Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 269 (всего у книги 344 страниц)

17

– Ох, Честер. Я тебе и звонила, и писала, – сказала Нэнси. Когда он вошел, она метнулась к нему, сжала в объятиях. – Ты чего не отвечал?

– Извини. – Он смущенно посмотрел на нее. – Мой телефон лежал в подстаканнике.

– Я за тебя волновалась. – Едва Нэнси это сказала, ей тут же стало противно от самой себя. Обычно она не писала ему и не звонила, они общались только лично. Ей не хотелось ему досаждать. – После всего, что случилось…

– Мы с Роджером прибрались. Полиция и все остальные были там весь день и навели бардак. Все перекопали, перевернули, а нам пришлось возвращать как было. Все со мной было в порядке. Извини.

Он говорил так искренне, и вид у него был такой виноватый, что Нэнси еще раз крепко его обняла. Даже встав на цыпочки, она не смогла дотянуться до его щеки и поцеловала в шею, под бородой, ощутила губами его живое тепло.

– Все хорошо, милый. Не переживай. Я приготовила нам обед.

– Сейчас, только помоюсь.

Честер развязал шнурки, стянул сапоги, выпрямившись, улыбнулся Нэнси, и она хотела вновь его обнять, но он повернулся и по коридору побрел в ванную.

Что же это такое, спросила себя Нэнси. Этим вопросом она снова и снова задавалась уже полтора месяца. Это безумное существо по имени Честер. Этот крепкий, суровый на вид мужчина, несмотря на бороду, и грубую одежду, и сапоги, и мозолистые руки, и сдержанность, которая на поверку оказалась застенчивостью, порой казался ей мальчишкой. Милым застенчивым мальчишкой, медленно-медленно открывавшим ей душу и пробуждавшим в ней… Что? Любовь? Ей казалось, что на любовь это совсем не похоже. Но она была уже не той девчонкой, что влюбилась в Грэма, с которым прожила потом тридцать четыре года. Что значит это выражение: в одну реку два раза не войти? Ей было шестьдесят семь, а Честеру тридцать девять, и это было безумием – то нежное чувство к Честеру, которое становилось все сильнее и, кажется, взаимнее. Она в жизни бы не подумала, что после смерти Грэма с ней может случиться такое. Что угодно, но не это. Тридцать четыре года вместе, и ей было шестьдесят пять, и она не сомневалась, что на этом все.

Нэнси совершенно точно не хотела больше никаких мужей. А уж любовников – такого она и представить не могла. Даже партнеров – так сухо люди обозначали тех, с помощью кого заполняли старость, спасаясь от страха и одиночества. Ей было вполне неплохо одной. Она даже не чувствовала себя одинокой, когда ушел Грэм, – это стало облегчением после восемнадцати месяцев мучительных метастаз рака простаты. Нэнси было чем заняться – сперва продажей Бельведера, огромного старого дома, которым они с Грэмом много лет управляли как отелем, потом распродажей вещей и переездом в новое жилище, маленький домик с видом на гавань. И новой работой в Поселении. Все это было увлекательно, и она чувствовала себя в гармонии с миром. Чувствовала себя счастливой.

Честер был просто ее новым коллегой. Бородатый, в старой фетровой шляпе с пером и большой кожаной куртке, он казался настоящим поселенцем семнадцатого века. Она немного его знала. Видела в городе много раз. В повседневной одежде он выглядел как строитель или ландшафтный дизайнер, каких в Гранитной гавани предостаточно. Но она не обращала на него внимания. Он был симпатичным – вот каким словом она обозначила его сначала. Симпатичным, тихим и сдержанным.

Она слышала, что он продавал дрова. Ей они как раз понадобились – у нее была хорошая дровяная печь, – и она решила купить их у кого-то знакомого. Он принес их к ней в дом, положил на террасе. Был поздний вечер, жаркий период конца сентября, и она предложила ему зайти и выпить воды. Он увидел ее фото – Нэнси верхом на верблюде, – сделанное, когда они с Грэмом путешествовали по Нилу.

Он был очарован тем, что она видела пирамиды.

– Они все еще там? – спросил он.

– Да, конечно, – ответила она и рассказала ему все, что о них знала.

Он потягивал воду, не сводя с нее глаз, и задавал вопросы.

Потом на работе, когда выдавалось время, за обедом, в начале или в конце дня, они часто беседовали – о Поселении, о поселенцах, о том, какой, наверное, была их жизнь на этом холодном, суровом берегу. И в этой тяжелой шерстяной одежде! Нэнси задавалась вопросом, как они жили без флиса, без «Гортекса». Честер говорил, что ему нравится представлять себя человеком, жившим здесь триста восемьдесят один год назад.

У него были книги по ранней истории Америки, и Нэнси это удивило. Честер не казался ей любителем книг, но, судя по всему, много читал. Иногда приносил книги на работу и делился с ней. Она брала их, отчасти потому, что ей было интересно, но главным образом оттого, что была тронута вниманием Честера и его желанием поделиться книгами с ней.

«Что это?» – начала она спрашивать себя, когда поняла, что с нетерпением ждет встречи с Честером. Или когда они расставались в конце дня, поговорив об истории. Или дома, когда она внезапно чувстовала, что хочет пригласить его на ужин. Хочет видеть его чаще.

Но что из этого могло получиться? Даже если не думать о разнице в возрасте, Честер был, по всей видимости, из тех суровых мужчин, что строят корабли и ловят омаров, а после работы идут в паб «У капитана Смити»; наверняка у него была и подружка – какая-нибудь татуированная девица, тоже из завсегдатаев этого паба. Нэнси там никогда не была, но видела, как люди заходят туда и выходят. Она не могла пригласить его на ужин, боясь, что он смутится, и им обоим станет неловко, и это положит конец их чудесной дружбе.

Но Честер сам спросил, не против ли она с ним поужинать. По средам в ресторане «Причал» бывали акции.

– Ой, как мило, – приятно пораженная, ответила Нэнси, – с радостью.

Честер заехал к ней. Они пошли в «Причал», заказали морепродукты. Честер был тих и застенчив, и Нэнси показалось, что он жалеет о своем решении. Но ей все же удалось его разговорить: сперва они обсуждали рацион первых поселенцев, которым их обеспечивали лес и море, и то, насколько это меню семнадцатого века отражала кухня «Причала»; поселенцы, конечно, собирали устриц, моллюсков, морских гребешков и грибы, растили горох. Так что в итоге они все равно продолжили разговор на тему Поселения. Нэнси поинтересовалась, как Честер пришел туда работать. Все оказалось просто: его позвал Роджер, отдавший Поселению уже пять лет. Ему было гораздо интереснее говорить о Нэнси, расспрашивать о ее путешествиях. Она рассказала, как они с Грэмом, спасаясь от суровых местных зим, выбирались в Европу, в Грецию, в Египет, как он заметил, в Мехико. Честер хотел узнать об этих местах все.

Он заплатил за обед и отвез ее домой. Нэнси спросила, не хочет ли он зайти на кофе или чай, но Честер ответил, что ему лучше поехать домой. Оба согласились, что вечер был замечательный.

Неделю спустя Нэнси предложила ему прийти на ужин к ней. «Конечно», – с застенчивой радостью ответил Честер.

Она нечасто ела красное мясо, но посчитала, что он будет рад, и приготовила филе миньон. Ужин еще не успел закончиться, когда Нэнси поняла, что их явно связывает не только дружба, что она нравится Честеру в том самом смысле, в каком он нравится ей. Она представила их в постели – но у нее не было никаких сомнений, что сам он ничего инициировать не будет. Он был похож на коня, который мог свернуть с пути, если слишком сильно его испугать.

После ужина Честер вызвался мыть посуду.

– Нет, спасибо, Честер, я ее только ополосну и поставлю в посудомойку, – начала было она, но он молча встал у раковины, не сводя взгляда с ее рук и бегущей воды.

Нэнси слышала его дыхание, чувствовала его тяжелое, теплое тело в нескольких сантиметрах от себя, и ее переполняло безумное желание. Наплевать, решила она. Закрыв посудомоечную машину, повернулась к Честеру, встала на цыпочки, обвила руками его шею и поцеловала в губы.

Он не свернул с пути. Чуть помедлил, но притянул ее к себе и ответил на поцелуй.

Эта ночь для Нэнси была потрясающей. Он охотно последовал за ней в спальню, но, казалось, не знал, что ему делать, где сесть или встать, начинать ли раздеваться. Она ему помогла. В постели она едва не потеряла сознание, ощутив размер и силу этого очень крепкого, очень волосатого молодого мужчины, так непохожего на Грэма с его деликатной, почти безволосой хрупкостью.

Но Честеру было трудно. Он не знал, как к ней прикоснуться, хотя она и с этим ему помогала, очень нежно, очень мягко.

– Надеюсь, все было в порядке, – пробормотал он потом, лежа рядом с ней в кровати.

– Честер, милый, все было великолепно. Людям всегда нелегко привыкнуть друг к другу, это требует времени. Но как же прекрасно быть рядом с тобой. Ты такой красивый и сильный, Честер. Я от тебя просто в восторге.

– Ты тоже очень красивая, – сказал Честер.

– Что ты, я ведь старуха!

– Нет, – твердо ответил он. – Ты очень красивая.

Это было так мило. Он искренне верил в то, что говорит, и для него она в самом деле была красивой.

Со временем стало легче. Он по-прежнему был напряжен, но они привыкали друг к другу. Занимались любовью всегда у Нэнси. К себе он ее не приглашал – может быть, стеснялся своего жилища. Может быть, жил за городом, в доме, который сколотил сам, или вообще в трейлере. Ей было наплевать и на это. Вскоре он стал приходить к ней почти каждый день после работы.

В отличие от Грэма, четыре или пять раз за ночь встававшего в туалет, Честер спал крепко и шумно. Как ребенок. Нэнси просыпалась по ночам и слушала его дыхание. Любовалась этим прекрасным и нежным мужчиной.

Что же это было?

18

– Что это за лягушка? – спросил агент ФБР Брэд Харрис таким тоном, будто уточнение ее вида могло как-то помочь расследованию.

Он приехал из Бостона накануне вечером, чтобы в семь тридцать утра присутствовать на вскрытии в Огасте. Он похож на Тинтина[237]237
  Персонаж серии комиксов бельгийского художника Эрже «Приключения Тинтина».


[Закрыть], подумал Алекс. Светлые волосы, очень короткие, за исключением залитой гелем пряди, торчавшей спереди, как перо. Глазки-пуговички. И поразительная молодость. Подтянутый, гладкий, но не как помешанный на внешности фитоняшка, а просто как мальчишка. Однако за каждым его словом стоял большой опыт полевой работы. Как будто он стал агентом в шестилетнем возрасте.

– Это не лягушка, – сказал Джон Барни, герпетолог и профессор биологии в университете Мэна, Ороно. – Это Анаксирус американский. Восточноамериканская жаба. Самка, судя по размерам барабанных перепонок.

– Она была внутри тела? – спросил Фил Грессенс, старший судебно-медицинский эксперт, глядя на Алекса.

Высокий Фил, чей рост еще больше подчеркивали грубые рабочие башмаки на нескользящей подошве, стягивал длинные седые волосы в хвост.

– Да, – ответил Алекс.

Все четверо мужчин были в белых защитных комбинезонах.

Жаба была еще жива, измазанная кровью, кое-где свернувшейся, кое-где зловеще блестевшей. Ее вместе с телом Шейна принесли сюда в пластиковом пакете для улик с застежкой-молнией, в котором патрульный Марк Бельц проделал отверстия. Грессенс всю ночь продержал ее в пластиковом контейнере, и теперь жаба по-прежнему сидела в нем посреди стола для вскрытия из нержавеющей стали и, судя по всему, находилась в состоянии дзена.

Тело Шейна покоилось в холодном ящике. Комнату без окон ярко освещали верхние люминесцентные лампы. В шкафах со стеклянными фасадами, похожих на кухонные, стояло множество маленьких электрических пил и других инструментов.

– Лягушка, жаба – какая разница? – спросил Харрис.

Профессор Барни, уже натянувший перчатки, отработанным движением вынул жабу из контейнера.

– Таксономически они обе – амфибии. Но лягушки относятся к семейству ранид, жабы – буфонид.

– Может, лучше без латыни, профессор? – попросил Алекс. – Во всяком случае, для меня. В чем основное различие?

Профессор Барни открыл кран и осторожно смыл кровь с жабы. Его тон был вежливым, но все же несколько снисходительным.

– У лягушек ноги длиннее и мясистее, это вам скажет любой француз. Они прыгают, больше передвигаются, исследуют все более дальние области. Их тело покрыто слизистой пленкой, своего рода гидрокостюмом, потому что они проводят больше времени в прудах и водной среде обитания. У жаб – таких, как эта, – ноги короче, кожа суше. Обитают они большей частью в лесных массивах, хотя для размножения им необходимы водоемы с пресной водой. А здесь, – указал он пером на два приподнятых холмика на голове жабы за глазами, – паратоидные железы. Здесь жаба производит и сохраняет резервуар буфотенина.

– Что это такое? – спросил агент Харрис.

– Яд, – ответил профессор.

– Он способен убить человека?

– Нет, что вы. Во всяком случае, точно не яд Анаксируса американского. Он опасен для небольших животных, для хищников. Если животное, скажем собака, возьмет жабу в рот, она выделит буфотенин. Яд флоридской тростниковой жабы, безусловно, может навредить человеку или даже убить его, если попадет в глаз. Контакт с этой жабой к смерти не приведет, но ее яд может вызвать учащенное сердцебиение, дезориентацию.

Профессор Барни закрыл воду и положил жабу на ладонь.

– Зачем жабе забираться в труп? – спросил Харрис. – И как она туда попала, если тело было подвешено?

– Нет, трупы для этих жаб – нетипичная среда обитания. И летать они не умеют.

– Значит, ее туда засунули, – заметил Харрис, многозначительно глядя на Алекса.

Алекс кивнул в ответ и натянул любезное выражение лица.

– Соглашусь, – сказал профессор Барни.

– Ей нанесли какие-нибудь травмы? – спросил Алекс.

Профессор Барни взял жабу другой рукой, перевернул и снова осмотрел.

– Мне она кажется целой и невредимой. Что вы собираетесь с ней делать?

– На мой взгляд, она не имеет никакого отношения к причине смерти, – сказал Фил Грессенс. – Тем не менее я считаю нужным провести вскрытие. Посмотреть, что у нее в желудке. Как гуманно ее усыпить? Желательно без травм.

– Натрите ее бензокаином, – сказал профессор Барни. – Если потратите на нее целый тюбик, через несколько минут она уже будет в лучшем из миров.

Он передал жабу Филу Грессенсу, который тоже был в перчатках.

Грессенс посмотрел на Алекса и агента Харриса.

– На углу есть аптека. Кто туда сбегает? Я пока подготовлю тело жертвы.

– Давайте я схожу, – вызвался Алекс.

Он проводил профессора Барни из кабинета судмедэксперта, поблагодарил его, согласовал детали выдачи заключения и направился в аптеку. Когда он вернулся, тело Шейна уже лежало на столе из нержавеющей стали. Ноздри Алекса снова защипало от химических запахов. Харрис медленно ходил вокруг стола, изучая труп. Алекс протянул Грессенсу тюбик.

– Дженерик бензокаина. Надеюсь, подойдет.

– Вполне, – сказал Грессенс, выдавил большую часть содержимого тюбика в чашку из нержавеющей стали и начал аккуратно обмазывать им жабу. Целиком покрыв земноводное гелем, Грессенс опустил его в чашку. Все трое мужчин посмотрели на жабу, невозмутимую в своем покрове из смертельного геля.

– Вот бы жабы умели говорить, – пробормотал Харрис.

Он сказал им, что Грессенс подготовил тело рано утром, еще до их прибытия. Он взвесил и измерил его, сделал тщательное обследование. Поместил резиновый блок под спину Шейна, выгнув ее, вытянув грудь вверх, в результате чего длинный разрез открылся.

Голова Шейна откинулась назад. Его глаза были приоткрыты, веки полузакрыты.

Агент Харрис вытащил из кармана маленькую баночку согревающей мази «Викс ВапоРаб», открыл, густо намазал под ноздрями и передал баночку Алексу.

– Нет, спасибо.

– Эта штука вредна для легких, – заметил Грессенс.

– Для меня сойдет, – ответил Харрис.

За всю жизнь Алекс присутствовал лишь на двух вскрытиях, учебных, и оба они проходили в этой комнате. Тела предоставила Академия уголовного правосудия штата Мэн: сморщенные, исхудавшие, больше похожие на археологические находки. Смерти, которые он освещал в качестве детектива, не требовали особого предварительного расследования, в качестве причины были указаны гибель по неосторожности или суицид; то и другое было очевидно, и присутствовать на вскрытии ему не приходилось. Шейн, лежавший на столе из нержавеющей стали, был, несмотря на уже посиневшее лицо, по-прежнему похож на всех остальных мальчишек Гранитной гавани. Алекс пытался его вспомнить, представить у себя дома, но перед глазами снова встал образ Софи, и он встряхнул головой.

Палец Грессенса в перчатке указал на шею мальчика. У самого плеча, с левой стороны, был заметен яркий фиолетово-бурый синяк.

– За несколько часов до смерти его ударили. Достаточно сильно, чтобы в этой области образовался синяк.

– Заход с плеча, – сказал агент Харрис. – Тот, кто его ударил – левша.

Алекс посмотрел на Харриса, перевел взгляд на Грессенса.

– Конечно, это тупая травма плечевого сплетения, – сказал Грессенс.

– Заход с плеча, – повторил Харрис.

– Что это значит? – спросил Алекс.

– Удар в плечевое сплетение, при котором на него пришлась вся тяжесть тела нападающего. Вот такой, – Харрис шагнул к Алексу, медленно развернулся всем корпусом, и Алекс напрягся, увидев, как рука Харриса покачивается в воздухе, будто это вовсе не рука, а отдельная насадка, привязанная к его плечу и имеющая собственную инерцию. Харрис остановился в паре миллиметров от шеи Алекса, но все же обрушил на него часть веса. Алекс почувствовал, какой силы был удар. Все равно как если бы на Шейна упала мощная ветка.

– Если бы я ударил по-настоящему, сила этого удара во много раз превысила бы вес моего тела. Она ощущалась бы как удар мешком с мокрым цементом. Если он приходится в плечевое сплетение, он поражает сонную артерию и яремную вену и вызывает мгновенную потерю сознания. Наносят этот удар справа или слева в зависимости от того, правша нападающий или левша. В данном случае – левша.

– Это, безусловно, объясняет синяки, – согласился Грессенс.

– Причина смерти – рана в живот? – спросил Алекс.

Грессенс покачал головой.

– Нет. Порез неглубокий, прямо через брюшную стенку. Кровь шла, но не сильно. Не фонтаном. Сама по себе, без повреждения артерий или жизненно важных органов, такая рана не привела бы к смерти. – Он поднял одно, следом другое полузакрытое веко Шейна и указал на лопнувшие капилляры. – Петехии обычно имеют место в случае смерти от асфиксии. И, – раскрыл он губы Шейна, – небольшой синяк внутри губ указывает на то, что рот удерживали закрытым. Синяки на ноздрях – значит, был заблокирован доступ воздуха. Не жесткое давление. Никаких следов борьбы, не считая легких синяков на запястьях и лодыжках. Вероятно, он был связан, но не так крепко, чтобы не смог высвободиться. Это говорит о том, что он мог быть под успокоительным. Анализ крови покажет, под каким именно. Я бы предположил, что он умер от удушья. Ноздри зажали, рот заткнули рукой. Вероятно, после разреза, потому что по краям видны следы крови.

– Рану нанесли, пока он был жив?

– Да, – сказал Грессенс, – после чего он задохнулся. К тому времени это был почти акт милосердия. Он очень мучился.

Алекс почувствовал, что Харрис наблюдает за ним, и отвернулся. Жаба, блестящая от бензокаина, лежала на блюде из нержавеющей стали, вытянувшись, раздвинув задние лапки и закрыв глаза.

Часть вторая

19

Впервые мальчик увидел жабу – или лягушку, тогда он еще не знал разницу между ними – под обжигающе белым светом неба Флориды, когда его пес Бун выронил это существо изо рта и так бешено затряс головой, что мальчик представил, как мозги несчастной собаки вылетают из ушей. Изо рта каким-то невероятным фонтаном хлынула слюна, и Буна трясло в конвульсиях еще долго после того, как он с жалобным воем, переходящим в хрип, упал на землю на берегу мутного, вонючего канала.

После этого лягушки и жабы встречались мальчику на каждом шагу. Будто сами к нему приходили.

Его отец, Фрэнк, взял Буна, большую дворнягу, в приюте спустя неделю после того, как у него родился сын. Он считал, что если у мальчика будет собака, он научится ухаживать за ней, кормить ее, заботиться о ней и нести за нее ответственность – тому же, чему с ранних лет учился сам Фрэнк.

Он, мать мальчика Эйлин, сам мальчик и собака жили в маленьком белом домике на Маллард-лейн, на болотистой окраине Форт-Лодердейла, штат Флорида, среди неглубоких коричневых каналов, позволявшим риэлторам называть все девяносто три таких дома «собственностью на набережной». Фрэнк не учился в колледже и не мог продержаться больше года ни на одной работе в родном Коннектикуте; домик на Маллард-лейн купили ему родственники. У домика был причал, и Фрэнк приобрел «Си Рэй», небольшую, в шестнадцать футов, лодку с тентом. Ему нравилось мчаться вниз по южному руслу Нью-Ривер, вверх и вниз по Береговой линии между Уэст-Палмом и Кис. Фрэнк был рукастым: заменил на лодке брашпиль, установил новый люк и новое управление подвесным двигателем в кокпите. Иногда он работал на чужих лодках. Он мог бы зарекомендовать себя как независимый подрядчик, и ему бы это пришлось по душе, но у него не было таланта предпринимателя и, что важнее, не было мотивации зарабатывать деньги.

Когда он встретил Эйлин, она работала официанткой в столовой при заводе по переработке крабов. У нее была ослепительная улыбка. Этой улыбкой она и покорила Фрэнка, разглядев в нем что-то, чего не видела больше ни одна женщина. В тридцать семь лет у Фрэнка уже был приличный пивной живот и не хватало нескольких зубов, потому что он терпеть не мог стоматологов, но Эйлин считала его, признал он после недолгого периода удивления своей удаче, красивым и привлекательным. Лет ей было столько же, сколько Фрэнку, или чуть побольше. Он катал ее на лодке. Ей понравился его дом. Он увидел это, когда впервые привел ее к себе, и она, сев на диван, залюбовалась пристанью, а потом посмотрела на Фрэнка так, будто видела его впервые.

На свадьбу никто из их родни не пришел.

С тех пор как мальчик смог сам дойти до конца короткой подъездной дорожки, он стал убегать из дома, где не смолкали крики. Сперва они с Буном бродили вдоль так называемой набережной, понемногу добрались и до притоков Саут-Форк Нью-Ривер, где они вытекали из Эверглейдс.

И там Бун взял жабу в рот и умер.

Эйлин, которая впадала в неконтролируемый гнев, когда пила, сказала Фрэнку, что новой собаки не будет. Он не умеет управляться с собаками, отрезала она, но новую собаку ему все равно завели. Это был не Бун. Просто собака. И мальчик не хотел гулять с ней среди каналов.

Однажды, когда он пришел из школы и отказался идти с новой собакой на прогулку, Эйлин разбила ему нос. Хлынула кровь, залила всю кухню. Он сбежал из дома один. Он плакал по Буну, всхлипывал и размазывал по лицу кровь и слезы.

Было уже темно, когда Фрэнк нашел его, бредущего по Восемьдесят четвертой автомагистрали, к западу от гольф-клуба Бонавентура. В грузовике Фрэнка стояли ящики с инструментами, его одеждой и одеждой сына. В кабине сидела Новая Собака, которой так и не придумали имя. На остановке в Джорджии она убежала в лес. Фрэнк искал ее семь часов. Бродил по лесу в темноте, зовя Новую Собаку.

Полтора дня спустя, после долгого подъема по шоссе I-95, они добрались до семейного поместья Фрэнка в Гилфорде, штат Коннектикут, где Фрэнк был арестован за убийство Эйлин, хотя и утверждал, что это был несчастный случай. Его отправили в исправительное учреждение Союза в Райфорде, Флорида. Мальчик больше не видел отца. В тюрьме его убили ножом.

Мальчика забрала к себе сестра Фрэнка, Мэри, у которой было четверо детей и настоящий дом – огромный, старый, в четыре этажа, с чердаком, где его и поселили. Были велосипеды: у детей Мэри – французские «Пежо» с откидным рулем, а мальчику достался потрепанный «Швинн», – и была собака, золотистый ретривер по кличке Уолли, совсем не похожий на Буна. Он был не против, чтобы мальчик иногда его гладил, но ему все казалось скучным, и обычно он спал, если только дети не бросали ему мячик. Дом был полон шума, криков, драк, споров, скандалов, показывавших мальчику, что грубость, жестокость и подлость в этой семье – норма. Тетя Мэри и дядя Боб не видели в этом ничего плохого. Братья и сестры дразнили его, смеялись над ним, подшучивали. Но раньше ему и такого внимания никто не уделял, и он полюбил их всех.

Единственное, что мешало мальчику считать себя членом этой новой семьи, – странная привычка родителей в разговоре с детьми называть его «ваш двоюродный брат».

Летом, когда ему исполнилось восемь, спустя семь месяцев после его переезда к Бьюэллам, они со старшей сестрой, четырнадцатилетней Салли, и девятилетним Билли ночевали в палатке на заднем дворе в Праутс-Нек. Салли рассказывала истории о привидениях. Когда дядя Боб крикнул им: «Спокойной ночи, отдыхающие!» – Билли вылез из палатки и побежал в дом. Хлопнула сетчатая дверь, и Салли забралась в спальный мешок к двоюродному брату.

Она прижалась к нему. Для своего возраста она была маленькой – перестала расти после десяти лет. Родители стали давать ей таблетки, сказала она ему той ночью в палатке, и они подействовали. Она взяла его руку и сунула к себе под футболку.

– Теперь у меня есть грудь. Потрогай.

Он очень осторожно сжал маленькие бугорки. Салли горячо задышала ему в ухо.

– Продолжай. Сильнее.

Когда они купались и играли на пляже, на ней всегда было бикини, и мальчик считал то, что им прикрыто, интимными местами. Но ему нравилось делать то, что нравится Салли, и нравилось, что она забралась к нему в спальный мешок. И что в палатке были только они вдвоем. Он никогда раньше не оставался наедине ни с кем из двоюродных сестер и братьев.

Салли взяла его руку и повела вниз по животу, пока его ладонь не оказалась между ее ног.

– Здесь тоже потрогай, – велела она.

Здесь тоже было интимное место, но Салли сказала об этом так спокойно, будто просто просила почесать ей спину. Там, где она сжала его пальцы, было влажно и скользко. Она держала его за руку и двигалась им навстречу.

Он почувствовал, как другая ее рука тянет за пояс его пижамных штанов, и попытался отодвинуться в сторону, но в спальном мешке это было невозможно.

– Все хорошо, – прошептала Салли ему на ухо. – Мы занимаемся сексом. Так делают взрослые.

Он пытался лежать неподвижно, но ее пальцы, холодные и влажные, дергали его и тянули. Это было так странно. Это тоже было интимное место. Он содрогнулся, отчасти потому что ему было щекотно, а отчасти – потому что так получилось само собой.

– Видишь? Он становится больше. Значит, ему нравится.

И Салли забралась на него верхом.

– Мы можем снова лечь спать в палатке? – спросила Салли у матери несколько дней спустя, когда они в кухне делали сэндвичи.

– Конечно, – ответила тетя Мэри. – Почему бы и нет. Хочешь спать в палатке? – спросила она, глядя на мальчика.

– Да, – ответил он.

– Вы двое – настоящие туристы! – воскликнула тетя Мэри и спустя несколько минут очень тихо, хотя он все равно услышал, сказала Салли: – Ты такая милая со своим двоюродным братом. Замечательная старшая сестра. Я тобой горжусь.

Они спали в палатке до конца каникул на Праутс-Нек.

Когда они вернулись в Коннектикут, Салли перестала обращать на него внимание. Иногда он пытался с ней заговорить, но она не реагировала. Как-то, заметив, что он на нее смотрит, прошипела: «Хватит пялиться!»

Ночью, лежа в постели в своей комнате на чердаке, он читал книги, которые нашел на полке там, где скошенный потолок сходился с полом. Это была серия книг «Великолепная пятерка»[238]238
  Серия детских детективных книг Энид Блайтон.


[Закрыть] о приключениях детей и собаки. Он хотел стать таким, как Дик или Джулиан, дружить с такими девочками, как Энн и Джорджина, и разгадать тайны Пика Контрабандистов и Цыганского табора. Он читал еще долго после того, как дом погружался в тишину.

Он добрался до «Тайны бродячего цирка», когда дверь открылась и в его комнату вошла Салли. Она забрала у него книгу, легла на его кровать и выключила лампу.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Это, – сказала она и прижалась к нему, как раньше. – Секс.

Он не мог поверить, что она здесь. Что он снова ей нравится. Он не знал, в чем причина, но был рад.

Она стянула ночную рубашку. Ее ноги двигались вверх и вниз, и она прижалась к нему. В его односпальной кровати места было больше, чем в спальном мешке. Салли откинула одеяло. Стянула с него пижамные штаны. Он помог ей, приподняв зад, но Салли вновь стала показывать ему, что делать, хотя он уже знал. Когда Салли закончила тереться о его пальцы и стала совсем скользкой, она села на него и закачалась назад и вперед.

Он смотрел на нее. Когда прикроватный свет был выключен, комната в свете уличного фонаря стала синей, и прямые светлые волосы Салли, качаясь в такт движениям, белели в этой синеве. Он не мог поверить, что она здесь, в его комнате в Гилфорде, где он почти целый год провел один. Теперь они снова будут вместе…

Дверь открылась, вспыхнул свет, и дядя Боб с каким-то странным звуком стащил с него Салли. Он скорее услышал, чем почувствовал удар по лицу. Комната закружилась вокруг него, и он оказался на полу.

Дядя Боб увел Салли, не издавшую ни звука. Мальчик лежал на полу, а комната никак не останавливалась.

Когда дядя Боб вернулся, ему показалось, что в комнату на чердаке с громким фырканьем зашло какое-то животное. Дядя Боб захлопнул дверь. Мальчик увидел над головой его лицо. Дядя Боб опустился на колени, хватая ртом воздух, как после бега; из его носа свисала сопля. Рука Боба поднималась и опускалась, как топор, рубящий дерево, падала и падала ему на лицо, и комната, и потолок, и голова дяди Боба раскачивались из стороны в сторону в такт его хриплому ворчанию.

– Животное… похотливое… развратное… животное…

Было не так больно, как если прищемишь пальцы или упадешь. Мальчик почти ничего не чувствовал. Лишь видел комнату над головой между синим уличным фонарем в окне и покатой стеной. И чувствовал вкус крови во рту.

Пока дядя Боб бил его, он видел, как Бун дрожит и пускает слюни. Он видел яркое небо и бурый канал, и все это повторялось снова и снова.