Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 254 (всего у книги 344 страниц)

Я был вынужден продать свою пристань и половину пая в баре, чтобы расплатиться с долгами. Я обещал матери, что буду вести себя хорошо, но обещать было легче, чем выполнить обещание. Половинная доля в баре приносила доход, но деньги быстро утекали – на девушек, выпивку и на лошадей. Моя мать хотела, чтобы я женился на какой-нибудь хорошей девушке-католичке, но я уже знал, что упорядоченная жизнь, всякие там пеленки-распашонки – это не для меня. Мне нужен был привкус опасности в жизни, и Джо Грогэн мне его предоставил.

Джо был чрезвычайно эмоциональный человек, опьяненный ирландскими мифами и одержимый идеей об освобождении Отчизны. Я впервые встретился с ним в баре «Зеленая лютня», куда он зашел, чтобы опустошить кружку для сбора взносов Друзей свободной Ирландии. Такая кружка стояла у нас рядом с кружкой Приходского фонда, и кружкой «Рассеянного склероза», и кружкой «Пошлем детей в лагерь», и кружкой «Путь единства», и многими другими кружками – лишь бы это не были протестантские кружки. Но Джо презрительно взглянул на все это и заявил, что есть только одно-единственное дело, которое стоит поддерживать, и это дело единой Ирландии. Я с интересом наблюдал, как он открывал кружки со взносами и пересыпал их жалкое содержимое – медяки и центы – в свою сумку. Через некоторое время он привлек меня к участию в сборе оружия для отправки в Ольстер. Оружие было ерундовое – главным образом старые револьверы, которые мы скупали на уличных перекрестках Бостона, но все же пригодное, как говорил Джо, чтобы уничтожать англичан.

Мы отправили эту партию оружия в контейнере с грузом дамского белья, адресованного в Корк.

– Дамского белья? – недоверчиво спросил Джиллспай.

– Через пять лет, – продолжал я, – мы с Джо отправили в Ирландию более солидную партию – винтовки «армалит», «ингрэм» и даже пару пулеметов М–60, выкраденных из арсенала Массачусетской национальной гвардии. Но к тому времени Ближний Восток уже опередил Америку как поставщик оружия для ИРА. Мы отступили на задний план, а главным поставщиком стала Ливия.

– В каком году это было? – спросил Джиллспай.

– В 1976-м мы отправили пулеметы М–60 – в качестве напоминания англичанам о другом семьдесят шестом годе.

– Это было в том самом году, когда умерла ваша мать? – Да. Господи, упаси ее душу. У нее был рак.

Наступило краткое молчание. В камине сердито трещало горящее полено, разбрасывая искры, которые вспыхивали и дымили мгновение на кокосовой циновке, защищавшей паркетный пол библиотеки от углей.

– После смерти вашей матери, – мягко спросил Джиллспай, – у вас освободились руки, чтобы заняться торговлей наркотиками?

– Я никогда не занимался наркотиками, – резко возразил я.

Допрос начал надоедать мне, раздражало копание в моем прошлом. Все это казалось мне совершенно не важным. Я всегда чувствовал себя плохо в исповедальне, потому что терпеть не мог раздумывать о своих поступках и не разделял склонность моих соотечественников к самоанализу. Я был импульсивен, щедр и неблагоразумен и совсем не склонен к рефлексии, и я действительно занимался контрабандой наркотиков, желая быстро разжиться большими деньгами. Лайма и Герри я тоже убил, чтобы сразу урвать крупный куш, и я не собирался долго размышлять над этим. Мой отец учил меня жить на полную катушку, не поглядывая в зеркало заднего вида, а эти длительные собеседования с Джиллспаем становились мне все более в тягость, поскольку приходилось заниматься именно этим.

Джиллспай перевернул еще одну страничку в своей записной книжке.

– В 1977 году вы были задержаны на шлюпе под названием «Сражающийся ирландец» неподалеку от пролива Бока во Флориде. На шлюпе был обнаружен груз в полтонны марихуаны. Береговая охрана проследила ваш путь от островов Теркс и Кайкос.

– Но мне ведь не предъявили обвинения, – возразил я.

– Разумеется, нет.

Тогда меня спас от суда «тресковый аристократ» Симон ван Страйкер и его «безниточный проект».

Симон ван Страйкер был идеальным стопроцентным американцем. Он вырос в привилегированных условиях, обладал безупречными манерами и был деликатен в обхождении, хотя порой мог быть беспощаден, как голодная гремучая змея. Он был высок, элегантен, прекрасно говорил, но его бледно-зеленые глаза были холодны как лед. С первого же момента, как я его увидел, я понял, что это за человек, а он, в свою очередь, сразу же раскусил меня. Я был выходцем из семьи «двухтуалетного ирландца», а он – представителем «тресковой аристократии». «Тресковые аристократы» никогда не питали симпатии к нам, ибо мы принадлежали к необузданному, плодовитому племени иммигрантов-католиков с грубой речью, испакостившему в девятнадцатом веке их идеальную протестантскую Америку. И тем не менее ван Страйкер стал моим вербовщиком, моим хозяином, моим другом. Он спас меня от длительного заключения в федеральной тюрьме Эверглейдса, где в окрестностях водились аллигаторы, гремучие и коралловые змеи, а в тюремных душевых подстерегали извращенцы-насильники, зараженные СПИДом.

Вместо тюрьмы ван Страйкер привез меня в некий дом в Джорджии, похожий на тот, в котором сейчас Джиллспай выведывал у меня секреты. В этом доме, окруженном клумбами с камелиями и азалиями, ван Страйкер и его команда исследовали меня вдоль и поперек, подготавливая к новой деятельности.

Они допытывались, люблю ли я свою родину. Но об этом даже не надо было спрашивать: при первых же словах гимна «Прекрасная Америка» у меня на глазах выступали слезы. Мы, Шэннены, всегда были очень эмоциональны. Ведь мы же ирландцы, а ирландцы слывут «плаксами западного мира». Конечно же, я был патриотом, Америка – моя родина. Моя любовь к этой стране глубока, как грунтовые породы морского дна, темного и незыблемого, и какие бы ураганные ветры ни дули, какие бы гигантские волны ни бушевали на поверхности, на дне океана царит спокойствие, и оно остается неподвижным и неизменным, как холодный пепел вселенной. Любовь проникала до мозга костей, была у меня в крови, ее нельзя вытравить до самой моей смерти. При виде американского звездного флага я плачу, а заслышав звуки гимна «Звездное знамя» – рыдаю навзрыд.

Но каковы же мои чувства в отношении Ирландии?

О, тут все просто. Ирландия – это сорок оттенков зелени, и улыбка в глазах, и цветы трилистника, и лежащая перед тобой дорога, и парад в День святого Патрика, когда весь Южный Бостон беспробудно пьян. Ирландия – это когда танцуют джигу и есть с кем отвести душу, это горячие сердца и сердечная дружба.

– Ну, а Англия? – спрашивали меня.

Англия – это край, где живут бессердечные зануды, управляющие банками и республиканцы, игроки в гольф и прихожане епископальной церкви.

– И значит, убить бездушного человека – не грешно?

– Никогда в жизни не убивал никого из этих мерзавцев, – возмущенно заявлял я.

Ну, а что же это за работа, которую я выполнял для Друзей свободной Ирландии в Бостоне? Разве я не собирал средства на дело освобождения Ирландии?

Конечно, я делал это, ну и что? Деньги шли на покупку ружей и бомб ради того, чтобы изгнать англичан из Ирландии, но разве не правда, что англичане на протяжении веков убивали ирландцев?

Видел ли я когда-нибудь ребенка, разорванного на части бомбой, спросил меня Симон ван Страйкер.

Я только пожал плечами. Симон ван Страйкер показал фотографии этого ребенка. Девочке было три года, она стояла с матерью на автобусной остановке в Белфасте. Мать тоже умерла – при взрыве бомбы у нее оторвало ноги. Этот взрыв был делом ИРА – ради новой Ирландии.

Там были и другие фотографии: женщина, вымазанная дегтем и вывалянная в перьях. Вначале ее остригли наголо, и ирландские эльфы издевались над ней – и все потому, что она, замужняя женщина, искала утешения в постели с другим, пока ее муж, оставивший вдовами трех женщин и сиротами одиннадцать детей, находился в пожизненном заключении. Ей было девятнадцать лет. Ее любовник был католиком – его избили и искалечили так, что он стал навсегда инвалидом. Это сделали люди ИРА.

А кому-то они прострелили коленные суставы. Шестнадцатилетний мальчишка нажал на спуск – и его жертва больше никогда не встанет на ноги. Этот человек был католиком, его обвинили в том, что он передавал информацию Обществу защиты Ольстера – одной из протестантских полувоенных группировок. В действительности пострадавший никогда не имел с ними дела, это была просто ошибка, и ИРА принесла за это извинения. Они частенько извинялись, стараясь убедить Бостон и Нью-Йорк, что они люди чести.

И был еще человек, тоже католик, которому также прострелили ноги, он был владельцем скобяной лавки, продавал гвозди и эпоксидную смолу, но отказался платить ИРА за охрану своего магазина. Тогда однажды ночью они пришли к нему, вывели во двор и, пока его жена рыдала на кухне, выстрелили ему в колени. Потом они убили его собаку, чтобы не лаяла, и грозились убить жену, если она не перестанет кричать. Заодно сожгли его лавку.

Смотри на эти фотографии, велел мне Симон ван Страйкер. Смотри на них, смотри внимательно! Я вспоминаю дорожки, заметанные, как снегом, опавшими лепестками магнолий, потом лепестки становились бурыми и закручивались по краям.

Терроризм, говорил мне тогда Симон ван Страйкер в Джорджии, это средство, а не цель. Можно любить грешника, но нужно ненавидеть грех. Террористические акты по самой своей природе – дело случая. Всегда может пострадать невинный. Террористы убивают ребенка, если нужно напугать взрослого. Чтобы привлечь внимание общественности, террорист избивает беспомощного. Террор, повторял он мне снова и снова, это зло. Каким бы ни представлялось дело, которому служит террорист, порочен сам метод террора. Можно совершать террористические акты под флагом самого нежно-зеленого цвета, но это не оправдает их.

– У них нет иного выбора, – пытался возразить я.

– Они выбирают зло, – говорил он. – Террористы предпочитают пользоваться пулями и бомбами, потому что знают: без этого они станут обыкновенными политиками, которые должны решать обыденные проблемы – образования, здравоохранения, безработицы. Не умея решать эти вопросы, террористы предпочитают говорить пустые высокопарные слова. Они заявляют, что силой оружия приведут мир к благополучию и счастью и что бомбами можно достигнуть идеального мира. Но в конце концов, говорил ван Страйкер, террор – это всего лишь террор. Если же ты хочешь обрести веру, ради которой готов жить многие годы, то должен всегда помнить – как бы ни была хороша твоя цель, все равно она неправедна, если для ее достижения используются методы террора.

– О каких годах вы говорите? – спросил я.

– О тех годах, которые в противном случае ты должен будешь провести в тюрьме за контрабанду наркотиков. Я спас тебя от этого, а теперь ты должен отдать эти годы мне. И Америке.

Он объяснил мне, что отдел борьбы с терроризмом ЦРУ пользуется обычными средствами шпионажа против различных террористических и повстанческих группировок, угрожающих интересам Америки. Но обычные средства часто оказываются бесполезными. Террористы слишком осторожны, чтобы говорить о своих планах по телефону, который всегда может прослушиваться, и слишком искушенны, чтобы делиться своей информацией в кругу людей, которых можно подкупить и склонить к предательству. Группы террористов искусно организованы, чтобы противостоять разведывательным операциям специальных служб. Если удается разгромить одну такую группу, все остальные продолжают свою деятельность. Тайны террористического движения скрываются за стеной ложных слухов. Некоторые террористические группы даже не заявляют о своей ответственности за жестокости, которые совершают, предпочитая, чтобы Запад не узнал, кем именно нанесен удар.

– В действительности их главная цель – именно Запад, – говорил мне ван Страйкер. – Люди Запада – собственники, и за это их следует преследовать, убивать, калечить, унижать. Но на Западе есть своя собственная террористическая организация, которой доверяют все прочие. И если нам удалось бы внедрить в нее своего ловкого человека, то, возможно, только возможно, он сумеет проникнуть в ее темные недра и в один прекрасный день, в подходящее для него время, доставит нам важные сведения.

– Вы имеете в виду меня?

– Да, тебя.

– Вы хотите, чтобы я предал Ирландию?

– Какую именно Ирландию? – Он взглянул на меня с упреком. – ИРА заявляет, что ненавидит правительство Свободного Ирландского государства в Дублине не меньше, чем Лондон. Ирландские избиратели не голосуют за ИРА, и большинство ирландского народа только и мечтает, чтобы ИРА вообще исчезла! А кроме того, наш противник – это не ИРА, а друзья ИРА – ливийцы и палестинцы.

– Но как же я доберусь до них?

– ИРА сама это организует. Мы только обучим тебя кое-каким вещам, и тогда они поймут, что ты для них идеальный курьер. Члены ИРА не могут ездить по Европе, не привлекая внимания полиции дюжины стран, но ни ирландская полиция, ни спецслужбы Англии не заинтересуются передвижениями американского шкипера, занимающегося переправкой яхт.

Мы прогуливались по сырой дорожке среди блестящих листьев магнолии.

– А если ИРА не станет делать этого?

– Это будет означать, что я напрасно потратил твое время и кучу правительственных денег.

– А что я буду иметь от этого? – спросил я нахально.

– Ты свободен, Пол. Ты не сидишь в тюрьме Флориды. Тебя обучат профессии, ты получишь деньги, чтобы начать собственное дело, и билет на проезд в Ирландию.

– А что потом?

– Когда, по-твоему, рыбак возвращается домой?

– Когда у него полный трюм рыбы.

– Так вот и ты привезешь мне богатый улов, когда сочтешь момент подходящим.

Мы остановились в конце сада над глубоким обрывом – там, в глубине долины, шел на север товарный поезд.

– Но почему ваш выбор пал именно на меня? – спросил я.

Ван Страйкер рассмеялся.

– Потому что ты негодяй, Пол, мерзавец, без принципов и чести. Я мог бы нанять сколько угодно специалистов, образованных людей, но гораздо труднее отыскать такого, как ты, негодяя, который доставляет контрабандное оружие в Ирландию и приканчивает убийц своего отца. Не трудись отрицать это. – Ван Страйкер бросил на меня быстрый взгляд и почти нежно улыбнулся. – Знаешь, Пол, когда обедаешь с дьяволом, нужно обзавестись ложкой с очень длинной ручкой. Так вот, ты моя длинная ложка.

– Ну, а если я вообще не вернусь?

Ван Страйкер пожал плечами:

– Ну что же, я ведь не говорил, будто в этом деле совсем нет риска. Возможно, ты уедешь и ничего не сделаешь для нас. Может быть, ты выдашь наш проект. Может, я вообще больше о тебе никогда ничего не услышу. Все, что я могу, – это предложить тебе новую жизнь, а что из нее сделать – это уже тебе решать. Ты не единственный, кого я отправляю в этот мир мрака, и если хоть один из вас вернется, значит, игра стоила свеч.

И вот я вернулся, чтобы выложить свои тайны.

Все, кроме одной.

Джиллспай потратил первые дни на составление схемы моего пребывания за границей. Ему необходимы были имена, места, факты, даты. Затем, установив хронологию и представив себе примерно, какой информацией я располагаю, он стал приглашать экспертов, чтобы прощупать мои мозги. Это были специалисты по террористическим группам Ближнего Востока, они прибывали к нам на вертолете.

Джиллспай никого не принуждал выслушивать мои рассказы о пребывании в Ирландии, он слушал сам. Я рассказал ему, как приехал в Дублин, а затем, по просьбе Брендана Флинна, в Белфаст, где начал работать по осмотру и доставке яхт. Это служило мне прекрасной крышей для переправки оружия, взрывчатки и боевиков через Ирландское море. Я описал, как сам установил два взрывных устройства в Белфасте. Разумеется, ИРА не нуждалась еще в одном подрывнике, но нужно было проверить, заслуживаю ли я их доверия.

– Были ли жертвы при взрыве этих бомб? – спросила Кэрол Эдамсон.

– Нет, – ответил я, – мы предупредили о взрыве по телефону.

– Мы? – переспросил Джиллспай.

– Группу возглавлял человек по имени Симас Геогеган. Его доставили из Дерри.

– Мы слышали о мистере Геогегане, – сказал Джиллспай.

Он сообщил мне, что Симас находится сейчас в Бостоне и отбивает попытки английских властей добиться его высылки. Доводы Симаса состояли в том, что он является политическим беженцем и имеет право на защиту по американской конституции. Англичане утверждали, что он просто обыкновенный убийца. Американцы-англофилы считали его нелегальным иммигрантом, а англофобы – настоящим героем. Это был невероятно запутанный клубок, адвокаты на этом деле могли бы неплохо нагреть руки. Джиллспай расспрашивал меня о Симасе, но я ничего не мог добавить.

– Какие чувства вы испытывали, когда закладывали бомбы? – спросил Джиллспай.

За окном шел редкий снежок и покрывал кусты новым блестящим слоем.

– Я делал только то, что велел мне ван Страйкер, – старался внедриться в ИРА, – сказал я вызывающе.

– А получали вы удовольствие от этого?

– Каждый раз после этого я напивался.

– Но удовольствие вы получали? – настаивал он.

– Это возбуждало, – признался я. – Когда закладываешь бомбу – идешь на риск, это возбуждает, а потом, когда дело сделано, отправляешься в бар и напиваешься, хвастаешься сам и слушаешь похвальбу других. – Это была правда, но правда была и в том, что мы пили, чтобы не думать о сделанном. Ибо понимали, что ничего не достигли и ничего не достигнем. Верили в террор одни только фанатики, возглавлявшие движение, да еще самые молодые и глупые. Все остальные чувствовали, что оказались в западне. Я помню, как однажды Симаса Геогегана трясло не от страха – от сознания безнадежности этого дела.

– Это просто ужасно, Пол, – говорил он мне в тот день, – ведь если бы мы с тобой родились в Ливерпуле, мы бы сражались на стороне проклятых англичан, правда?

Эта борьба не опиралась ни на какую идеологию, в ней не было ничего плодотворного. Это был своего рода племенной ритуал, истерический вопль, обычай, импульс протеста. И вместе с тем борьба возбуждала, в ней присутствовал дух товарищества, отваги, было много шуток и много виски. Сознание того, что мы служим какому-то великому делу, оправдывало насилие в наших собственных глазах, успокаивало совесть.

– Вы сознавали, что именно делали? – спросила меня Кэрол Эдамсон.

– Я делал это ради Америки, так ведь? – ускользнул я от ответа.

Когда в 1980 году мне предложили стать офицером связи ИРА с другими террористическими группами, я был рад, что могу служить Америке. Меня ценили за то, что я мог ездить по всему миру, не привлекая внимания. Мне даже предложили переехать в Европу, где мое присутствие будет совсем незаметным. И я завел мореходное дело в Ньивпорте, нанял секретаршу Ханну, подобрал кошку, бродившую по аллее напротив моего дома, и стал бороздить темные воды в поисках улова для ван Страйкера.

– Какого рода дела вы вели с другими террористическими группами? – спросил Джиллспай своим монотонным голосом.

Я развел руками – на этот вопрос можно отвечать бесконечно, но если коротко, то баскам мы предоставляли техническую экспертизу по взрывным устройствам, особенно по электронным таймерам, а палестинцы поставляли нам оружие. Я выполнял при них роль офицера-снабженца.

– И все оружие было из коммунистических стран?

Я кивнул.

– Большая часть оружия поставлялась из России, а взрывчатка – из Чехословакии. Но Кремль желал, чтобы его участие было не слишком заметным, и поэтому он использовал Муаммара аль-Каддафи в качестве посредника.

– А какова была степень участия Каддафи? Он был только посредником?

– Он крестный отец ИРА.

– Крестный отец?

– Каддафи дает ИРА все, что она захочет. И не потому, что он радеет об Ирландии. Он, вероятно, даже не знает, где она расположена, – просто он ненавидит Англию. – Ненависть Каддафи к англичанам усилилась, когда Маргарет Тэтчер дала разрешение американским бомбардировщикам использовать британские базы для налетов на Триполи. После этого рейда ИРА могла просить что угодно. ИРА стала любимицей Аллаха, ее бойцы – воинами Пророка, главным орудием мести Каддафи.

– А чем он помогает кроме оружия? – спросил Джиллспай.

– Консультации, обучение, укрытие.

– А испытание оружия?

– ИРА не нуждается в этом. Но мне известно, что они посылали кого-то в Триполи обучаться технике допросов. Раньше при подозрении в предательстве они просто убивали беднягу и часто приканчивали его прежде, чем он мог произнести хоть слово. Но сейчас они применяют ливийские методы – болезненные и надежные. – Я сделал паузу, глядя, как с крыши упал на дорожку возле окна большой ком снега.

– Вы организовывали такого рода обучение?

– Да.

– Имена курсантов?

– Мне их не называли. У них были просто кодовые обозначения – Джон и Майкл. – Позже Джиллспай показывал мне фотографии некоторых членов ИРА, но я не нашел среди них тех, кого сопровождал в Триполи.

Прибыли первые эксперты из Лэнгли. Среди них был маленький нервный человечек в очках с толстыми стеклами, прекрасно разбиравшийся в способах переправки нелегальных иммигрантов на юг Франции, он желал узнать, пользуются ли террористические группы теми же путями. Другой специалист – сухой как палка – пытался нащупать финансовые связи между Ливией и различными группами, а третий прибыл, чтобы расспросить меня про тренировочный лагерь в Восточной Германии возле Тантова, где я побывал дважды. Каждый день увеличивалось число фотоальбомов, снимков, все больше часов приходилось проводить за изучением множества невыразительных лиц на фотографиях.

Приехала темноволосая женщина – разузнать о том, как Ливия поддерживает террористические движения. Она показала мне фотографию Шафика, а я рассказал ей о его вкусах, о любви к помаде и пристрастии к француженкам, о его серых элегантных костюмах и склонности к сладостям и сигаретам «Голуаз». Она хотела знать о методах, которые он применял, чтобы вступить в контакт со мною, о местах, где мы с ним встречались, о кодах, которыми мы пользовались в наших телефонных разговорах. Я рассказал о Центре борьбы с империализмом, расизмом, отсталостью и фашизмом, затем назвал ей публичный дом в Марселе, где Шафик чувствовал себя полным хозяином. Интересно, скоро ли какой-нибудь западный агент вытащит Шафика из борделя и запихнет его в машину? У этого автомобиля замки задних дверей следовало вынуть, чтобы не возникло помех в последний момент, зато на них должны быть резиновые тяги, чтобы двери захлопывались, как только автомобиль тронется с места. Но, возможно, Шафика соблазнит какая-нибудь миниатюрная француженка-блондинка, которая хорошенько выпотрошит его, прежде чем выбросит на расправу к Каддафи.

– Встречались вы с Каддафи? – Женщина-эксперт была очень привлекательна, у нее было выразительное лицо и быстрый ум. Это она рассказала мне о жене Шафика и о его трех дочерях, проживавших в тесной квартире в Триполи. Я так и не узнал ее имени, как и имен других экспертов, приезжавших сюда из штаб-квартиры в Лэнгли.

– Встречался, – ответил я и описал его бешеный гнев после американского воздушного налета на Триполи. – Он был особенно зол на англичан за то, что Тэтчер разрешила американским бомбардировщикам подниматься с британских авиабаз.

– Итак, вы вели с ним переговоры о переправке оружия, которое он в отместку посылал ИРА?

– Мне не пришлось его уговаривать, напротив, пришлось сдерживать. Он был готов послать все, что у него имелось.

– А что скажете о его планах мести американцам?

– Я подозреваю, что это он сбил авиалайнер над Локерби, – сказал я, хотя сам он ничего не говорил об этом.

– Теперь давайте поговорим об иль-Хайауине, – сказала женщина из ЦРУ и мстительно добавила: – Боже, с какой радостью я прибила бы его шкуру к притолоке своего сарая.

Я подробно описал его лицо, манеру одеваться, степень владения английским языком, его темные очки, наручные часы, искалеченную правую руку и пристрастие к американским сигаретам. Я уже изложил большую часть этих подробностей во время предыдущих бесед с Джиллспаем. Женщине-эксперту уже показывали фотографию часов фирмы «Бланкпейн», так что я теперь точно узнал, какую именно модель я купил в Вене. Она также спрашивала, могу ли я подтвердить истинность некоторых легенд, сложившихся вокруг имени этого человека, но я мало что знал об этом. До меня только доходили слухи, например рассказ об убийстве израильских школьников.

– Вы верите этому? – спросила меня женщина.

– Да, могу себе представить.

Джиллспай, присутствующий здесь постоянно, содрогнулся.

– Как можно жить с таким страшным грехом на душе?

– Может, он лишен воображения? – спросила Кэрол Эдамсон со своего обычного места у окна.

Я покачал головой.

– Самые заядлые убийцы обладают воображением, иначе не придумать такие подлости, как это делает иль-Хайауин. Именно в этом и состоит его сила. Но он-то думает, что делает богоугодное дело.

– Люди из ИРА тоже думают, что делают богоугодное дело? – спросил Джиллспай без всякой иронии.

Я рассмеялся.

– Есть такой старый анекдот, Джиллспай. Пассажирский самолет прилетает в Белфаст, пилот включает микрофон, приветствует пассажиров с прибытием в аэропорт Олдергров и говорит: «Температура 55 градусов, идет небольшой дождь, и, если вы хотите установить свои часы на местное время, переведите их назад на триста лет». – Моя шутка не имела успеха: Джиллспай и эксперт ЦРУ нахмурились, а Кэрол Эдамсон покачала головой, показывая, что не поняла. – Три столетия назад, – объяснил я, – Европу разрывали религиозные войны – протестанты сражались с католиками. Представьте себе, что на этом маленьком острове и сейчас, три столетия спустя, туземцы все еще вышибают друг из друга мозги, одни сражаются за коммунизм, другие – за свободный рынок.

– Значит, вы полагаете, волнения в Ирландии вызваны религиозными причинами? – спросил Джиллспай. Он честно пытался понять суть дела. В самом деле, с точки зрения большинства американцев, терроризм очень странное явление. Это болезнь, занесенная в наш мир безумцами из трущоб Европы и из лагерей беженцев «третьего мира», и Джиллспай хотел, чтобы я объяснил ему происхождение этой болезни.

Я покачал головой.

– Религия в Ирландии лишь определяет, на чьей стороне ты находишься. А суть дела в том, что люди не могут управлять собственной жизнью, они живут в жалких домах, не имеют работы, едят отвратительную пищу и видят, что их детей ждет то же самое. И у них возникает желание нанести ответный удар кому-нибудь, не важно кому.

– То есть вы считаете, что главное – это экономические проблемы? – серьезно спросила темноволосая женщина.

– Я думаю, что плохие экономические условия подпитывают волнения. Кампания ИРА в 1950 году провалилась, потому что с работой тогда было все в порядке, никто не чувствовал себя ущемленным в правах, все были озабочены тем, как выплатить задолженность по кредитам на автомобили и телевизоры; теперь же в Белфасте нет работы, нет будущего, нет надежд, одна лишь отрада – месть. Что еще остается этим несчастным? Они знают, что на юге их не любят, англичан хлебом не корми – дай расправиться с ними, и, по правде сказать, никто вообще не желает заниматься их судьбой. Они отбиваются единственным способом, который у них есть, – пулями и бомбами – и бывают рады, когда другие опускаются до их уровня нищеты.

Наступило молчание. За окном все еще шел снег.

– А как же с проблемой совести? – спросил наконец Джиллспай.

– Глупые возлагают надежды на умных, а те, что поумнее, топят свои сомнения в алкоголе.

Я так бойко рассуждал, а при этом думал о Симасе Геогегане. Однажды я спросил его, не мучает ли его совесть. Он долго думал и в конце концов только покачал головой. «А пропади все пропадом», – наконец сказал он. Он предпочитал вовсе не думать об этом, потому что от этих мыслей становилось совсем плохо.

– Мне думается, Запад придает слишком большое значение этому, – задумчиво проговорила женщина.

Джиллспай, казалось, хотел что-то возразить, но тут внезапно раздался пронзительный звонок. Я даже не подозревал, что в библиотеке есть телефонный аппарат, и подскочил от неожиданности. Но Джиллспай, по-видимому, был удивлен не меньше. Он поспешил к нише в глубине комнаты. Сказав несколько слов, положил трубку и с растерянным лицом медленно вернулся к столу.

– Война, – сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Этой ночью началась война.

Американские и союзные бомбардировщики летали над царством Навуходоносора. Ракеты проносились над Двуречьем, где когда-то цвели сады Эдема и красовался цветок всех городов – Вавилон.

– Господи боже мой, – прошептал Джиллспай, потрясенный услышанной новостью, и предложил нам прервать работу и посмотреть телевизор в столовой.

Тон новостей был оптимистичен – говорилось о точных бомбардировках союзной авиации, очень небольших потерях и о радужных перспективах. И ни слова об ответных ударах Ирака, во всяком случае, о террористических акциях. Я ожидал услышать сообщения о сбитых гражданских авиалайнерах или о разрушительных взрывах в городах Запада, но вместо того на экранах телевизора мерцали трассы ракетных залпов над Багдадом, перемежающиеся со вспышками рвущихся на горизонте бомб. Показывали, как штурмовики-бомбардировщики с ревом взлетали с бетонных дорожек и убирали шасси, когда реактивные двигатели уносили боевые самолеты на север – в сторону неприятеля.

Я сидел в дальнем конце комнаты; наблюдая, как союзная авиация атакует Ирак, вспомнил сцены из прошлого, когда израильские штурмовики-бомбардировщики летали над ливийской базой «Хасбайа». Как правило, их бомбы и ракеты достигали цели прежде, чем палестинцы успевали понять, что противник над ними. В небе вспыхивали быстрые огоньки, с ревом проносились самолеты и исчезали в синем небе, оставляя за собой выпускаемые для отвлечения горящие шары, которые медленно снижались. Через некоторое время из облака дыма и пыли выползали немногие оставшиеся в живых.

Я знал, что рано или поздно Джиллспай потребует, чтобы я рассказал про базу «Хасбайа», избежать этого не удастся. Я ожидал, что он перейдет к этой теме после ланча, но вместо этого, вежливо попросив темноволосую женщину подождать несколько минут с вопросами, он еще раз велел рассказать о тех самых пятидесяти трех «Стингерах».

Дело в том, что ни ФБР, ни ЦРУ не смогли обнаружить ни малейших свидетельств в подтверждение моего рассказа о встрече в Майами и о продаже ракет. Джиллспай показал мне фотографии складского помещения неподалеку от ипподрома в Хайалиа, я даже опознал это строение, но при обыске склада ничего не обнаружили, а в досье разведслужб кубинцы Альварес или Карлос не значились. Пригласив меня в библиотеку на вечернее собеседование, Джиллспай сообщил, что номер телефона в Ирландии, который я ему дал, установлен, как оказалось, в лавке религиозных статуэток, принадлежащей шестидесятивосьмилетнему холостяку. С другой стороны, Брендан Флинн, которого ирландская полиция подвергла проверке в связи с моей версией о встрече в Майами, с радостной готовностью заявил, что он в это время находился на конференции о будущем Ирландии, проходившей в Утрехтском университете. Джиллспай сказал мне, что два весьма уважаемых профессора международного права и священник голландской реформистской церкви подписали под присягой показания, подтверждающие алиби Брендана. Я расхохотался. Брендан – мастер своего дела.