майкл будет расспрашивать, скажи ему просто, что я просил тебя присмотреть за судном и что ты больше ничего об этом не знаешь. А если он или кто-нибудь другой потребует, чтобы ты отдал судно, отдай – и дело с концом. Ты понял меня? Я не хочу, чтобы ты или твоя семья пострадали от этого.

Упоминание о Майкле Эрли очень не понравилось Джонни.

– Это все связано с ИРА? – спросил он. Джонни, как и большинство американских ирландцев, всегда держался того мнения, что лучше бы эти ирландские дела оставались по ту сторону Атлантики. Его отец, как и мой, порой с пеной у рта рассуждал о несправедливости ирландской истории, но у самого Джонни был такой характер, что он не мог злиться ни на кого, даже на англичан.

– Как поживает твой отец? – спросил я, чтобы не отвечать на его вопросы об ИРА.

– Умер в прошлом году, упокой его господи.

– О боже. – Я перекрестился. – Бедняга Имонн.

– После смерти мамы он утратил интерес ко всему, – сказал Джонни. – Я не мог вытащить его даже в море! Он тогда жил у нас, и Джули пыталась заинтересовать его чем-то, ну, просила пойти с ребятами на берег или еще что, но он хотел только, чтобы его оставили в покое. Отец Мерфи говорил, что некоторые люди знают, когда наступит их час, и я думаю, отец решил, что его час наступил.

– Я не слышал и о смерти твоей матери, – признался я. – Сочувствую тебе.

– Тебе бы нужно было держать с нами связь, Поли, – сказал Джонни с легкой укоризной и затем снова повторил свой вопрос – не имеет ли золото на судне какой-либо связи с ИРА.

Меня избавил от необходимости отвечать Джиллспай, распахнувший дверь в кухню.

– Что здесь происходит? – спросил он подозрительно.