Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 268 (всего у книги 344 страниц)

14

Он заметил фургон на Илм-стрит. Его легко было заметить – старый «Эколайн», когда-то белый, а теперь совсем заржавевший под крыльями и боковыми панелями. И он заметил, что правый задний стоп-сигнал не работает. «Лучше бы вы его починили, ребятки, а то мало ли, вас остановят».

Их разделяли две машины. Та, что шла первой, свернула на Бельмонт-Авеню, и он оказался ближе к фургону. Было темно, и, даже если они его заметили, они видели только свет фар, но он притормозил и замедлил ход, чтобы машина, отъезжавшая от здания почты, выехала на полосу перед ним.

Они все равно не обращали на него внимания. Фургон двигался зигзагами. В нем было трое. Ребята были явно не настолько взрослыми, чтобы иметь полноценные водительские права; скорее всего, у них были ученические, и им явно недоставало практики.

Фургон свернул на Честнат-стрит. Хорошо. Девчонку высадили первой.

Вот что он сделал. Он остановился и выключил фары прежде, чем фургон свернул в большой дом, в дом матери. Он не видел, как выходила девчонка, но фургон тут же двинулся дальше по Честнат-стрит.

Куда дальше, мальчики? Куда-нибудь веселиться, играть в телефончики, курить коноплю? Терять над собой контроль?

По всему его телу пробежала волна. Она напомнила ему какое-то знакомое чувство. Голод? Возбуждение? Нет, оно было сильнее, было почти жестоким. Все его тело содрогнулось. Ему пришлось схватиться за колесо, с такой силой его охватило это чувство. Таким болезненным оно было. Может быть, это инстинкт койота разгорался в его крови?

Может быть, это сейчас и происходило. Он был готов. «Продолжайте, мальчики… продолжайте…»

Фургон свернул на Джейкобс-Авеню. Значит, выходил Итан. Он замедлил ход, прежде чем свернуть.

«Ну хорошо… Я готов к тебе, Джаред».

Но Джаред поехал не домой. Он поехал на публичную парковку за Кальдер-Милл. Выпрыгнул из фургона, и, прежде чем водитель успел припарковаться или даже остановиться, пронесся по узкому деревянному мосту через реку Мегантик и исчез на Мейн-стрит.

Он проехал еще три квартала вверх по Вашингтон, через Кросс, вниз по Маунтин – судя по дорожным знакам, лишь два квартала отделяли его от полицейского участка – и обратно на Мейн-стрит.

Джареда нигде не было видно.

Ничего страшного. Он все равно появится. В нужное время.

15

Изабель услышала, как подъезжает фургон. Вышла в прихожую и увидела, как выходит Итан. Ей пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы не закричать.

– Итан! – Она вздрогнула. – Где ты был?

– Я не хочу об этом говорить.

– А я хочу…

– А я – нет!

Он промчался мимо нее на кухню.

– С тобой все в порядке?

– Да.

– Ты уверен?

– Да! Я уверен!

На нее нахлынула волна облегчения, любви, благодарности. Злости как не бывало. Он здесь. Он дома.

– Тогда давай ужинать. Все уже готово. Садись.

Он сел за кухонный стол. Она положила пенне в большую белую миску, поставила перед ним.

– Сними шапку, пожалуйста.

– Мам, тут холодно. Ты же в шапке.

– Тебе шапка не нужна, у тебя есть волосы. Много волос. – Она положила еду и себе, села напротив. – Итан, сними шапку.

Он уже согнулся над миской.

– Я не хочу ее снимать.

Она потянулась к нему через стол, взяла за руку.

– Итан, солнышко, я рада, что ты дома. Я тебя люблю. Не спорь со мной, пожалуйста. Мы должны держаться вместе. Сними шапку, очень тебя прошу.

Медленно и неохотно, выпутывая длинные волнистые наэлектризованные пряди, он стянул шапку.

Изабель вскрикнула.

16

Вряд ли случилось что-то страшное, иначе Моргана сообщила бы ему по телефону. Но она просто сказала: тебе нужно приехать – немедленно! – и взглянуть на свою дочь.

Когда Софи стала подростком, их отношения с матерью обострились. Моргана все чаще говорила Алексу: «Я не могу с ней справиться. Мне нужно, чтобы ты приехал. Немедленно».

– Моргана, – отвечал он, – сами разбирайтесь. Это ваша неделя вместе.

Но когда Софи стала подростком, установленные судом правила опеки стали все чаще нарушаться. Гигантский пикап Морганы резко останавливался на его подъездной дорожке – его мощное фырканье слышно было из любой точки дома, – и Софи с каменным лицом сползала с пассажирского сиденья, волоча за собой раздутую спортивную сумку, сосланная к отцу на неопределенный период. Папа как наказание. Папа как чистилище.

– Моргана, – сказал он в телефон, – это ваша…

– С нашей дочерью совершили нечто противозаконное!

В ее голосе зазвучали истерические нотки.

– Что?

– Приезжай, увидишь.

– Почему ты не можешь просто мне сказать?

– Хочешь, чтобы я позвонила другому полицейскому?

Он проехал мимо парковки перед входной дверью, обогнул фонтан и припарковался в нескольких шагах от кухонной двери, где, как он знал, она и будет его ждать. Уже стемнело. И действительно, она сидела на табуретке у кухонной стойки.

Но стоило Моргане его увидеть, ее лицо сразу же помрачнело и она указала ему в сторону главного входа, мимо которого он проехал. Он развернулся и побрел обратно вдоль фасада дома.

– Нечего тебе ходить через мою кухню, – сказала она, когда он вошел в прихожую. – Ты не мой друг. Входи как положено.

Алекс встретил Моргану Клеймор в Лондоне, куда переехал из Манчестера, чтобы работать в «Лондонском книжном обозрении». К тому времени он написал два романа, но уже не относился к лучшим британским писателям моложе тридцати, потому что разменял четвертый десяток, и третья его книга все никак не получалась. Друг Морганы, редактор журнала «Смитсониан Мэгазин», заказавший у Алекса статью о промышленных водных путях Северной Англии, дал Моргане, приехавшей в Лондон, чтобы пройти курс коллекционного дизайна в аукционном доме «Кристи», номер его телефона. Она позвонила. Немного пообщавшись, они договорились вместе поужинать.

Алекс жил в Путни, в маленьком домике с большим диваном, купленным на первый гонорар, когда он предвкушал литературный успех и гонорары покрупнее, чего так и не случилось. На четырнадцатом автобусе он приехал в Южный Кенсингтон, где Моргана снимала целый особняк на Крэнли-Плейс. Когда дверь открылась, к ногам Алекса с яростным тявканьем бросилась такса. Не укусила, но у него сложилось впечатление, что она хотела сделать именно это.

– Диего, ко мне! – скомандовала высокая, ослепительно красивая брюнетка около тридцати, как ему показалось, лет, в костюме для верховой езды: бриджах, черной бархатной куртке, черных сапогах до колен. Она оттащила собаку, сказала, открывая дверь пошире: – Это мой сторожевой пес.

И ее густые темные брови кокетливо приподнялись. Большие голубые глаза смотрели весело и обезоруживающе.

Он повез ее в «Ла-Буше» на Олд-Бромптон-роуд, недалеко от дома. Приличный французский ресторан порекомендовал ему друг, когда он спросил, куда в Южном Кенсингтоне можно пригласить кого-нибудь поужинать. Идя за ней по узкому тротуару, он заметил, как играют под короткой курткой большие, но крепкие ягодицы. За ужином она то и дело откидывала густые темные волосы, чтобы они не попали в суп де Пуассон. Ненадолго отводя взгляд от ее прекрасных глаз, Алекс видел, как на ее горле пульсирует голубая венка.

От его суровых и мрачных шуток, которые британские женщины воспринимали с угрюмой покорностью, Моргана громко улюлюкала, хохотала, сгибаясь пополам, и хлопала себя по бедрам. Ее американский смех был безудержным и диким, как просторы прерий. Алекс был поражен тем, что может вызвать такую реакцию, – будто неожиданно открыл в себе какой-то немыслимый талант, например без подготовки исполнил полонез Шопена. Чем заливистее она смеялась, тем смешнее он шутил.

Она была поразительно неанглийской. Ее безграничный позитив и оптимизм не имели ничего общего с вечным самоуничижением и ущемлением, такими близкими народу его страны. Два вечера спустя он выяснил, что и в постели она, по всей видимости, тоже ведет себя по-американски: эти акробатические трюки были совершенно чужды унылым, чересчур рассудительным англичанкам, каких он знал.

К тому времени, как курсы дизайна подошли к концу, Моргана стала его самой большой в мире поклонницей. Они приехали в Париж на поезде «Евростар», первым классом, – она хотела показать Алексу рынки в Сент-Уэне – и решили сразу же после свадьбы завести ребенка. По ее словам, Моргана всегда знала, что станет матерью. Тянуть с этим не было причин. Она уже совершила круиз по Средиземному морю и провела более чем достаточно времени в Нью-Йорке, Санта-Фе, Париже и Риме. По ее словам, ей всегда была близка европейская культура и чувствительность. Она любила Лондон, «лучший из всех миров», и была готова там поселиться.

Они мечтали о совместном будущем. Моргана не сомневалась, что Алекс будет писать все более успешные книги, которые будут приносить ему награды и большие деньги. Она помогла ему увидеть себя другими глазами, по-новому оценить его литературный ум и природное чувство юмора. Он понял, как важны для самореализации поддержка и вера. Она решила, что будет продавать картины и антиквариат. В своих талантах она была уверена не меньше, чем в талантах Алекса.

Ему стало ясно, что у Морганы есть деньги, о которых он, с типичной британской деликатностью, предпочел не спрашивать. Но когда они обсуждали за ужином, в вагоне первого класса, в постели, что смогут дать своему ребенку – лучшее образование, путешествия по Европе, непревзойденные культурные возможности, – он был благодарен Моргане за то, какой она собиралась сделать вклад.

Они поженились в Челси, в старой ратуше. Ее мать Филомена, благородная дама из Техаса, приехала к ним на неделю. Она остановилась в Дорчестере и привезла с собой маленькую белую собачку по имени Котон де Тулеар Денди. Эта крупная женщина двигалась с величественной грацией океанского лайнера и внимательно присматривалась к мебели повсюду: в отеле, в офисах старой ратуши Челси. Филомена уже приезжала в Дорчестер, когда была в кругосветном путешествии с отцом Морганы, вторым из ее четырех мужей.

– Тогда мир был таким прекрасным, Алекс, – задумчиво проговорила она. – До того как арабы купили «Харродс»[234]234
  Самый известный универмаг Лондона, один из крупнейших и популярнейших в мире.


[Закрыть].

Эти слова показались ему строчкой из пьесы Ноэля Кауарда[235]235
  Ноэл Кауард (1899–1973) – английский драматург, композитор, режиссер, актер и певец, автор комедии «Неугомонный дух».


[Закрыть].

Он был поражен, за неделю до свадьбы став свидетелем скандала в гостиничном номере Филомены. Моргана и ее мать кричали друг на друга, как старшеклассницы, из-за свадебного платья. Моргана серьезно подошла к его выбору и к тому же переделала на свой вкус, но Филомене не понравилось ни платье, ни его дизайнер.

Алекс отвел Моргану вниз, чтобы она выпила чаю и успокоилась.

– Не позволяй ей портить тебе настроение, милая. Это твой день и твое платье.

– Она – одна из причин, по которым я хочу жить в Европе, – сказала Моргана.

Ее лапсанг сушонг[236]236
  Популярный чай из Южного Китая.


[Закрыть] уже давно остыл, а грудь по-прежнему вздымалась от возмущения.

Остальные члены семьи Морганы на свадьбу не явились, но прислали чеки на крупные суммы, в том числе несколько для Алекса. Из Манчестера приехали родители Алекса и сестра Лиз. Шафером стал Дэвид Бердетт, писатель из соседнего Ричмонда.

– Ты поймал тигра за хвост, парень, – весело сказал отец, попивая шампанское «Рюинар Блан де Блан» на свадебном обеде в «Дорчестер-Гриль».

После обеда родители уехали обратно в Манчестер.

– Вот и ты заведи ребенка, Алекс, – посоветовал Бердетт. – Обеспечь себе старость.

Моргана тоже направила на это все усилия. Они каждый день занимались сексом в большой спальне с видом на сады Онслоу, но потом Моргана проконсультировалась с акушером-гинекологом, энергичной женщиной из клиники Харли-Стрит, которая сказала, что шансы зачатия возрастут, если они будут делать это реже: так сперма Алекса будет качественнее. С помощью ультразвука они следили за ростом яйцеклеток. Через три месяца акушер-гинеколог сделала очередное сканирование и сказала: попробуйте в четверг. В тот четверг они занимались любовью при свечах и снова ужинали в «Ла Буше». Это был домашний эксперимент, все равно что сделать батарейку из двух картофелин, и он оказался успешным: следующее УЗИ показало, что Моргана беременна. Но акушер-гинеколог упала с велосипеда в Риджентс-парке, а мужчина, который ее заменил, Моргане не понравился. Он называл ее «милая девочка» и просил «приготовиться к проколу», прежде чем вонзить ей в живот длинную иглу для подкожных инъекций амниоцентеза, глядя на ультразвуковой монитор, «чтобы не навредить плоду». Потом, в Крэнли-плейс, Алекс поил ее чаем, а она, лежа в постели, плакала и говорила, что ей еще никогда не было так больно.

– Я хочу, чтобы мой малыш родился дома, – сказала она.

– Ты не думаешь, что в больнице безопаснее?

Алекс старался говорить как можно убедительнее. Он слышал, что многие американки рожают в ванной под присмотром доул.

– Я имею в виду Америку.

Это было так неожиданно, что Алекс не сразу нашелся с ответом.

– Мне не нравится, какие тут врачи, – продолжала Моргана.

– Правда? Ну вообще-то наша система здравоохранения…

– Алекс! Твоя беременная жена хочет, чтобы ее малыш родился там, где ей удобно.

– Я понимаю, солнышко. Но… ведь живем-то мы здесь… это наш дом. Мы здесь работаем. Мы уже обсуждали…

– Можешь оставаться тут. А я возвращаюсь в Америку, рожать моего малыша.

Потрясенный ее категоричностью, сбитый с толку многообразием возможных ответов, он тупо спросил:

– Что, в Техас?

– Нет. Уж точно не туда. Мне нужно держаться подальше от моей токсичной семьи. Мы можем поехать в Мэн. Там красиво. Тебе понравится. Там полно писателей. Потом мы можем вернуться. Я не говорю, что мы как-то серьезно изменим наш план. Я просто хочу, чтобы мой малыш родился в Штатах.

«Мой малыш», – повторяла она.

Она отправляла ему по почте ссылки с фотографиями осенних парков, гаваней и парусников. Когда училась в колледже в Бостоне, она снимала дом в штате Мэн. Алекс не знал эту подробность ее биографии. Он многого о ней не знал.

Она действовала властно и деловито. Она организовала перевозку антиквариата и картин, купленных в Лондоне, и среди них нашлось место для нескольких коробок с книгами Алекса и для его дивана. Через веб-сайт она сняла дом на Бэйвью-стрит в Гранитной гавани, на побережье штата Мэн, и каким-то образом сделала так, что к их приезду холодильник уже был заполнен продуктами.

После консультации с доктором Бобом, новым акушером-гинекологом, Моргана сияла от счастья. Боб работал в акушерском отделении Мидкоуста, ходил на работу в сабо и был весь покрыт татуировками. Он сочувственно поморщился, когда она рассказала об эпизоде с подкожным амниоцентезом.

– У нас не принято страдать от боли, – сказал Боб.

Моргана посмотрела на Алекса и прослезилась.

Доктор Боб объяснил, что в клинике имеет место ротация врачей, но они не совсем его поняли, поэтому неприятно поразились, когда у Морганы начались схватки, а Боб был недоступен в течение следующих пяти дней.

– Это мой первый ребенок! – испуганно сообщила им Сара, ассистент Боба.

Конечно, она сотни раз видела, как проходят роды. Но это был ее первый опыт в качестве главного акушера. Целый день промучившись самой мучительной болью, какую испытывала в своей жизни, Моргана сказала врачу, что хочет сделать кесарево сечение.

– Я понимаю, что это тяжело, – сказала Сара не без сочувствия, – поэтому мы и говорим «родовые муки». – Она пошевелила пальцами, показывая кавычки.

– ОН НЕ ВЫХОДИТ, И МНЕ БОЛЬНО! – закричала на нее Моргана. – Я ХОЧУ КЕСАРЕВО – НЕМЕДЛЕННО!

Через полчаса с помощью кесарева родилась Софи.

Божественное провидение устроило так, что вскоре после ее появления на свет по роману Алекса, который вошел в шорт-лист Букера, решили снять фильм. Ему предложили в течение двух семестров вести курсы творческого мастерства в колледжах Боудойн и Колби. Но с фильмом ничего не срослось, а на деньги от преподавания можно было разве что платить за бензин, да и курсы продлились недолго. Нити его долгожданного третьего романа разваливались, как переваренная лапша. У него закончились деньги. Кое-что он занял у сестры, работавшей программистом в бурно развивавшейся северной компании. Моргана знала, как обстоят дела. Он никогда не скрывал, что зарабатывает не слишком много. Все должно было измениться с выходом следующей книги – бестселлера, который так ждала Моргана, – но от долгого ожидания она стала язвительной и вспыльчивой.

– Все будет лучше, когда мы вернемся в Лондон, – обещал он. Все должно было измениться, когда он окажется в привычном ему мире, где у него есть знакомые редакторы и издатели журналов, есть друзья и близкие по духу люди, где люди понимают, кто он такой и о чем пишет. – С глаз долой – из сердца вон. Когда я вновь буду работать в «Лондонском книжном обозрении»…

– Я не вернусь в Лондон! – ответила Моргана таким тоном, будто говорила с идиотом. – Софи там будет плохо. У меня молоко пропадет. Этим все равно не заработаешь, даже в Англии. Тебе нужно найти настоящую работу.

Когда Софи было десять месяцев, Алекс как-то уложил ее на диван в гостиной, чтобы одеть в комбинезончик, отвести на прогулку и показать ей волшебство падающего снега. Застегнув комбинезон, он переместил дочь на пол, чтобы она не упала с дивана, пока он ходит за ее обувью. Но стоило ему наклониться за ее маленькими красными сапожками, как он услышал из гостиной крик Морганы:

– ТЫ, МУДИЛА! ОНА УПАЛА С ДИВАНА НА ПОЛ!

Она не успокоилась, когда он объяснил, что сам положил Софи на пол именно потому, что предвидел такую возможность.

С тех пор Алекс будто стал преградой между матерью и ребенком. Явной и реальной опасностью для Софи. Лишь иногда Моргана слишком уставала, чтобы вставать к ней по ночам, тогда Алекс подогревал сцеженное молоко.

Он наивно поверил в тот образ, который ему хотела показать Моргана: ценительницы антиквариата и произведений искусства, женщины с хорошим вкусом, который, несомненно, станет еще лучше после курсов в «Кристи», так же как поверил ее словам, что она хочет жить в Лондоне, «лучшем из всех миров».

Лишь когда они решили подать заявление о разводе, он увидел настоящую Моргану и то, что лежало в основе ее образа жизни, не зависевшего ни от культурных устремлений, ни от коммерческих усилий. Это было право на добычу полезных ископаемых в Техасе и Оклахоме, огромный ежемесячный доход, который колебался в зависимости от цен на нефть, семейный траст и работа целой общины юристов во главе со знаменитым ученым по имени Мин Хуан, ставшим правой рукой ее отца, – он же занимался и брачным договором. Алекс воспринял этот договор как очередную американскую причуду и без проблем подписал, желая дать ей понять, что он не гонится за ее мебелью, картинами и деньгами, которыми она так гордилась, всем своим видом показывая, что заслуженно. Но его связали по рукам и ногам, выпотрошили и бросили в канаву, вытянув из него всю сумму за судебные издержки.

По настоянию Морганы он подал заявление на получение гражданства США, которое ему обеспечивал брак, когда они приехали в Мэн. Он будет получать налоговые льготы с тех денег, какие заработает как автор бестселлеров, говорила ему она. К тому времени, когда Софи исполнилось три года, он был разведенным американцем.

Он надеялся, что его новый статус позволит получить хорошую преподавательскую должность или какую-нибудь другую подобную работу. Но в штате Мэн с этим оказалось трудно. Здесь было полным-полно лауреатов Пулитцеровской премии и академиков, которым не исполнилось и тридцати, и они уже заняли должности во всех колледжах, в которые подавал заявления Алекс. Беспощадная реальность заставила его в конце концов встать на биржу труда и рассмотреть варианты, которые ему предложат.

Их оказалось всего два. Охранник в средней школе и офицер полиции. Кандидат на должность полицейского в штате Мэн должен был быть старше двадцати одного года, верхней границы не было. Он прошел письменные тесты и тесты на физическую подготовленность, детектор лжи («Вы когда-нибудь принимали наркотики?» – «Ну, немного курил траву в университете…» – «А, ну ничего страшного…») и собеседование в полицейском управлении. Потом был восемнадцатинедельный курс подготовки полицейских в Академии уголовного правосудия штата Мэн в Вассалборо, кирпичном строении с зубцами, построенном по образцу лондонского Тауэра и стоявшем к лесу задом, к реке Кеннебек передом; час пути туда, час – обратно.

Его стартовая зарплата как патрульного офицера составила сорок две тысячи долларов плюс медицинские льготы, в том числе и для Софи. Долгие годы он жил впроголодь как писатель, лишь подпитываемый иллюзорным ощущением успеха и перспектив. Часто волновался и раздражался из-за денег.

Теперь его обескураживала регулярная, раз в две недели, зарплата.

Он начал задаваться вопросом, сможет ли когда-нибудь снова писать.

Софи не запомнила отца в темно-синей униформе, его блестящий значок, черный ремень и пистолет в кобуре. Алекс стал детективом и вновь влез в гражданскую одежду, когда ей не исполнилось и четырех.

Его зарплата выросла до сорока девяти с половиной тысяч. Он сменил свой старый джип-универсал на «Субару» последней модели, купил кровать, письменный стол и книжные полки и оборудовал в арендованном доме на Маунтин-стрит комнату для Софи. Он уже не боялся лишиться дома, но больше не знал, кто он такой. И чувствовал себя обессиленным – это слово все чаще приходило ему на ум. Вырванным с корнями, отрезанным от породившего его мира, помещенным в чужую среду. Ему нравился Мэн, прекрасный и неиспорченный, но он уже не был тем, кем раньше был или кем мог бы стать. Он потерял свою личность.

Он стал разведенным американским полицейским.

– Где она? – спросил он Моргану.

– Наверху, у себя в комнате.

– Что случилось?

Моргана, как обычно, наигранно усмехнулась.

– Вот иди туда и посмотри.

Поднявшись, стоя на широкой лестничной площадке, Алекс постучал в дверь.

– Софи, это я.

– Заходи, – тихо ответила она.

Алекс открыл дверь. Софи сидела над кроватью под картиной Матисса – девушки в воздушных платьях плывут по голубому фону, – прижавшись спиной к изголовью, обтянутому тонкой тканью винного цвета, подтянув к груди колени, и читала бумажную книгу. Выражение ее лица показалось ему искренним и даже взволнованным.

– Ох, Софи, – грудь сдавило, и он испугался, что сейчас расплачется.

– Пап, – спокойно сказала дочь, – она не настоящая.

Он пересек комнату, сел рядом с ней на кровать, посмотрел в ее глаза и осторожно коснулся темной, черно-синей надписи в четыре сантиметра высотой. Надписи «ШЕЙН». Нежно провел большим пальцем по ее лбу, как в детстве по вечерам, чтобы ее глаза поскорее закрылись и она заснула. Ему вновь вспомнились эти вечера и то, как он укладывал спать свою чудесную маленькую девочку, теперь, когда он смотрел на эти буквы, въевшиеся в ее гладкую белую кожу.

– Это не настоящая татуировка?

Она выглядела совершенно как настоящая. Тонкие и толстые штрихи, буквы, равномерно расположенные на поверхности лба.

– Нет, пап. – Она мягко отвела его руку.

– Она смывается?

– Нет, она выцветает.

– Через сколько?

– Дней через десять, может через две недели.

– Не иглой?

– Нет, пап. Ее нарисовали специальной ручкой. Чернила впитываются и не смываются, но полностью выцветают. Это законно. Просто рисунок, и все. С моего разрешения. Все равно что обычной ручкой написать у меня на руке.

Он обвел взглядом ее лицо, большие глаза. Она смотрела, не отрываясь, на свои ладони.

– Ты его знала?

Она вскинула на него сердитый взгляд.

– Пап! Даже ты его знал! Он приходил к нам домой, Шейн! Ты что, не помнишь?

Она приводила к нему домой многих друзей, и мальчиков, и девочек. По большей части они сидели у нее в комнате, слушали музыку, торчали в телефонах и смеялись. Он старался им не мешать.

– Да, припоминаю, – сказал он. – Но к нам много кто приходил. Вы встречались?

– Нет. – Она с раздражением посмотрела на отца. – С чего ты это взял, пап? Просто потому что он мальчик? У меня много друзей – и мальчиков, и девочек, и…

– Да понял я, понял.

– С Шейном все дружили.

– Об этом я слышал. Но все же зачем тебе татуировка?

– Потому что мы будем о нем помнить. Итан и Джаред тоже такие сделали.

– Серьезно? – Алекс только утром видел Итана. Когда он успел? И знала ли Изабель? – И тоже на лбу?

– Да.

– Когда?

– Сегодня днем. Мы все вместе их сделали.

– Но почему на лице, Софи? Почему не на…

– Потому что иначе о нем все забудут! Люди всегда забывают о погибших! А мы будем помнить Шейна!

Она расплакалась.

– Софи, – прижал он ее к себе, стал гладить по голове, – мне так жаль! Солнышко мое, мне так жаль!..

В памяти замелькали картинки: Софи в разном возрасте, праздники, вечеринки с друзьями, поиск пасхальных яиц – и ее друг Шейн, подвешенный к перекладине, и лягушка, вылезающая из его живота.

Разжав объятия, Софи заглянула ему в глаза.

– Кто его убил? Ты ведь это выяснишь?

– Да.

Алекс наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Можешь сказать маме, чтобы она успокоилась?

Он поцеловал ее в макушку.

Когда он спустился вниз, Моргана стояла у кухонной двери, как всегда одетая так, будто собиралась участвовать в представлении или охотиться на лис. Рубашка с галстуком, твидовая или бархатная куртка, тонкое бежевое трико или бриджи цвета хаки с замшевыми вставками, сапоги для верховой езды. Когда он впервые спросил, что означает этот костюм, она ответила, что одевается как для работы. Так учил ее дед, техасский рэйнджер, к которому она относилась с трепетным почтением. «Одевайся как для работы, и люди будут тебя уважать», – говорил он, и она усвоила это правило.

Теперь ее куртка свисала со стула у огромной кухонной стойки. Она была в жилете и рубашке без рукавов, на шее – черный платок.

– Ты должен арестовать того, кто это сделал, – сказала она.

– Это ненастоящая татуировка. Со временем она выцветет. За это я никого арестовать не смогу.

– Он изуродовал ребенка! Несовершеннолетнего!

– Это не противозаконно.

– Ты издеваешься, что ли? Тот, кто поступил так с ребенком, тот, кто… развращает несовершеннолетних…

– Ее никто не развращал. Она так переживает горе.

– Я тебя умоляю! О ее переживаниях я сама позабочусь. Я ее мать, я знаю, как ей помочь. Но это? Она и в школу собирается так ходить? Неделями? С этой дрянью на лбу? И на репетиции? И она только что вернулась домой. Бог знает, где она была.

– Это не уголовное дело, Моргана. Софи сделала это, как я понимаю, в знак солидарности. На мой взгляд, это лучше, чем если бы она…

– Какой же ты жалкий. Я должна была догадаться…

– Ладно, чао, – сказал Алекс, направляясь к кухонной двери.

– Главный вход!

Но он уже вышел, и крик Морганы унес ветер. Он направился к машине.

Услышав шорох в кустах и периферийным зрением заметив движение, он повернулся и увидел мужчину в бейсболке, сидевшего на корточках. Алекс уже принял было защитную стойку, готовый противостоять маньяку, выбравшему жертвой его маленькую девочку, но он услышал быстрый встревоженный голос, и его рука, уже сжавшая пистолет, опустилась.

– О, привет, Алекс! Как дела? – Гленн Белл попытался изобразить удивление, но вышло из рук вон плохо. – О, привет, Моргана! – Скорчившись в кустах, он выглядел совсем иначе, чем сидя за столом в кабинете здания Исторического общества. – А я тут просто гулял, проходил через ваш двор, надеюсь, вы не против…

– Заткнись! – рявкнула Моргана на Гленна, и он тут же отпрянул в сторону. Она подошла к Алексу, с силой толкнула его к машине и крикнула: – Убирайся! Вон из моего дома!

Уже сидя в машине, Алекс посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что Гленн стоит рядом с Морганой и что оба смотрят, как он выезжает с подъездной дорожки. А потом Моргана повернулась к Гленну. Говорит Техас!

Конечно, были мужчины, которых привлекала Моргана. Местные богачи, любившие поговорить о своих вертолетах и домах в Аспене. Но из этого ничего не могло выйти – Моргана была автократом, неспособным на близкие отношения. Жить с ней было все равно что с Муссолини. В лучшем случае у нее могло бы получиться с кем-нибудь взаимовыгодное посредничество, но Алекс не знал, кто из мужчин Гранитной гавани мог бы с этим справиться.

Но Моргана и Гленн?

Мышцы его живота резко сократились. Он сделал вдох и выдохнул прежде, чем успел набрать достаточно воздуха. Он не мог перестать смеяться. Это было первое забавное событие за долгое, долгое время.