Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

14

В последней части «Освобожденного мира» во время глобальной ядерной войны мир спасает неподходящий для этой роли персонаж – посол Франции в США Леблан, который в отчаянье созывает последнюю конференцию, чтобы «спасти человечество». Леблан, маленький, лысый человек в очках, «со свойственной ему нескрываемой детской наивностью, одержимый одним четким убеждением, что войне должен быть положен конец», обращается непосредственно к президенту, «поскольку американцы также находились среди простых людей, спасших мир». Парадокс Лео Силарда заключается в том, что по мере взросления этот блестящий ученый, обладавший почти мистической способностью видеть будущее, тем не менее, кажется, настолько подпал под чары посредственного романа, что поначалу создается впечатление, будто эта книга предсказывает его жизнь, а затем ее высмеивает.

И вот, словно неудачно копируя Леблана, Силард добился встречи с Элеонорой Рузвельт, влиятельной женой президента, чтобы настоять на необходимости отсрочки любого применения атомной бомбы и разработки системы международного контроля. Встреча была назначена на 8 мая 1945 года. Но 12 апреля его надежды на встречу умерли вместе со смертью Рузвельта[141]141
   Американский президент Ф. Д. Рузвельт умер 12 апреля 1945 года.


[Закрыть]. Однако муки Силарда только начинались. В конце мая, за несколько недель до того, как 16 июля в Нью-Мексико была испытана первая атомная бомба, он передал Джеймсу Бирнсу, который вскоре станет государственным секретарем при новом президенте Гарри Трумэне, меморандум для Трумэна. Силард просил президента воздержаться от согласия на использование бомбы против Японии, настаивая, что Японию следовало бы заранее предупредить, и утверждая, что японские официальные лица должны увидеть сначала демонстрационный взрыв бомбы, чтобы воочию убедиться в ужасающей мощи, которую США теперь могут обрушить на врага. Но Бирнс так и не передал президенту этот меморандум.

На следующий день после первого испытания атомной бомбы Силард, напуганный тем, что сыграл в ее создании ключевую роль, направил Трумэну подписанную 155 участниками Манхэттенского проекта петицию, в которой ученые приводили моральные возражения в связи с использованием бомбы против Японии, предупреждая, что любая последующая глобальная ядерная конфронтация может привести к катастрофе. Подписавших было бы больше, но Дж. Роберт Оппенгеймер, директор научной лаборатории в Лос-Аламосе, запретил распространение этой петиции среди своих сотрудников. А генерал Гроувз воспрепятствовал подаче петиции президенту. А чтобы свести на нет ее воздействие, он приказал провести опрос среди ученых-участников атомного проекта, и обнаружил, что 83 % из них поддержали идею демонстрации бомбы японским чиновникам перед ее военным применением. Однако он скрыл результаты опроса. Когда же Силард попытался через месяц опубликовать эту петицию, Гроувз ее тотчас засекретил. Она была рассекречена только в 1961 году. Нет никаких данных о том, что Трумэн вообще когда-либо ее читал. 25 июля 1945 года он отдал приказ о сбросе атомной бомбы на Японию после 3 августа в день, когда это позволят погодные условия. Было выбрано четыре возможных объекта бомбардировки. Среди них – Хиросима.

15

Перед вылетом в Хиросиму с базы на острове Тиниан[142]142
   На острове Тиниан в Тихом океане в то время размещалась военно-морская база США, откуда вылетали бомбардировщики с атомными бомбами на борту.


[Закрыть] капитану Полу Тиббетсу выдали двенадцать капсул с цианидом. В случае, если «Энола Гэй» будет сбита, каждый член экипажа должен был проглотить по капсуле, чтобы не попасть в плен и не выдать какую-либо секретную информацию. Тиббетсу было приказано застрелить любого, кто откажется. Во время полета он рассказал об этом своему второму пилоту Роберту Льюису. Льюис в ответ показал ему упаковку презервативов, которую носил в кармане, приготовив ее для послевоенной вечеринки.

«Сбрасываю бомбу!» – воскликнул Томас Фирби, после чего огромный серебристый B-29 заложил вираж и улетел прочь, а 60 тысяч, или 80 тысяч, или 140 тысяч японских душ просочились через серебристую алюминиевую обшивку и надстройку самолета, а также сквозь летные комбинезоны членов экипажа, проникнув им в кожу, кости и внутренние органы, так что все они стали светиться, словно заглотили свет более яркий, чем солнечный. Это обеспокоило Томаса Фирби. По внутренней связи он спросил капитана Пола Тиббетса, сможет ли он после этого иметь детей.

16

В тот же вечер в Лос-Аламосе Оппенгеймер, возглавлявший атомный проект, поднялся на сцену перед собравшимися в зале сотрудниками, кто работал над созданием бомбы. «Я никогда не забуду его походку, – вспоминал позже физик Исидор Раби. – Он шел гордо, как герой “Ровно в полдень”[143]143
   Классический американский боевик-вестерн (1952) с Гэри Купером в главной роли.


[Закрыть]… всем своим видом словно говоря: “Я сделал все, что надо”». Оппенгеймер поднял обе руки над головой и сцепил их, как победитель боксерского поединка. Толпа разразилась аплодисментами.

«Применение атомных бомб против Японии – одна из величайших ошибок в истории, – написал Силард на следующий день своей близкой подруге, впоследствии ставшей его женой, Гертруде Вайс. – Я изо всех сил старался (и даже очень старался) предотвратить это, но, как стало ясно из сегодняшних газет, безуспешно».

«Это было одно из самых важных писем, которые он когда-либо мне написал, – позже заметила Вайс и добавила: – Я всегда считала, что таким образом он хотел извиниться за содеянное».

17

Томас Фирби умер в 2000 году, оставив после себя четверых сыновей и пятерых внуков. Время невозможно остановить или повернуть вспять, как невозможно предотвратить или обратить вспять невообразимые страдания и бесчисленные смерти. Утверждать обратное – это своего рода китч. Утверждать обратное значило бы сделать вид, будто мы знаем, что произошло в Хиросиме. Но никто не знает, что произошло в Хиросиме. Все, кто знал, просочились сквозь тело Томаса Фирби в виде чистой энергии, отчего его тело засветилось подобно неоновой трубке. Что, если и месть, и искупление – это просто ложь о том, что время можно повернуть вспять и тем самым восстановить некое равенство, некое равновесие, некую справедливость? Может быть, правильнее было бы сказать, что Хиросима произошла, Хиросима все еще происходит и Хиросима всегда будет происходить?

18

Много лет спустя к моему отцу приехали в гости три японки. Они приехали с подарками. Они попросили его рассказать им свою историю и внимательно его выслушали. Они выразили ему сожаление.

Возникло ощущение странной церемонии, то чувство неловкости, когда приходится следить за тем, чтобы вдруг не уронить что-то чрезвычайно хрупкое перед тем, как его вручить или получить. И отец, и женщины-японки держались сдержанно, что, вероятно, можно было объяснить тем, как все нервничали, опасаясь обидеть кого-то в ситуации, где подобное не предполагалось.

Они входили в группу японских женщин, посвятивших себя разоблачению японских военных преступлений. Две из них были среднего возраста, а одна – пожилая. Они были храбрыми и исполненными собственного достоинства. Пожилая была их лидером. Она пережила бомбардировку Токио[144]144
   10 марта 1945 года состоялся налет американских бомбардировщиков на столицу Японии, в ходе которого погибли тысячи мирных жителей.


[Закрыть]. Мой отец выразил сожаление.

Все его дети и внуки присутствовали при этом. Мы все наблюдали за этой встречей, исполненной странным чувством человеческого достоинства и доброты. Я никогда бы не поверил, что слова сожаления могут так много значить. Никто там не представлял ничье правительство. Никто не нес ни перед кем ответственности. Никто не говорил ни за кого, кроме как за себя. Ничто из сказанного или сделанного там не имело общенациональных последствий. И все же это странное общение ознаменовало освобождение. Какой еще ответ может дать любой из нас на страшный вопрос истории?

19

Тело Томаса Фирби засветилось, как неоновая трубка, его тело и сейчас светится, как неоновая трубка, его тело всегда будет светиться, как неоновая трубка, потому что до скончания времен страдания мертвых освещают своим светом живых.

Такова жизнь.

Глава 6

1

Мне, должно быть, два года, когда мы стоим в рассеивающемся тумане на какой-то набережной или возвышенности, глядя вниз на разлившийся Саут-Эск[145]145
   Река в северо-восточной части Тасмании.


[Закрыть], чье русло извивается вокруг нашей деревни Лонгфорд, где мы теперь отрезаны наводнением, и теплая мамина рука сжимает мою. Бескрайняя водная гладь движется неуловимо и неумолимо, то есть, как ни странно, внешне совершенно незаметно, сметая постройки, плоды трудов, непрочные приметы человеческой деятельности. Перед нами все превращается в тайну воды, непостижимую, как плавучее зеркало.

Я и не знал, что это река. Я думал, что это мир и что мир движется. Я думал, мама хотела, чтобы я понял: если мы хотим остаться в живых, нам нужно будет как-то его обуздать и двигаться вместе с ним. Если бы она сказала, что мы должны переправить наш дом по воде в другой мир, я бы спросил, можно ли мне сесть на весла и помочь грести.

С самого детства реки преследовали меня, словно призраки. Первое, что я запомнил, так это волнение мамы – от того, что наша жизнь вдруг перевернулась вверх тормашками, возможно, от утраты контроля над ней, или от наших приключений, или от того, что весь мир стал текучим и перевернулся с ног на голову; от возможности обрести свободу в мире, существующем за пределами человеческой жизни, когда тебе в иной свободе отказано. На какой-то восхитительный миг мне показалось, что любая потеря того стоила.

2

Через какое-то время из тумана появляется автомобиль «форд-зефир», просевший под тяжестью детей, чемоданов и сумок, который в 1963 году мчится по новой дороге – грязной колее, как бы прорезавшей узкую щель в тропическом лесу. В этом мире, где мера вещей установлена не человеком, дорога сначала кажется простой царапиной, несерьезной раной, которая быстро затянется, а не тем, чем она является на самом деле – началом смертельного гангренозного гниения. И мы все сидим в «форде-зефире», растянувшись на полке для посылок, высунувшись в окно и вопя сквозь дождь и тропический лес или распластавшись на коробке передач, один брат нацепил маску для ныряния, чтобы не ощущать зловонное пуканье другого брата, и мы все толкаемся и пихаемся, пока не отстаем друг от друга, когда раздосадованный отец отводит руку от переднего сиденья назад, чтобы утихомирить нас и призвать к порядку, и чужим голосом раздраженно кричит: «Мне все равно, кто это начал! Немедленно прекратите!» – и затем из-за резкого рывка автомобиля опять образуется куча-мала, и визг и толкотня начинаются снова.

А потом пар еще долго будет подниматься от травяного покрова в лучах солнечного света, проникавших сквозь караван-сарай древней Гондваны[146]146
   Древний суперконтинент в южном полушарии, от которого, как утверждают палеографы, когда-то откололась Австралия с Тасманией.


[Закрыть], окутывая набитый пассажирами и скарбом одинокий автомобиль, который направлялся к нашему новому дому в Роузбери, горняцкой деревушке на тогда все еще отдаленном западе Тасмании, минуя заросли тропического леса: филокладусы, панданы, тасманийские лавры, перечные и кожевенные деревья, гигантские папоротники, древние сассафрасы и ветвистые мирты – этот тропический лес, о чем тогда еще никто не знал, является вторым в мире по площади, а его древние растения и деревья – ровесники динозавров.

Если бы мы смогли подняться над ним, над горами и над островом на краю земли, где они находятся, то увидели бы, как с другой стороны напористо надвигается Западное время – с его ненасытной жадностью и чудовищным аппетитом, Западное время с его новыми машинами, Западное время, которое скоро перекроет реки плотинами и вырубит тропические леса – увидим ли мы все это, а вместе с этим грядущую власть тех, кто поощряет нескончаемое разграбление конечного мира?

Нет, потому что этот мир и его чудеса все еще выглядят безграничными.

3

Но уже тогда тропический лес изничтожался на корню. Скоро здешняя земля покроется меланомами многочисленных пастбищ для скота, а сосновые и эвкалиптовые заросли будут местами пожраны пожарами, не говоря уже о буйстве прочих дурацких инициатив – прокладке дорог в никуда, туристических курортах, заброшенных шахтах и популярных сайтах в Инстаграме[147]147
   Инстаграм, владелец Meta Platforms Inc., признана экстремистской организацией на основании решения Тверского районного суда гор. Москвы от 21.03.2022 года, и ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации.


[Закрыть], испещренных геотегами. Но все это будет казаться лишь мелкими неудобствами по сравнению с тем, что нас ждет.

В течение последующих десятилетий количество дождей начнет уменьшаться, сначала незаметно, а затем скачкообразно, и остатки тропических лесов станут медленно высыхать и вымирать. Пройдет еще мгновение – и мирты, плакучие папоротники и грибы будут выситься и раскачиваться, словно престарелые актеры, вышедшие на сцену с прощальным поклоном, и их вид окажется тем более впечатляющим на фоне все еще поросших лесами крутых склонов ущелий и горных хребтов.

Затем и они начнут гореть. Запутанные, многочисленные, поразительные взаимосвязи, совокупность которых и образует тропический лес Тасмании – выверенное сочетание деревьев, папоротников, мхов, грибов и микробов, животных, птиц и насекомых, рыб и беспозвоночных, которые удачнее всего можно было бы назвать «неведомой цивилизацией», вместе с этим определением станет в конце концов не более чем балластом времени. Тихая революция сметет все это с лица земли, с ее Робеспьерами, Лениными и Хомейни, с всем этим сонмом безликих гендиректоров, инвесторов, экономистов и политиков, уничтожая все, в чем любая душа – или, во всяком случае, моя собственная – когда-то могла найти смысл и отклик. Для великого преступления требуется один великий преступник, а вовсе не множество мелких, незапоминающихся.

В любом случае то, что потом останется, будет представлять собой мокрую пустыню мелкого гравия, где обнаружатся огромные лужи застойной воды, кучи золы и горы отвального грунта, обугленные пни и зияющие ямы, ржавеющие буровые вышки, подъемные краны и вспомогательные сооружения, кирпичи и гофрированные стальные листы, с помощью которых женщины под непрекращающимся ливнем и на пронизывающем холоде когда-то стирали белье и одежду; множество обломков отражается в темных токсичных лужах, из которых сочатся пары тяжелых металлов, кислоты и ядов. Но от той уничтоженной цивилизации ничего не осталось.

Сова в маске, последняя в своем роде, с загадочным ликом, очерченным сердечком и рассеченным пополам клювом убийцы, расправит крылья в горностаевую крапинку и улетит с последнего дерева в поисках дома, который теперь утрачен навсегда, своими криками возвещая о неминуемом забвении. Мы вернулись на заброшенный пляж уэллсовского Путешественника во времени, где в сгущающихся сумерках пребываем в полном одиночестве. Будь я скульптором, это было бы моим творением: бесполезные ржавеющие механизмы, вздымающиеся из маслянистой пены. Люди могли бы узреть в этом красоту или смысл. Но они были бы неправы. Это лишь то, что осталось.

Ничего.

4

Глядя из маленькой гостиной государственного дощатого бунгало, где мы поселились, переехав в Роузбери, расположенного на краю покрытой тропическими лесами глубокой долины и оснащенного таким невиданным для нас чудом, как домашний туалет, я был поражен открывшимся далеко внизу видом змеевидной линии, извивавшейся в клубах тумана сквозь бесконечный мир зелени. Эта новая река пленила меня. Впервые ее увидев – сколько мне было? четыре? пять? – я уже знал, что тропический лес, что расстилался между мной и рекой, был слишком густым, чтобы его заросли мог преодолеть маленький ребенок. И я опять отворачивался от окна и возвращался к черно-белому телевизору с очень маленьким выпуклым экраном голубоватого цвета, установленному в глубокой нише деревянного комода. Я пытался разобраться в событиях на экране, сквозь полосы помех, рассекавших размытые кадры «Малыша Сиско»[148]148
   Сериал о мексиканском разбойнике по прозвищу Малыш Сиско, одна из многочисленных экранизаций рассказа О. Генри «Как истый кабальеро».


[Закрыть], ковбойского шоу начала пятидесятых, которое было частью нескольких часов телепрограмм на единственном государственном телеканале, транслировавшихся в почти необитаемой глуши, и через необъятные просторы немых травянистых равнин добиравшихся до нашего далекого шахтерского городка. В плохую погоду – а погода в основном была плохой – мы видели лишь шквалы помех, которые обрушивались на телеэкран градом точек. Малыш Сиско и его верный подручный Панчо время от времени выбирались из бушевавшей внутри электронно-лучевой трубки бури только для того, чтобы быть смытыми синоптическими волнами, а затем и вовсе исчезнуть, в то время как мы с младшей сестрой по очереди вставали, держа в руках антенну, горизонтальную проволочную спираль, и сражались с помехами, не желая быть покинутыми нашими героями и пытаясь их вернуть.

Покуда шквал телевизионных помех продолжал свирепствовать, мы придумывали собственные сценарии и добавляли других персонажей – себя или кого-то вроде Чэд Морган[149]149
   Американская киноактриса (род. в 1973 году), прославившаяся не только ролями в кино, но и озвучкой персонажей сериалов.


[Закрыть], чье примечательное лицо с торчащими зубами иногда, в промежутках между очередными всплесками помех, мелькало на телеэкране в шоу Рэга Линдси[150]150
   Популярный австралийский кантри-певец, композитор и продюсер радио– и телешоу (1929–2008).


[Закрыть] «Час музыки кантри», которое мы вместе с отцом пытались смотреть поздними субботними вечерами, когда наш обычно самоустранившийся отец иногда пускался с нами танцевать. Он подхватывал нас под руки, и мы медленно кружились в вальсе, причем отец танцевал в каком-то своем ритме. Не помню, чтобы он когда-нибудь меня обнимал, если не считать тех редких танцев.

Роузбери в 1964-м, или 1965 году был самым влажным городом Австралии, куда более влажным, чем тропический Талли, традиционный рекордсмен Австралии по количеству муссонных дождей, обрушивающихся на плато Атертон. Это был водный мир. Когда не шел дождь, был туман, а когда не было тумана, шел дождь. Мы жили в ураганном мире дождя, принимая его как должное, хотя порой удивлялись, порой раздражались, и периодически поражались тому, что дожди здесь лили не переставая. Я мог бы проверить, какой год был самым дождливым или верны ли данные метеорологической статистики, но я излагаю по памяти, а не опираясь на факты, ведь мы познаем самих себя не по фактам, а вот память – ее уловки, ее увертки, ее умолчания, ее выдумки, ее неизбежные вопросы – помогает понять, кем мы становимся, покуда ходим кругами в маленькой гостиной, покуда непрекращающийся дождь продолжает барабанить по нашей ничем не защищенной от протечек жестяной крыше и дождевые потоки метут по окнам, и телевизор снова не фурычит, а отец уже целиком поглощен другим танцем и другими, далекими воспоминаниями, а мы вместе с ним медленно кружим по его прошлому.

5

Иногда к нам заглядывал кто-то из приятелей отца. Джо Д—, еще один военнопленный и чемпион по боксу, владелец паба в Уильямсфорде, кто в 1939 году одержал в Мельбурне историческую победу над Арчи Кемпом, австралийцем китайского происхождения из Тасмании, который позже погиб на ринге[151]151
   Арчибальд Кемп (1925–1949) умер от кровоизлияния в мозг во время боя за титул чемпиона Австралии в легком весе.


[Закрыть]. Его брат женился на моей тетке Мюриэл, а затем бросил ее и их детей, оставив Мюриэл в Фицрое, где она в одиночку растила малышей в ужасающей бедности. В конце концов, детей у нее забрали. Еще был Банни Д—, неприкаянный абориген, который прошел лагеря вместе с папой и славился своими навыками выживания в буше. Банни любил подраться. Однажды он повел папу в один из шахтерских пабов выпить, где изо всех сил старался затеять драку, сказав отцу, пытавшемуся его сдержать и сохранить спокойствие: «Если вспыхнет драка, я знаю, ты меня поддержишь». И когда никто из завсегдатаев не стал связываться со старым пьяницей, Банни печально посмотрел на отца и заметил: «От мышей крысы не родятся». В другой раз Банни появился у нас в доме совсем никакой. «Он славный малый», – отозвался он об одном из моих братьев и дал ему фунтовую банкноту. Обрадовавшись, мой брат ушел на кухню, а когда вернулся, Банни выпалил: «И этот тоже славный малыш», – и дал моему брату еще одну фунтовую банкноту. Брат, уловив закономерность, вернулся в третий раз, и тогда мама наградила его затрещиной, заставив вывернуть карманы и вернуть м-ру Д– его деньги.

Банни жил с какой-то женщиной в уединенной хижине в Паррау[152]152
   Или Парроу – населенный пункт в сельском районе на западе Тасмании.


[Закрыть]. Больше в Паррау ничего не было, насколько я помню. Их хижина стояла на обочине дороги, выходившей на поросшую пуговичной травой равнину, которая, как казалось мне, ребенку, уходила в бесконечность. В каком-то смысле это был один из множества коридоров в тропических лесах, созданных аборигенами за многие тысячелетия выжигания лесов. Несмотря на все ухищрения, это была глухомань, казавшаяся входом в некий портал, на некую тропу, что вела вниз, туда, куда мне совсем не хотелось спускаться и где, как представляется, я сейчас и нахожусь.

6

В 1966 году, прислонив затылок к маминым коленям, в то время как ее рука была прижата к моей голове, я лежал поперек переднего сиденья семейного автомобиля – теперь это был «холден»[153]153
   Австралийский легковой автомобиль, выпускавшийся в 1963–1965 годах.


[Закрыть]-универсал. В кои-то веки за рулем сидел отец. Была ночь, мне было пять лет, я страдал от очередной ушной инфекции, из-за которой я все глубже погружался в свой внутренний мир, а мы ехали по извилистой грязной дороге, ведущей из Роузбери через древние леса Таркина[154]154
   Тропический заповедник на Тасмании.


[Закрыть], по направлению к городку Тернерс-Бич на северо-западном побережье, ставшему другим большим полюсом нашей жизни, к нашей новой хибарке – бунгало, обшитым вертикальными планками, с камином и водяным баком с одним краном, а больше там ничего и не было, в том единственном доме, которым владели мои родители, пока не перебрались в столицу острова, когда мне исполнилось девять.

Я смотрел, как за окном автомобиля мелькали огромные миртовые деревья и гигантские папоротники, нависая над нами и отбрасывая мрачные тени, прежде чем вновь погрузиться во тьму, словно мы ехали по проспекту неведомого древнего мира. Мы медленно спускались по петляющей дороге в ущелье Хельер, и, если бы мы тогда наткнулись на руины Ангкор-Вата, это не произвело бы на мое детское сознание большего впечатления. Когда машина резко затормозила, я проснулся, качнувшись вперед. Через мгновение мои родители уже выскочили наружу и в тусклом свете автомобильных фар стали высматривать на пустынной дороге тасманийского тигра – даже тогда он считался мифическим существом, – который только что перебежал дорогу перед нашим автомобилем. Я последовал за ними, совершенно сбитый с толку, ощущая на своем лице влагу тумана и видя лишь лужи на слабо освещенном грязном гравии.

В результате очередной программы истребления диких животных, спонсируемой правительством Тасмании, последний известный тигр – замечательное волкоподобное сумчатое животное с тигриными полосками, его самец имел двуглавый пенис, а самка – сумку, в которой носила своих детенышей, – умер в зоопарке Хобарта в 1936 году. Местные жители несколько раз вживую встречали его, как это случилось с моими родителями в том глухом уголке острова, на протяжении еще нескольких десятилетий, но к 1960-м годам этот зверь уже стал мифическим. В 1982 году вид Thylacinus cynocephalus[155]155
   Австралийский эндемик – сумчатая собака (сумчатый волк, или тасманийский тигр).


[Закрыть] был официально объявлен вымершим. Так много из мира моего детства ушло вместе с ним. Я родился в осеннюю пору этого мира.

7

Одно из моих самых ярких и незабываемых воспоминаний о том времени связано с событиями, которые могли бы не произойти никогда: это я, совсем маленький ребенок, в Уильямсфорде, тогда еще небольшом шахтерском городке в нескольких милях к югу от Роузбери, недалеко от водопада Монтесума, с мощной системой транспортировки добытого угля, всегда поражавшей меня в детстве своим головокружительным великолепием. Мы идем в гости к маминой знакомой, взяв с собой к чаю только что вынутое из духовки и еще теплое печенье. Мы опасливо топаем по мокрым скользким доскам, из которых выложена неровная дорожка в грязи, растекшейся за улицей, застроенной ветхими самодельными домишками, облицованными деревянными и жестяными панелями. Женщины трудятся в поте лица на задних дворах, укрывшись от непрекращающегося дождя под кое-как сделанными навесами, стоя в грязи, посреди всего этого убожества, кипятят одежду в дровяных котлах, помешивая кипяток деревянными лопатками, посеревшими и растрескавшимися от времени и горячей воды. С задней стороны прижавшиеся друг к другу вплотную домишки кажутся жалкими лачугами. Зрелище такой нищеты потрясло меня еще в детстве. Теперь я задаюсь вопросом, видел ли я это вообще когда-нибудь.

Потому что эти воспоминания относятся скорее к 1930-м, нежели к 1960-м. Я видел это в кинохронике, или у меня в голове произошло какое-то смешение, или это какие-то проделки памяти? Женщины и дети вокруг них теперь мне кажутся призраками, но темные глаза одной из женщин пристально смотрят на меня. Я не знаю, почему она выделила из всех меня, кто помнит ее столько лет спустя. Я помню ее отчетливо, но даже не могу сказать, существовала ли она на самом деле. Городок, в котором она жила, исчез, от него не осталось ни одного дома, и все, что осталось, – это очередной призрачный пейзаж западного побережья Тасмании с битым кирпичом, замшелыми разрушающимися бетонными опорами, ржавеющими гофрированными листами железа и редкими непонятно откуда взявшимися здесь холмиками гравия, заросшими тропическим лесом и вереском.

И чем дольше я на нее смотрю, тем больше она напоминает мне мать моего отца, которая умерла задолго до моего рождения: она такая же тощая, чахоточная, изможденная, с ввалившимися щеками, изнуренная жизнью. Эти воспоминания окутаны некой аурой, которая лишь усиливает мои подозрения, но я помню тепло домашнего печенья, которое мне хотелось съесть, и проложенные в грязи мостки, по которым мы шли, и маму, тянущую меня за руку, чтобы поскорее увести оттуда и чтобы я не смотрел по сторонам.

И все же, размышляя сейчас об этом, я уже не уверен, настоящие ли это воспоминания или обман моего воображения, когда грязь под ногами превращается в то, чем она вовсе не является, – тропинку, с которой мы с мамой смотрим сквозь тропический лес на водопад Монтесума. Это было в тот же самый день или в другой? И все же, с моим и без того слабым зрением, меня завораживает не буйное величие водопада, а уютный зеленый мир у его подножия, замшелые рощицы крошечных миртов с верхушками в форме персиков и светящиеся грибы, растущие на стволах поваленных деревьев. Целые и по видимости крепкие, но на самом деле полностью сгнившие, стволы деревьев рассыпаются в торфяные комочки, стоит мне к ним прикоснуться, точно так же как сейчас мои воспоминания рассыпаются в вопросы.

8

Когда-то здесь жили другие люди, они появлялись и исчезали на протяжении тысячелетий, ледниковые периоды наступали и отступали, потом здесь возникли тропические леса и вересковые пустоши, сменяя ледники по мере того, как Земля нагревалась, охлаждалась и, наконец, начала перегреваться. Новые жители этих мест помечали свое присутствие на этой земле разными способами, некоторые из них до сих пор видны в проложенных сквозь тропические леса коридорах пуговичной травы, в их петроглифах, изображающих круги внутри кругов, и в трогающих за душу останках их деревень, в огромных кучах ракушек, которые в наши дни размываются при подъеме уровня моря, в скоплениях больших круглых углублений в земле, из которых когда-то вырастали их дома-ульи. Если бы эта книга рассказывала о событиях тех сорока тысяч лет, которые местные жители прожили на этом острове, европейцы стали бы персонажами этого повествования только на последних полутора страницах. Но потом началось вторжение. Это была, как писал генеральный атторней Земли Ван-Димена[156]156
   Генеральный атторней в Англии и британских колониях (аналог генерального прокурора) представляет сторону обвинения в судах высшей инстанции.


[Закрыть] 1830-х годов, «война на истребление», война, которую аборигены Тасмании в конце концов проиграли.

До сих пор ведутся дебаты о том, была ли эта война геноцидом. Рафаэль Лемкин, замечательный еврейский юрист, который после Второй мировой войны ввел в обиход слово, концепцию и юридическое определение геноцида, не питал на этот счет никаких иллюзий. Посвятив всю свою жизнь изучению и размышлениям об этом феномене, Лемкин пришел к выводу, что преступление геноцида имеет глубокие исторические корни. В его неопубликованной «Истории геноцида» была глава, посвященная судьбе аборигенов Тасмании.

Изгнанных в трущобы, в островную глушь, обреченных на немоту, лишенных своего исконного названия и презрительно называемых островитянами, або, бунгами[157]157
   Або и бунги – презрительные клички аборигенов Австралии.


[Закрыть], полукровками и смутьянами, их могли именовать любым унизительным словечком, какое только можно себе вообразить, но не тем, кем они были на самом деле – коренными жителями острова. Всякий раз, когда они протестовали и громко высказывали эту истину, им говорили, что это похабщина и самое что ни на есть оскорбительное вранье, и рассказывали популярную тасманийскую шутку: последний представитель их племени вымер столетие назад. И их больше не существует.

9

Иногда вечерами мама читала вслух мне и моей младшей сестре. Книги в нашем доме занимали странное место – они одновременно почитались и отсутствовали. У нас в книжном шкафу, маленьком и простом, как кухонный буфет, для книг была выделена одна полка. Мать и отец моего отца – мои бабушка и дедушка, – как я уже упоминал, были неграмотными. Подозреваю, что именно вследствие этого отцу было свойственно ощущение магии слов, которое никогда его не покидало, осознание того, что двадцать шесть абстрактных символов английского алфавита могут освобождать, если вы их понимаете, и порабощать, если не понимаете. Он признался мне, что написанное слово было в его жизни первой красивой вещью, которую он оценил, и эти его слова я потом украл и использовал в одном из своих произведений. Кто такой писатель, как не вор, и что такое история литературы, как не галактика воровства? Он часто читал наизусть стихи – английских поэтов XIX века, Шекспира, австралийцев начала XX века, Лоусона, К. Дж. Денниса и барда австралийско-ирландского крестьянства Джона О’Брайена[158]158
   Генри Лоусон (1867–1922) – поэт и прозаик, классик австралийской литературы. Кларенс Майкл Джеймс Станислаус Деннис, известный под именем К. Дж. Деннис (1876–1938), популярный австралийский поэт. Джон О’Брайен – псевдоним австралийско-ирландского католического священника (1878–1952).


[Закрыть]. Он делал паузу, чтобы повторить какой-нибудь непонятный ему оборот речи или удивившую его фразу, восхищаясь ее звучанием, а потом они с мамой разбирали эту фразу, анализируя смысл выбранных слов.

В детстве моими любимыми были две книги о реке: «Ветер в ивах»[159]159
   Сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма (1902). Иллюстрированная книжка «Пират Питер» издана по мотивам одноименного немецкого историко-приключенческого фильма (1925).


[Закрыть] и книжка с картинками «Пират Питер», которую Подружка подарила мне на день рождения. Каждое такое чтение перед сном сопровождалось вечерними молитвами, в которых мама всегда использовала одну и ту же формулировку: «Боже, благослови», после чего следовал поименный список членов семьи, который то удлинялся, то укорачивался в зависимости от того, насколько маме хватало терпения.

Перечисления имен моих пятерых братьев и сестер, мамы, отца и Подружки было более чем достаточно, но иногда состав нашей семьи расширялся, когда мы с сестрой соревновались за то, чтобы включить в нее кого-то из пятидесяти одного двоюродного брата, кого мы могли вспомнить, а также дядей, тетушек, двоюродных бабушек и двоюродных дедушек, а под конец совсем отдаленных родичей, неведомо, каким боком с нами связанных. Что ни говори, а мы привыкли жить одним большим кланом: однажды заболела наша тетя, и ее семеро детей переехали жить к нам в дом, пока ей не стало лучше, но потом все тринадцать детей слегли с ветрянкой.