Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

12

Ли Хак Рэ был достойным, любезным и великодушным стариком. Он изо всех сил старался отвечать на все мои вопросы учтиво и рассудительно. Он не припомнил случаев насилия в лагере. Возможно, такое и бывало, сказал он. Но сам он никогда ничего подобного не видел. Он производил впечатление искреннего человека. Я подумал, что, возможно, он забыл, или решил забыть, или это вылетело у него из головы, или, возможно, когда он стал стариком, многое выветрилось из памяти. Однако, когда я спросил его о других аспектах того периода его жизни – о его жизни в Корее до того, как он стал тюремным охранником, о его обучении у японцев, – он, удивительное дело, вспомнил множество подробностей. Жестокие удары по лицу, известные как бинта, были непосредственной формой наказания в лагерях, применявшейся часто и жестоко. Зачастую для насилия не было видимых причин. Заключенных могли бить до потери сознания. Иногда военнопленных выстраивали в два ряда и заставляли бить по лицу человека в шеренге напротив. Пощечины продолжались до тех пор, пока один из них не падал. Охранники избивали любого, кто, как им казалось, притворялся, будто наносил удары со всей силы.

Ну, конечно, сказал он мне, он знал о бинте. Но это применялось просто для поддержания дисциплины. Я попросил его дать мне пощечину. Я попросил его дать мне пощечину так сильно, как он только мог. Моя просьба была странной, даже извращенной. Я до сих пор не понимаю, почему я его об этом попросил. Я старался встречаться с каждым очевидцем без эмоций, чтобы быть открытым для всего, что они говорили, и не обвинять, и не осуждать. Но, возможно, мне хотелось дать ему понять, что я знаю. Возможно, вопреки себе, я не был лишен эмоций. Возможно, я хотел, чтобы он знал, что прошлое вернулось, что, в конце концов, оно всегда возвращается. Или я думал: пусть он знает, что он не причинит мне такой боли, как моему отцу. Возможно, я думал, что мне нужно знать, каково это – ожидать удара и как это может заставить тебя отвернуть голову, чтобы попытаться выдержать удар, одновременно принимая его. Но, честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему я спросил. Старика пришлось немного уговаривать. Наконец мы встали лицом друг к другу. Он наклонился так, чтобы нанести удар от торса, слегка согнул руку, чтобы смягчить удар, и сложил ладонь горстью, чтобы усилить удар. Было очевидно, что даже если он и забыл о своей жестокости, то его изможденные мышцы и иссохшее тело – нет. Он ударил меня три раза.

От этих ударов у меня в памяти осталось лишь то, какой чистой и сухой была кожа его старческой руки, когда он меня бил. От него совершенно ничем не пахло. После третьего удара офис таксомоторной компании вдруг сильно затрясся и стал ходить ходуном, словно шлюпка в бушующем море. Все здание закачалось. Папки посыпались с полок, а шкафы задрожали. Длинный ряд бешено раскачивающихся ключей от машин издал неземное бренчанье. Я решил, что обезумел, что вся эта поездка в Японию, и роман, который я писал уже больше десяти лет и все никак не мог дописать, окончательно свели меня с ума.

Но это было одно из тех редких совпадений, когда реальность восхищает, а вымысел – из-за опасения, что он может оказаться неправдой, – даже не допускается: в Токио произошло землетрясение силой 7,3 балла по шкале Рихтера.

Я никогда не переживал землетрясений и был слишком невежествен, чтобы испугаться. Но Ли Хак Рэ знал, что это такое. За те полминуты, что комната колыхалась из стороны в сторону, я увидел, что он очень испугался. Я также увидел, что, где бы ни находилось зло, его явно не было в той комнате рядом со мной и этим перепуганным стариком, который словно тонул, вцепившийся в край стола, как в обломок корабля.

13

Когда я уходил, он театральным жестом вручил мне конверт с деньгами для передачи моему отцу. Там лежала пачка иен, эквивалентная двадцати долларам. Словно во сне, я уставился на конверт, не в силах пошевелиться. Я в тот миг испытал массу разных чувств, но больше всего я чувствовал себя беспомощным. Ибо что хорошего было сделано, что плохого исправлено, какой мертвец воскрес, если я нанес ему оскорбление? И я вежливо принял подарок, зная, что никогда не отдам его отцу и не расскажу ему об этом, чувствуя, что каким-то образом продал нечто бесценное и не имеющее цены. Я ненавидел сам вид этого конверта, глубокое чувство сопричастности и стыда, которое он во мне вызвал. Я выбросил его в мусорное ведро, как только ушел, опасаясь, что он получит надо мной какую-то власть, какое-то магическое влияние, но от этих чувств было не так-то легко избавиться. Неприятное чувство общей вины. Я чувствовал себя так, словно меня изваляли в грязи.

14

К августу 1945 года Япония стояла на коленях, ее население было на грани голодной смерти. Жители деревень, расположенных вокруг лагеря моего отца, были вынуждены питаться одними кореньями. У рабов-военнопленных пропитания было еще меньше. Зима выдалась исключительно холодной. Мой отец потерял веру в то, что выживет. Его состояние стало настолько плачевным, что даже среди самых жалких пленников он выделялся, и его на время отстранили от работы в угольной шахте. Ему поручили относительно легкое задание – выносить человеческие экскременты из вырытой в огороде на холме туалетной канавы, которая по-японски называлась яма; тяжелые ведра с нечистотами подвешивались на бамбуковый шест, который несли двое мужчин. Эта работа называлась «таскать из яма дерьмо». Однажды английский военнопленный отказался нести свой конец бамбукового шеста, мотивируя свой отказ тем, что он не опустится до работы с полукровкой вроде моего отца. Здесь, на краю света, бессмысленное различие между рабами все еще имело значение для англичанина. До конца своих дней воспоминание об англичанине, отказавшемся таскать с ним дерьмо из яма, вызывало у отца улыбку.

В числе тех, кому выпала участь погибнуть при военном вторжении, были 32 тысячи военнопленных союзников, доставленных в Японию в качестве рабочей силы. Многие ожидали, что во время вторжения военнопленные станут жертвой массовых убийств или, в лучшем случае, будут использованы в качестве живого щита. Ничто из этого нельзя считать разумным обоснованием бомбардировки Хиросимы. Все это является лишь аргументом против войны, аргументом, который нельзя обосновать, но который нельзя перестать выдвигать. Иногда трагедию понимают как столкновение одного блага с другим. Более изощренная форма этой идеи состоит в том, что трагедия – это конфликт между тем, что воспринимается как меньшее зло, и тем, что воспринимается как большее зло. Трагедия воздействует на наше воображение, потому что напоминает нам о том, что справедливость – это иллюзия. Хиросима – величайшая трагедия нашего времени, которую мы все еще тщимся понять, но никак не можем этого сделать.

«Сбрасываю бомбу!» – Томас Фирби рассказал, как его серебристый B-29 набрал высоту и улетел, и вскоре после этого он заснул и проспал остаток двенадцатичасового полета обратно на их авиабазу на острове Тиниан. Выйдя на пенсию, он любил выращивать розы. «Сбрасываю бомбу!» – произнес Томас Фирби, и Томас Фирби собирается произнести, и Томас Фирби всегда будет это произносить, и его тело вечно будет светиться от энергии бесчисленных невинных существ, вечно проникающей сквозь него.

15

Отец, от которого нельзя было ожидать такого, позвонил буквально через несколько часов после моего возвращения домой из Японии. Он хотел знать, как все прошло. Ему было девяносто семь лет, он был слаб телом, но его разум все еще пребывал в полном здравии. Я рассказал ему, что японцы были неизменно добры ко мне и щедры и как, к моему удивлению, я познакомился с несколькими охранниками, которые служили в его лагерях, включая Ящерицу. «И что они рассказали?» – спросил он.

Я подумал о землетрясении. О мистере Сато, приникшем к моей груди. О почти пустом баре. О Ли Хак Рэ, вцепившемся в стол, в то время как мир завертелся вокруг него.

Я сказал, что они подробно поведали мне о своей жизни, рассказав обо всем, за исключением их службы в лагерях, где мелкие подробности, казалось, ускользали от них, но тем не менее я чувствовал, что им было стыдно, и как каждый из них выражал свою печаль и чувство вины за случившееся и просил меня передать отцу извинения. Это было правдой. Возможно, это также было и неправдой. И все же это было то, о чем я мог честно рассказать.

О том, какие австралийцы были грязнули, я умолчал. О конверте с иенами на сумму двадцать долларов, переданных мне Ли Хак Рэ, я тоже умолчал. Мой отец молча меня выслушал. Помолчав, он сказал, что ему пора идти, и повесил трубку.

Позже, в тот же день, отец полностью забыл о своем пребывании в лагерях для военнопленных. Перед моим отъездом в Японию он забыл о насилии. Затем он забыл о грязи, которая так мучила их всех, когда они страдали в адских условиях кампании «поторопись». Теперь, однако, все прошло. Он принимал как данность – так вам известно, что вы когда-то находились в утробе матери, – что прошел лагеря для военнопленных, но никаких воспоминаний о тех годах у него не осталось. И все же его воспоминания о событиях до и после лагерей оставались яркими. Словно он наконец-то обрел свободу.

В конце концов, все, что у него осталось, – это идея любви. Он потратил целую жизнь на размышления о том коротком, ужасном периоде своей жизни и постепенно свел их к одной идее, к одной эмоции, к одной истине: любви.

И, когда я это пишу, я осознаю, что память – такой же акт творения, как и свидетельство очевидца, и что одно без другого – как дерево без ствола, крылья без птицы, книга без повествования.

16

Я написал роман, пытаясь понять эти вещи. Чтобы разрешить их. Все то время, что я его писал, я чувствовал, что это был способ постичь непостижимое. Только закончив его, я понял, что ничего не понял.

17

Кто продолжительнее любит?

18

Мой отец болел, и я сидел с ним в то раннее утро. «Как продвигается работа над книгой?» – спросил он. Я сказал ему, что наконец-то закончил. В ту же ночь он умер.

Глава 9

1

После оглушительного успеха «Машины времени», опубликованной в 1895 году, молодой Герберт Уэллс с поразительной быстротой, за три года, один из другим написал пять «научных романов» – как тогда называли научную фантастику, – достигнув кульминации в 1898 году, когда появилась, пожалуй, его бессмертная книга «Война миров», в которой древняя цивилизация группа осьминогообразных существ с Марса осуществляет жестокое вторжение на Землю. «Война миров» – великая книга в жанре научной фантастики.

Роман Уэллса соединил моду на истории о «вторжениях» с потрясающими по оригинальности изобретениями, чем заложил прочную основу популярной культуры XX века. Его рассказ о внеземной армии, чьи мотивы столь же непостижимы, сколь смертельно опасны ее технологии, популяризировал идею о высших нечеловеческих цивилизациях с других планет, назвав их термином, ставшим общепринятым для обозначения такой инопланетной формы жизни, – марсиане.

2

«Ну и где же они?» – спросил Энрико Ферми у коллег-физиков через полвека, беседуя о широко обсуждавшейся в то время возможности существования разумной жизни на других планетах. Ферми, один из создателей атомной бомбы, потом задал вопрос, который получил известность как парадокс Ферми: если вероятность существования инопланетян, с учетом бесконечного количества планет, настолько велика, то почему во Вселенной еще не нашли убедительных доказательств существования какой-либо формы высшей жизни?

У Лео Силарда ответ нашелся.

«Они среди нас, – сказал он, – но их называют венграми».

Шутка Силарда спровоцировала возникновение названия для этого феномена: его и четверых других еврейско-венгерских ученых, прославившихся своей поразительной гениальностью, которая казалась чуть ли не сверхъестественной, и говоривших на непонятном родном языке и английском со странным акцентом, стали называть марсианами.

Эту шутку подхватил пятый – Эдвард Теллер, отец водородной бомбы, указав, что его инициалы также означают «внеземной»[171]171
   Имеется в виду английская аббревиатура E.T. – extraterrestrial (внеземной, инопланетянин).


[Закрыть]. Довольно скоро у них даже появилась основополагающая легенда: мол, через три года после публикации шедевра Уэллса, по слухам, марсиане прибыли на Землю, но не вторгнувшись в Уокинг, графство Суррей, как в романе Уэллса, а незаметно проникнув в Будапешт, столицу Венгрии, в качестве передового разведывательного отряда. Когда выяснилось, что Земля непригодна для колонизации, они улетели, оставив после себя пятерых детей, зачатых от них местными женщинами. Дети марсиан выросли и стали блестящими учеными, которые, помимо всего прочего, в значительной мере поучаствовали в изобретении атомной бомбы, а один из них – Лео Силард – сыграл ключевую роль в ее создании.

3

Замысел «Войны миров» вырос из несостоявшегося геноцида аборигенов Тасмании. В интервью журналу «Стрэнд мэгэзин» в 1920 году Герберт Уэллс объяснил идею книги замечанием своего брата Фрэнка, которому он посвятил роман. Они беседовали «об открытии европейцами Тасмании, ставшим ужасным бедствием для коренных тасманийцев»: «Мы вместе прогуливались по чудесному мирному уголку Суррея. И он вдруг сказал: “А предположим, что какие-нибудь существа с другой планеты внезапно свалятся с неба и начнут наводить здесь свои порядки?”».

В первой главе «Войны миров» Уэллс прямо указывает на это допущение:

«Прежде чем судить их слишком строго, мы должны припомнить, как беспощадно уничтожали сами люди не только животных, таких как вымершие бизон и птица додо, но и себе подобных представителей низших рас. Жители Тасмании, например, были уничтожены до последнего за пятьдесят лет истребительной войны, затеянной иммигрантами из Европы. Разве мы сами уж такие поборники милосердия, что можем возмущаться марсианами, действовавшими в том же духе?»[172]172
   Перевод М. Зенкевича.


[Закрыть]

4

Первое время бледнолицые пришельцы, должно быть, казались аборигенам Тасмании такими же эфемерными, как им казалось на первый взгляд, призраками, посещающими некогда им принадлежавший мир, такими же надоедливыми, тривиальными и мимолетными, как дальние родственники, приехавшие их навестить. Но они не ушли. Они продолжали прибывать. Их становилось все больше и больше. Когда аборигены обнаружили, что их уничтожают простые мушкетные пули и неведомые болезни, массовое кровопролитие и предательство, они, возможно, тем не менее чувствовали, что их истина, их космос, их понимание этого мира и их место в нем выдержат эту убийственную бессмыслицу и восторжествуют, как это было сорок тысячелетий назад. Но на самом деле все оказалось иначе.

Горстка аборигенов Тасмании, переживших Черную войну[173]173
   Истребление британскими колонистами тасманийцев на Земле Ван-Димена в первой половине XIX века.


[Закрыть] – максимум несколько сотен человек, – обнаружила, что живет в мире, который не только нетерпим, но и, должно быть, быстро стал для них нечитаемым и, следовательно, абсурдным. Тысячелетиями их предания создавали страну, а земля создавала их самих. Какие бы идеи, какие бы знания ни были у первых тасманийцев о том, как смысл связан с материальным миром камней, рек, морей, рыб, деревьев, трав, птиц и животных, они ничего не значили для завоевателей. Где бы ни поселились выжившие аборигены, там когда-то были слова, названия, обычаи, идеи, духи, законы, песни, танцы и предания, но теперь они считались неуместными. Но если истребление не было полным, то и катаклизм не был тотальным. Многое было утрачено, но кое-что сохранилось.

Их остров был захвачен англичанами, но при этом англичане также похитили и уничтожили то, что было для них священным. С этой точки зрения, остров был храмом, а англичане – грабители храмов. Слово «святотатство» происходит от того же латинского слова, которое означает «похищать священные предметы». Вторжение было святотатственным актом. Возможно, зияющее отсутствие, которое ощущается в современной Тасмании, является потерей этого священного мира. Потому что мы не можем себе этого представить. Если бы такое было возможно, мы не были бы Австралией сегодня. Последующее соблюдение великого молчания, несмотря на боль; неистовая ярость, которая заставляет жителей Тасмании снова и снова разрушать то, что уникально и прекрасно, невзирая на потери; все это исходит из чего-то запрятанного глубоко внутри нас, для обозначения чего слово «вина» неадекватно и, возможно, даже неправильно. Может быть, это невыносимое осознание того, что священный мир был осквернен? И что его останки должны быть стерты с лица земли, чтобы от него не осталось вообще никаких воспоминаний?

Английские завоеватели часто говорили об огромной любви коренных тасманийцев к своей стране, не понимая ее глубоких корней. Они усматривали в этой любви мотивацию, которая делала их партизанскую войну против превосходящих сил противника такой жестокой, эффективной и продолжительной. Они не понимали, что эту любовь нелегко победить и непросто погасить.

5

Марсианин Джон фон Нейман, один из величайших математиков своего времени, объяснял марсианский феномен австро-венгерской смесью либерализма и феодализма, которая давала евреям некоторые возможности для достижения успеха, но в то же время не допускала их до власти. По словам фон Неймана, это вызвало «чувство крайней незащищенности», заставив его самого и его коллег-марсиан поверить, что им необходимо «создавать необычное или столкнуться с вымиранием». Возможно, по той же причине у Силарда никогда не было собственного дома, и он всегда держал при себе две собранные сумки, всегда готовый сбежать в другую страну. Марсиане-евреи на самом деле вовсе не были марсианами: они были просто еще одним народом, которого истребили настоящие марсиане.

6

Уничтожение аборигенов Тасмании было апокалиптическим по размаху, но отнюдь не тотальным: немногие выжили в той войне на уничтожение (как правильно назвал ее Уэллс и как называли ее колонисты того времени), и сегодня 30 тысяч тасманийцев утверждают, что произошли от горстки выживших.

Но геноцид – это не совсем то, что биологический вид творил сам с собой, как это описывал Уэллс в свойственной ему социал-дарвинистской манере. Скорее это была политика британского правительства, проводимая с твердым намерением обеспечить плодородные пастбища для растущего овцеводческого бизнеса, где шерсть была основным товаром, давшим толчок британской промышленной революции. Как и в утопии Томаса Мора, овцы опять поедали людей – правда, с помощью мушкетов, пистолетов, солдат, бродячих расстрельных команд, болезней и систематической военизированной организации жизни, нацеленной на их уничтожение. С этой точки зрения, конечный эффект мало чем отличался от ядерного взрыва, потому что цель была та же: уничтожение. Дистанция между «Войной миров» и «Освобожденным миром» оказалась не так уж велика.

Вторжение было одновременно и войной-геноцидом, и созданием тоталитарного рабовладельческого общества на недавно опустошенных землях. И именно бесправным рабом на такой овцеводческой ферме начал свою трудовую жизнь мой прапрадед Томас Флэнаган на Земле Ван-Димена – на плантации Брикендон на окраине деревушки Лонгфорд, бывших охотничьих угодьях, где племя паннихеров охотилось на кенгуру. Менее чем в миле от того места, куда Томас Флэнаган прибыл в качестве раба-каторжника, и через 110 лет, в краткий промежуток времени между публикацией «Голоса дельфинов» и взрывом «Царь-бомбы», туманным зимним утром родился я. Моя мама, у которой на шее уже сидели четверо детей, требовательная старая мать и больной муж, заплакала, узнав, что беременна мной, в то время как отец видел сны, в которых наблюдал из своего гроба за улицами Лонгфорда и прохожими, провожавшими его внимательными взглядами.

7

История Тасмании началась не с вторжения монолитной группы марсиан и не с того, что европейцы тоже извлекли свою выгоду из завоевания острова. Марсиане были властителями, а все остальные – подвластными. Термин «переселенческо-колониальное общество»[174]174
   Переселенческий колониализм – тип колонизационного хозяйствования, главной целью которого являлось расширение жизненного пространства титульного этноса метрополии в ущерб туземным народам.


[Закрыть] отражает леность мышления, скрывающего неравенство, на базе которого был выстроен новый марсианский мир, и вытекавшие из него социальные патологии, глубоко укоренившиеся до сегодняшнего дня. Современные наблюдатели часто отмечали, что каторжничество было просто другим названием рабства. Аборигены Тасмании понимали социальные различия, пожалуй, лучше, чем сами рабы: им нравилось подчеркивать, что, даже потерпев поражение в войне, они оставались свободными людьми и имели статус выше, чем у каторжников, на которых они всегда смотрели свысока, как на несвободных. То, что выход на свободу был вероятным, но необязательным завершением тюремного срока ван-дименского каторжника, вовсе не означало, что здесь установилась менее жесткая рабовладельческая система, чем в Риме. И то, что освобожденный раб мог восстать, не означало, что общество было менее несвободным. Общий кошмар участи каторжников и аборигенов не обязательно приводил к их сплочению: когда в 1832 году группу аборигенов временно разместили этажом ниже заключенных в исправительном учреждении на острове Маккуори, каторжане стали мочиться на них свозь половицы.

После выхода на волю освобожденным каторжникам не разрешалось возвращаться на родину, они должны были оставаться в колониях. Существовало широко распространенное мнение, будто они избегали городов, где размещались центральные органы власти, предпочитая начать новую жизнь в буше, где их образ жизни часто напоминал образ жизни аборигенов, с которыми они иногда имели общих детей, и их тоже скрывали от властей, а их происхождение утаивали и держали в секрете от широкой общественности. Некоторые стали питаться, жить и даже одеваться как аборигены Тасмании. Культура, насчитывающая 40 тысяч лет, доказала, что ее не так-то легко уничтожить, и ее продолжающееся влияние не ограничивалось одними лишь аборигенами. Она преобразовывалась и видоизменялась, и со временем, в ходе процесса колонизации, другая река, гораздо более древняя, продолжала свое течение, и затем начался обратный процесс, который можно было бы назвать индигенизацией[175]175
   Понятие в антропологии обозначает локальные тенденции к культурному обособлению и цивилизационной независимости.


[Закрыть], когда освобожденные каторжники, их семьи и их потомки перенимали некоторые ценности и жизненные привычки коренных тасманийцев.

Они становились другими, хотя что это было такое, никто не знал, потому что никто не давал этому названия. Они объясняли свое перерождение лукавыми шуточками и длинными рассказами, они чувствовали, что стали другими, когда пробирались сквозь буш, они слышали это в неповторимом шуме ветра, пролетавшего над дубравами, они ощущали это во вкусе кенгуру, раков, морских ушек и гребешков, которые они привыкли есть, они чувствовали это в радостях и горестях своих больших семей, и эти ощущения отражались в их представлениях о времени, земле и доме. Но никто не давал этому ощущению названия, и никто не мог произнести его вслух, и все просто уверяли себя и остальных, что они марсиане, хотя почти никто ими не был.

Казалось, все наконец свелось к седьмому вопросу: кто продолжительнее любит, потому что белые люди начали в каком-то смысле думать так же, как черные. Вопреки их воле, они стали жить в цикле времени, в который аборигены Тасмании когда-то поместили себя и свой остров. Они не были аборигенами. Со временем многие из них стали расистами. Но и европейцами они больше не были.

8

К моменту смерти отца в возрасте девяноста восьми лет у него почти не осталось никакого имущества, кроме кресла и письменного стола, на котором он на протяжении многих лет собирал различные ценные для него бумаги: стихи, изречения, цитаты, несколько написанных им произведений и кое-какую переписку. Среди этих бумаг моя старшая сестра нашла написанное много лет назад письмо от ныне покойного двоюродного брата по материнской линии о том, как в детстве их постоянно предупреждали, чтобы они никогда не упоминали никому, с кем общались вне дома, что в членах их семьи текла черная кровь. При этом подразумевалось, что наша бабушка была по происхождению аборигенкой.

Отец любил обсуждать с семьей интересные письма. Но это письмо он никогда не обсуждал. Случаи сокрытия своих туземных предков были распространенным явлением в Тасмании, где для кое-кого подобная скрытность была способом выживания. Нет никаких документов, подтверждающих правдивость рассказа двоюродного брата моего отца, но это не делает его неправдивым. Над моей семьей дамокловым мечом висит этот вопрос, на который нет ответа.

У нас, как и у многих других тасманийских семей, есть родственники-аборигены. Но даже если история нашего двоюродного брата и была правдивой, она не делает нас аборигенами. Мы не были воспитаны в культуре аборигенов, мы не росли среди аборигенов и тем более не знали, с каким расизмом сталкивались аборигены. Но кто же тогда мы такие? Почему мы такие? Ведь мы, как и многие другие семьи Тасмании, живем в тени старых преданий, которые остаются с нами вместе с накапливающимися новыми историями. Почему наш отец, которого в детстве прозвали Самородком в честь марки крема для обуви[176]176
   Имеется в виду популярный обувной крем Nugget (букв.: самородок).


[Закрыть] из-за того, что он был смуглым, не имел ничего против тех, кто, когда он повзрослел, обзывал его «полукровкой»? Откуда взялись его религиозные верования, весьма необычные для человека, родившегося в 1914 году? Опыт – это всего лишь мгновение. Осмысление этого мгновения и есть жизнь.

9

Редко кто обращает внимание на то, что Франц Кафка остается непризнанным в качестве ведущего писателя Тасмании. В его рассказе «В исправительной колонии» путешественник прибывает в безымянную колонию. Там осужденных объявляют виновными, не объясняя, в чем заключается их преступление, и не дают возможности защититься. В наказание за преступление их обматывают цепью, засовывают в рот кляп, и помещают в «борону» – хитроумный аппарат, установленный под стеклом таким образом, чтобы большая аудитория зрителей могла сверху наблюдать за экзекуцией внизу. Связанное тело обвиненного вращается, а зубья «бороны» медленно выписывают на его коже необъявленное наименование его преступления, все глубже вгрызаясь в его плоть, пока в последний миг агонии осужденный не осознает свое преступление и не умирает. Прочитав этот рассказ, я был потрясен ужасом узнавания.

«Белые австралийцы все еще пытаются примириться со своим колониальным прошлым», – заявила в 2009 году английская «Индепендент» – марсианская газета, и ее зубья-бороны начали свою работу, неотвратимую, как капкан для человека, как будто геноцид был нашим изобретением, а не их, как будто тоталитарная рабовладельческая система была нашим выбором и не порождением их ГУЛАГа. Как чудесно иметь империю, пожинать ее награбленные богатства и в то же время возлагать вину за ее колониальные дефекты на колонизируемых, писать на своих телах, будто мы были вульгарными пришельцами, варварами, дикарями, что их осуждение было нашим преступлением.

Печальная правда заключается в том, что истребление было марсианским проектом. Печальная правда заключается в том, что тоталитарная рабовладельческая система была марсианским проектом. Это как если бы «Тысячелетний рейх» восторжествовал и через 150 лет возложил бы вину за Холокост на выживших евреев. Как высказался в 1998 году Уильям Рис-Могг, бывший редактор «Таймс» и отец ведущего английского политика-консерватора Джейкоба Рис-Могга, «геноцид аборигенов Тасмании… также был частью исторического процесса, который принес блага цивилизации четверти мирового населения».

Если я утомлен беспредельной марсианской снисходительностью, безграничной марсианской способностью вести себя покровительственно, неоспоримым марсианским превосходством, нескончаемым марсианским высокомерием, которое всегда основано на такой же марсианской глупости и непревзойденном марсианском невежестве, то это не потому, что я считаю их единственными виновными.

А все потому, что они не в состоянии понять – как понял Кафка, – что виновны мы все.

10

Вся правда, жуткая правда, заключается в том, что марсиане создали Систему (такой, какой она и была известна – наводящей ужас системой с большой буквы), в которой мы, заключенные, были созданы для того, чтобы стать самим себе охранниками, истязателями, стукачами и палачами: все эти должности занимают осужденные. Мы действовали как собственные тюремные клерки и как собственные тюремные архивариусы Системы, фиксируя собственные страдания в аккуратно составленных томах писем, меморандумов и отчетов, написанных нашим красивым почерком, в ходе составления первого исчерпывающего бюрократического отчета о тоталитарном государстве, каким и была Земля Ван-Димена. Мы были жившими в глуши каторжниками-скотоводами и каторжниками-пастухами, которые убивали аборигенов и которых убивали аборигены, кто тоже был нами. Мы забирали своих детей-каторжан и отправляли своих матерей-каторжанок обратно, чтобы те кормили грудью детей свободных поселенцев, когда эти свободные поселенцы их не насиловали. Мы ими были, есть и будем, и никто не освобожден от ответственности: ведь мы, сами аборигены, охотились на Мускито[177]177
   Лидер сопротивления коренных народов Австралии (1780–1825), абориген-охотник и каторжник, действовавший сначала в районе Сиднея, а затем на Земле Ван-Димена.


[Закрыть], который, в свою очередь, охотился на нас. Была, есть и будет черная Мэри Кокерилл, которая – одному Богу известно, какие страдания претерпела она в 1818 году, когда ее, чернокожую женщину на последнем сроке беременности, допрашивали белые солдаты, – предала своего возлюбленного Майкла Хоу, последнего из наводивших ужас ван-дименских бандитов, сбежавшего с пастбища, к которому его приставили в качестве охранника, заявив, что, «послужив королю, не захотел быть ничьим рабом», и мы – это Майкл Хоу, бушрейнджер, который застрелил Черную Мэри, когда «красные мундиры»[178]178
   Традиционное прозвище британских военных.


[Закрыть] пустились за ним в погоню, использовав ее в качестве своего проводника, по крайней мере так сказали «красные мундиры», и мы – это отрубленная голова чернобородого Майкла Хоу, трясущаяся в джутовом мешке, когда ее повезли обратно в Хобарт, чтобы насадить на кол на Хантер-стрит, где ее исклевали птицы, а толпа плевала в нее, и это наша слюна стекает в его пустые глазницы.

И с тех пор именно мы несли на себе неизгладимое пятно позора за то, в чем мы не виноваты, но эта вина всегда будет нашей.

А легендарная потерянная книга Майкла Хоу «Мечты и садовые планы», которую он написал кенгуриной кровью и аккуратно перевязал страницы кенгуриными кишками? Мы – тоже эта книга. Он писал, пишет и будет писать, ожидая, что мы станем новой, лучшей историей.

11

Мой первый научный руководитель в Оксфорде, известный историк левацкого толка, узнав, что я опубликовал книгу по истории Австралии, поинтересовался у меня, какая же у Австралии история, какая культура. Он улыбался. Это было утверждение, а не вопрос, подтекст мне был ясен. Менее чем в квартале от учебного корпуса стоял длинный дом – музей Питт-Риверса[179]179
   Музей этнографии и археологии Оксфордского университета, основанный в 1884 году Огастесом Питт-Риверсом (1827–1900), этнологом и археологом, генерал-лейтенантом британской армии.


[Закрыть], где находилась одна из крупнейших в мире коллекций украденных голов, среди которых были и головы тасманийцев.