Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Глава 3

1

Ребекка Уэст и Герберт Уэллс совершенно не подходили друг другу, и в этом они сходились; она понимала, что он не бросит жену ради нее, он понимал, что ей требуется некая жена для контраста; они раздражали друг друга с самого начала, и с самого начала между ними установилось непреодолимое физическое влечение друг к другу. Он думал, что любовь – это просто здравый смысл, она думала, что это способ его утратить, он был за секс без любви, она была и за секс, и за любовь, ибо какая любовь без секса, черт побери! Он верил, что заново изобретает литературу как форму миссионерской журналистики, а она писала спустя много лет после окончания их романа, словно все еще споря с ним, что искусство – «не игрушка, а необходимость, и его суть, форма – это не декоративное приспособление, а чаша, в которую вливается жизнь, так чтобы ее можно поднести к губам и попробовать на вкус», и книга, в которой она написала эти слова, «Черный ягненок и серый сокол», переосмыслила журналистику как вид литературы, предвосхитив многое из того, чем станет литература в будущем.

Они не должны были встретиться, они были созданы друг для друга; он создавал ее жизнь и разрушал ее жизнь, а она строила свою жизнь вопреки его жизни; он был бы для нее неиссякаемым источником любви и дружбы в следующие тридцать пять лет, он сводил ее с ума, он завоевывал ее, терял и вновь обретал; она была единственным человеком, которого ему хотелось видеть до своей последней минуты, и, к своему огромному удивлению, только после его смерти она обнаружила в себе то, чего никогда не ожидала, – трещину в чаше жизни, за которой таилось опустошение, полное и безутешное.

2

Возможно, именно потому, что она была неотразима, Уэллс поначалу ей сопротивлялся. Возможно, он почувствовал, что встретил кого-то, равного себе или даже более великого. В любом случае, что-то в ней поразило Уэллса, даже испугало, потому что он резко отступил, и после того, как они поцеловались перед его книжным шкафом, он больше не хотел иметь с ней ничего общего. Он собрал свои бумаги и бежал в Швейцарию, где надеялся избавиться от охватившего его смятения и обрести новую ясность и чистоту помыслов в призрачной белизне, окружавшей Шато Солей, альпийское убежище Элизабет фон Арним.

3

Ребекка Уэст, однако, не признавала поражений. Для нее любовь и победа были синонимами. И она была не из тех, кто смирялся с поражением. Она сочетала смелость и амбиции с идеей стабильности, которую впоследствии всегда принимала за предложение со стороны пожилых мужчин. Она придерживалась высоких стандартов. Всего за несколько месяцев до этого она написала, что безответная любовь – это трогательно и недостойно, добавив в качестве доказательства свое утверждение о том, что христианству недостает достоинства – и, следовательно, оно вызывает жалость – не потому, что Христос был распят, а потому, что его любовь к миру осталась безответной. «Страсть, которая не способна вызвать страсть, – писала она, – терпит поражение в главном объекте своего существования» (5). Отказавшись от Бога, она написала Уэллсу, что собирается покончить с собой после того, как он ее отверг, ибо все, на что она способна, – это любить. Она пыталась превратить всепоглощающую любовь, которую испытывала к нему, в ту малость, которая, казалось, и была ему нужна. Но даже этого, как она поняла, было для него слишком много.

4

Уэллс прибыл в великолепное швейцарское поместье своей любовницы с двумя сыновьями и с чемоданом, набитым научными публикациями, посвященными недавним открытиям в области изучения радия, – открытиям, которые, как он сказал Крошке Э. – так он называл миниатюрную Элизабет – завладели его мыслями так же властно, как некогда лауданум[113]113
   Настойка опиума.


[Закрыть] увлек Сэмюэла Тейлора Кольриджа, и которые, по его словам, еще долго должны были приносить ему радость; они-то и легли в основу романа, который он собирался написать, – истории о человеке, покоряющем силу, эквивалентную силе солнца.

И это, ни много ни мало, по словам Крошки Э., должно быть создано в нашем великолепном доме солнца, Шато Солей!

Уэллс кашлянул. Местоимение «мы» сильно испортило ему настроение. Он предложил прогуляться. После часа блужданий по швейцарскому лесу Уэллс и Крошка Э. остановились передохнуть. Во время привала Уэллс располовинил между ними экземпляр «Таймс», который у него был с собой. Они начали читать вслух друг другу рекламные объявления и позабавившие их статьи. Крошка Э. наткнулась на опубликованное письмо миссис Хамфри Уорд. Она прочла мрачным, чуть дрожащим викторианским фальцетом, насмешившим их обоих, письмо миссис Хамфри Уорд, в котором эта величайшая писательница старшего поколения осуждала нравственный уклад молодого поколения, приведя в качестве вопиюще злостного примера пагубного поведения подающую надежды молодую писательницу Ребекку Уэст.

«Мы решили, что должны что-то с этим сделать», – вспоминал Уэллс много лет спустя. «Словом, мы разделись под деревьями, словно в целом мире не было никого, кроме нас самих, и занялись любовью прямо на статье миссис Хамфри Уорд». Снова одевшись, Уэллс чиркнул шведской спичкой о свой башмак и поджег донос миссис Хамфри Уорд на Ребекку Уэст, желая изгнать его, точно сатанинскую нечисть, в прохладный альпийский воздух.

«Мы ее спалили», – много лет спустя вспоминал Уэллс. «Таймс» негодующе вспыхнула, истлела, корчась в пламени, превратилась в хрупкий черный огарок и рассыпалась на пепельные обрывки, унесенные порывом ветра».

5

Он все еще вспоминал это сожжение, когда на следующее утро сидел в Шато Солей за выгнутым в стиле бидермейер письменным столом. В выемке в центре стола лежали начальные страницы его нового романа, а в дальнем левом углу – аккуратная стопка разных научных исследований и книг. Уэллса особенно заинтересовало описание свойств радия, данное Фредериком Содди, чья новаторская работа по ядерной физике «Интерпретация радия», написанная в соавторстве с Эрнестом Резерфордом, позже принесла ему Нобелевскую премию. Уэллс вернулся к странице, которая произвела на него сильное впечатление в тот момент, когда в его жизнь ворвалась юная шалунья в узкой шелковой юбке. Содди утверждал, что безграничная энергия, заключенная в радиоактивности, если ею овладеть, может привести к созданию нового мира, который будет «вечно обновляться». Самообновляющаяся форма энергии была противоположностью энтропии – идее неизбежного угасания всего живого по мере того, как иссякает энергия.

Энтропия была своего рода маховиком самого популярного произведения Уэллса; в конце концов, именно энтропия подарила его читателям завораживающую предпоследнюю главу «Машины времени», где Путешественник во времени оказывается на заброшенном пляже, пребывающем в постоянной полутьме конечного рубежа истории Земли, где единственными уцелевшими формами жизни являются покрытые слизью водорослей гигантские крабы.

В этом мире царит «ощущение страшного запустения», в котором угасает солнце, эта умирающая звезда. В воображении Уэллса теория дарвиновской эволюции была опровергнута современной физикой.

Но книга Содди ясно показала ему, что судьба, предначертанная Земле энтропией, может быть преодолена обещанием бесконечной энергии, скрытой в атоме. Новые удивительные открытия, утверждал Содди, означают, что «мы уже не просто умирающие обитатели медленно умирающего мира» (6) – и эти его слова Уэллс мог бы воспринять как конспект своего самого успешного художественного произведения.

Спустя несколько десятилетий, в предисловии к новому изданию своей старой доброй «Машины времени» Уэллс размышлял о том, как «геологи и астрономы того времени рассказывали нам ужасную ложь о неизбежном «замерзании» мира, а вместе с ним и жизни, и человечества. Казалось, выхода не было. Но новые научные открытия означали, что «человек способен творить все что угодно и отправиться куда угодно».

Именно провидческое представление Содди о вечной энергии открыло Уэллсу перспективу надежды, которая на всю оставшуюся жизнь станет для него предметом изучения. Вечная энергия больше подобала образу жизни всемирно успешного писателя в швейцарском шале его очаровательной любовницы, для кого мир с каждым днем становился чуть больше. Его жизнь теперь мало походила на жизнь молодого писателя, кому приходилось содержать жену и двоих маленьких детей и кто написал свои великие провидческие произведения об умирающем мире в темном съемном домишке рядом с шумной железной дорогой в Уокинге[114]114
   Уэллс жил в Уокинге, графство Суррей, с осени 1895 года до конца 1896 года.


[Закрыть].

Ранние шедевры Уэллса были фантастическими кошмарами, которые производили на читателей потрясающее впечатление тем, что он отказывался писать их в фантастическом стиле. В его книгах хитро сочетался страх перед тем, к чему могли привести научные знания, с головокружительным ужасом перед классовой иерархией, перед хрупкостью человека, который по воле случая мог в одночасье лишиться опоры в жизни, а вместе с тем и благосостояния, как это произошло с семьей Уэллса, когда его отец, профессиональный игрок в крикет, сломал бедро. Семья лишилась основного источника дохода, и его мать была вынуждена работать домашней прислугой. Но к 1912 году, когда имя Уэллса уже обрело известность, и он добился прочного успеха, и его восхождение к славе завершилось, а падение казалось невозможным, он все больше стал предаваться мечтам о будущем, в котором мудрые люди – в основном самопровозглашенные ученые – благодушно правят лучшим из миров.

И вот теперь они с Крошкой Э. страстно ломали кровати в отдаленных альпийских гостиницах, которые частенько посещали во время своих прогулок, занимались любовью в альпийских лесах, совокупляясь, как дикие звери, на подстилках из сосновых иголок, а ночью, если она того желала, в его спальне в шале. Она смастерила потайную дверь из своей комнаты, которая вела в шкаф у него в комнате, открыв которую, она проникала к нему. Все те ограничения в жизни, что он испытывал в пору писательской юности в Уокинге, отпали, как и неумолимая угроза возвращения обратно к нищете детства, и оказалось, что идея энтропии и тот ужас, который она у него вызывала и который послужил толчком к созданию его величайших произведений, были лишь иллюзией.

Теперь он жил в мире вечной энергии. Он приподнял простыню над Крошкой Э. и обрадовался, что темнота скрывала его вымученную улыбку, когда черный дождь все еще далекого взрыва принялся убивать что-то в его сердце.

6

Между тем Ребекка Уэст писала, что не могла представить себе человека, который суетливо разжигал костры, но боялся пламени. Но это был все тот же Г. Дж. Ей казалось, он хотел видеть, как люди ссорились бы, а он бы играл с ними, чтобы люди впадали в ярость и плакали. Но он не хотел, чтобы кто-то был похож на нее, сгоревшую.

В то время как мир Уэллса был полон бесконечной жизни, Ребекка Уэст думала совсем о другом. Его отсутствие рядом стало для нее эмоциональным крахом, настолько полным, что даже смерть казалась ей менее значимой. «В течение следующих нескольких дней я либо пущу себе пулю в лоб, либо совершу нечто более пагубное для себя, нежели смерть», – написала она.

«…Я не понимаю, почему три месяца назад ты хотел меня, а теперь не хочешь… Ты буквально разрушил меня. Я сгорела дотла… Когда-то ты считал мою готовность любить тебя прекрасным и отважным поступком. Я по-прежнему считаю, что так оно и было. Из-за твоей старой девы тебе кажется, что женщина, отчаянно и безнадежно влюбленная в мужчину, – это зрелище неприличное и нарушение естественного порядка вещей. Но ты должен быть натурой слишком утонченной, чтобы так считать.

Я отдала бы свою жизнь, чтобы снова почувствовать твои объятия. Я бы хотела, чтобы ты любил меня. Я бы хотела, чтобы я тебе нравилась.

С уважением, Ребекка

P. S. Не оставляй меня совсем одну. Если я буду жива, пиши мне время от времени. Для этого я тебе достаточно нравлюсь. По крайней мере, я притворяюсь перед самой собой, что нравлюсь тебе».

Уэллс, открыв для себя мир безграничных возможностей, отверг ее с удвоенной силой, хотя и оставил дверь слегка приоткрытой. «Как я могу быть твоим другом под такой аккомпанемент? – ответил он. – Я не вижу, чем могу быть тебе полезен. Прими мои искренние соболезнования, но до тех пор, пока мы не сможем встретиться в спокойной обстановке, прощай!» (7)

7

Уэллс вернулся к своей новой книге, начав ее не с радия, а с огня, начав – и продолжив, надо сказать, на чересчур многочисленных страницах – как вдохновенную, хотя и немного неубедительную лекцию в Институте механики о постепенно растущем мастерстве человечества в освоении огня как источника энергии, из которого и выросла цивилизация. Книга, которую Уэллс сейчас писал в промежутках между «ломкой кроватей в захолустных гостиничках», «осквернением мыслей миссис Хамфри Уорд», «распугиванием альпийских оленей» и попытками забыть Ребекку Уэст, была, можно сказать, довольно сумбурной. Позже Уэллс обвинил Крошку Э. в том, что он в то время утратил способность сосредотачиваться на более высоких потребностях своего ремесла и на своем писательском творчестве. Возможно, сумятица в новом романе Уэллса отражала сумбур в личной жизни мужчины, у которого была жена и любовница, а еще он ощущал влечение к третьей женщине, которую отчаянно хотел изгнать из своей паниковавшей души, когда снова слышал тихий скрип открывающейся потайной дверцы в своем шкафу. Но Ребекку Уэст невозможно было изгнать как сатанинское наваждение.

И в такие минуты ему хотелось разрушить все, что у него было с Крошкой Э., если не учесть того, что в ней он находил все, чего так жаждал: секс, безопасность, осмотрительность забавной, небесталанной, интересной женщины. Но она была не Ребекка Уэст. Он считал Ребекку встревоженной – и вызывавшей тревогу. Но как бы он ни старался обратить ее в пепел, он желал именно ее дикого пламени.

Уэллс не был представителем американской писательской школы XXI века, которая велела прозаикам при написании рассказов только показывать и никогда не рассказывать. Его всемирный успех зиждился на том, что он и показывал, и рассказывал, и когда за письменным столом ему в голову приходила новая мысль, он рассказывал чуть подробнее. Замечание Борхеса о том, что Уэллса интересовало все, кроме рассказа, который он писал, было как нельзя более верным в отношении его романа «Освобожденный мир».

В его новой книге персонажи лишь изредка выходили из тени, и ни один из них не был достаточно серьезным героем, чтобы помешать Уэллсу в его многочисленных отступлениях от повествования. Никто из них не казался чем-то иным, кроме как шифром для высказывания авторских суждений и доводов. Его главное убеждение сводилось к тому, что люди, столкнувшись с экзистенциальными ужасами, которые неизбежно должны возникнуть в результате современных научных открытий, отреагируют на них разумно и сформируют рациональное мировое правительство, которое будет рационально работать над тем, чтобы рационально покончить с иррациональными проблемами мира.

Там, где его ранние кошмары были подобны натянутой струне, эти поздние грезы разбухали, словно на дрожжах, по мере того как его мысли уносились и блуждали за пределами рукописи, что лежала у него под рукой. Смущенный видом сосновых иголок, выпавших как-то вечером из его нижнего белья, ошеломленный призрачным видением голой Крошки Э., без предупреждения вынырнувшей из его шкафа, словно дерзкая ассистентка фокусника из мюзик-холла, возбужденный ее теплом и ароматом, чудесной рекой хлынувшими в его постель, Уэллс снова и снова оказывался во власти запретных мыслей о другом теле, которые приходили к нему всякий раз, когда Крошка Э. оказывалась в его объятиях, – о шалунье в узкой юбке.

Раздался далекий гудок поезда и растаял в ночи. Что-то в его жизни, подумал он, пошло наперекосяк, но в то же время было необходимостью, это было похоже на требование самому уничтожить то, в чем он нуждался. В его жизнь когда-то вошло нечто восхитительное, и эта мысль пришла ему в голову как раз в тот момент, когда две благоухающие руки обвились вокруг его шеи. Покуда его чувства нежились в лавандовом благоухании, мир вызывал у него самые приятные ощущения. То, что лежало перед ним, внезапно стало ясным и прямолинейным. Все дурное было необходимым, а то, что было необходимым, не имело счастливого или хорошего конца. Но ему было все равно.

Он хотел познать жизнь. Он не хотел от нее прятаться. Он задавался вопросом, была ли боль, которая неизбежно возникнет, столь же необходима, как и радость, которую она могла принести. А потом прозвучал еще один далекий гудок поезда и исчез в ночи, а он не смог вернуться ни к своим мыслям, ни к аромату лаванды, ни к пониманию того, что мгновение назад представлялось ему таким ясным и прямолинейным. Все опять обратилось в жуткий сумбур, когда Крошка Э. оторвала свои губы от его губ и тем самым голосом, который начинал его необъяснимым образом раздражать, тихо попросила сказать, о чем он сейчас думает.

8

В подобных напряженных обстоятельствах работа над новой книгой продвигалась отнюдь не гладко. То, что должно было привлечь внимание общественности к революционному потенциалу радия, вылилось в скучную историю о Марке Каренине, русском умнике, изрекающем банальные мудрости в гималайском санатории, куда он приехал умирать. Тамошний поэт спорит с Карениным о том, что сейчас в мире наблюдается великое пробуждение сексуальной любви, но славянский провидец и слышать об этом не хочет: в новый просвещенный век долголетие освободит всех нас от потребностей в сексе и позволит сосредоточиться на более возвышенных вещах. Если это было стремление принять желаемого за действительное, отражавшее скорее личную дилемму писателя, чем универсальную истину, то перо Уэллса, тем не менее, упорно тщилось проникнуть в еще более невообразимые сущности.

В конце концов, разве в ряде своих ранних книг он не прибегал к подобным повествовательным несуразицам и не одерживал победу? Но если раньше невероятные метафоры и странные повороты сюжета когда-то приносили ему успех, то теперь такие приемы больше не работали, и Уэллс это понимал. Он признался Крошке Э. в том, что его беспокоило: что Герберт Уэллс на самом деле был безумцем, возомнившим себя Гербертом Уэллсом.

Лишь однажды он прикоснулся к теме, которая привела его к созданию величайших сюжетов. Уэллс обладал печальной способностью распознавать разрушительные возможности зарождающихся в то время научных открытий и новых технологий. Танки, война в воздухе, массированные бомбардировки гражданского населения, усиливающееся нежелание отличать убийства военнослужащих от убийства невинных людей – в своих ранних романах он все это предвидел. И теперь, когда он метался между пожаром, мировой историей, мировым правительством и безнадежной надеждой на то, что, возможно, секс может быть побежден во имя всех заинтересованных сторон – Крошки Э., Ребекки Уэст, Джейн, его самого и всего человечества, – ему явился кошмар, своим ароматом напоминавший о его величайших произведениях, самый стойкий его кошмар, который ему было суждено завещать потомкам и который будет существовать вечно, нависая дамокловым мечом над миром.

Задолго до ученых-ядерщиков, куда раньше каких-то генералов или политиков Уэллс экстраполировал из работ Резерфорда и Содди выводы о возможности применения открытий физиков о свойствах радия в новом оружии невообразимой доселе мощности. Человечество, писал Уэллс, словно вторя письмам Ребекки Уэст о нем, – это «человек, который во сне берет в руки спички, а проснувшись, обнаруживает, что охвачен пламенем». Идея изобретения Уэллса была настолько порочной и чудовищной, что потрясла даже Крошку Э. «Все, что ты хочешь делать, – сказала она Уэллсу, – это уничтожать вещи».

Уэллс назвал свое изобретение атомной бомбой.

9

Уэллс представлял себе атомную бомбу как оружие, обладающее бесконечно более разрушительной силой, чем обычные взрывчатые вещества, как оружие настолько мощное, что человек «может носить в портфеле количество скрытой энергии, достаточное, чтобы снести полгорода». Эта идея тайком обсуждалась несколькими учеными, но именно Уэллс первым ясно и в подробностях предвидел чудовищную реальность такого оружия и последствия его применения.

Основываясь на своем научном понимании радикальных последствий высвобождения потенциальной энергии атомного ядра, он предсказал в «Освобожденном мире» открытие в 1933 году «искусственной радиоактивности», последующее изобретение атомных бомб и мировую ядерную войну в 1950-х годах. Летчики Уэллса сбрасывают атомные бомбы вручную из открытых кабин самолетов, что не менее разрушительно из-за чуть ли не комического способа их доставки.

В то время, когда Уэллс писал об опасностях ядерной войны, даже военные самолеты оставались довольно-таки экспериментальными изделиями, которые нелепо смотрелись, и их было в значительной степени непрактично использовать. В то лето победителем конкурса британских военных самолетов стал биплан Cody V, причудливое сооружение, которое Крошка Э. не без оснований описала как огромного воздушного змея, прикрепленного к трехколесному велосипеду. А Уэллс ей напомнил о сенсационной мировой новости двухлетней давности – первой в мире воздушной бомбардировке Ливии, когда итальянский летчик сбросил на османские войска четыре ручные гранаты, каждую размером с грейпфрут, со своего «Этриха Таубе»[115]115
   Немецкий самолет-моноплан начала 1910-х годов. 1 ноября 1911 года итальянский летчик Джулио Гавоти сбросил первую в мире авиабомбу со своего моноплана «Таубе» над островом Айн-Зара в Ливии.


[Закрыть], формой крыльев напоминавшего трепыхающегося мотылька[116]116
   На самом деле крылья самолета напоминали крылья парящей в полете птицы.


[Закрыть]. Однако мысль о том, будто подобные механические нелепости способны сыграть какую-то серьезную военную роль в эпоху могучих дредноутов, оставалась ничуть не более нелепой, чем предположение о том, будто конец цивилизации таится в невидимом атоме.

10

«Я был ошарашен», – вспоминал оператор радара бомбардировщика B-29 Джо Стиборик[117]117
   Сержант Джозеф С. Стиборик (1914–1984) – оператор радара бомбардировщика B-29.


[Закрыть] о том, что произошло на его глазах с Хиросимой после того, как Томас Фирби нажал на кнопку. «Там был огромный город, черт побери, почти такой же большой, как Даллас, только что все там было в нормальном виде, а в следующую минуту все исчезло… Я почти не помню, чтобы мы разговаривали по дороге на базу. Наверное, ощущение было слишком сильное, чтобы выразить словами». И все же именно слова за тридцать два года до того использовал Герберт Уэллс не только для того, чтобы выразить то, чему свидетелем стал Джо Стиборик, и не только для того, чтобы предсказать то, что произойдет в Хиросиме, но и создать саму возможность Хиросимы. Вымысел может быть всего лишь фантазией, но реальность часто оказывается не более чем нашей восторженной реакцией на наши мечты и кошмары. Слова Уэллса привели в движение цепь событий – или, если использовать более подходящий образ, запустили цепную реакцию, которая вызвала немой шок у экипажа бомбардировщика, когда серебристый B-29 развернулся, уходя от грибовидного облака, и мгновенную гибель бесчисленного количества людей внизу, некоторые из которых испарились, оставив после себя лишь свои тени, запечатленные на бетонных тротуарах и стенах, – как свидетельства того, что они жили, а другие были обречены на жизнь, которая превратится в смерть, растянувшуюся на мучительные часы, дни, недели, а в некоторых случаях на годы и десятилетия. «Боже мой, – сказал по внутренней связи второй пилот капитан Роберт Льюис, – что мы натворили?» – вопрос, значение которого с тех пор вызывает массу споров.

11

Для атомных бомб Уэллса характерен парадокс – их небольшой размер («черная сфера диаметром два фута») и их огромная, доселе невообразимая разрушительная мощь. Когда взрывается атомная бомба, авиаторы Уэллса наблюдают, как далеко внизу вспыхивает «дрожащая звезда зловещего сияния» – описание, неосознанно данное три десятилетия спустя реальным летчиком, капитаном Джорджем Марквардтом, который пилотировал самолет наблюдения, сопровождавший В-29 Томаса Фирби, когда тот сбросил атомную бомбу на Хиросиму. «Такое было впечатление, – вспоминал он позже, – что солнце поднялось из земли и взорвалось». Уэллс четко предвидел, как эпицентр взрыва атомной бомбы «диаметром в десятки миль» превратится в «зоны смерти», в то время как «светящиеся радиоактивные пары», распространяющиеся «на десятки миль от эпицентра взрыва», будут убивать всех, кого настигнут. Боб Кэрон, хвостовой стрелок бомбардировщика, видел, как Хиросима «покрылась стелящейся пузырящейся массой. Это было похоже на пузырящуюся патоку, которая, скажем так, растекалась и поднималась к подножию холмов, покрывая собой весь город».

Уэллс описал, как бомба «превратилась в чудовищную пещеру огненной энергии у основания миниатюрного действующего вулкана… в кипящую смесь расплавленной почвы и раскаленного пара», – описание, пугающе близкое к тому, которое десятилетия спустя дал Томас Фирби. «Я видел, как все закипело на земле, и стебель [грибовидного облака] поднимался вверх, и можно было видеть здания, превращавшиеся в столбы поднимавшегося пара». Боб Кэрон вспоминал, что облако «было белым снаружи, а внутри как бы пурпурно-черным, и была видна его огненно-красная сердцевина, и она продолжала кипеть».

«В том облаке была только смерть – и ничего больше», – прокомментировал много лет спустя тогдашний двадцатичетырехлетний помощник бортинженера Роберт Шумард. «Все японские души вознеслись к небесам».

12

И все же, в сравнении с впечатляющими успехами предыдущих книг Уэллса, «Освобожденный мир» оказался провалом. Неспешный сюжет, скучные персонажи и бессвязные речи Каренина не смогли впечатлить большую читательскую аудиторию. Книга, напечатанная в 1914 году, имевшая плохие продажи и получившая еще более плохие отзывы критиков, была названа «кашей» в литературном приложении газеты «Таймс». К этому времени роман Уэллса с фон Арним закончился, и Уэллс и Уэст стали любовниками. 4 августа 1914 года, в тот же день, когда началась Первая мировая война, у пары родился сын Энтони Пантер Уэст. После «войны, которая положит конец всем войнам» – еще одно высказывание Уэллса, которое поначалу воспринималось как идеалистический слоган, а в конце концов превратилось в циничную банальность, – Уэллс и Уэст расстались. Он перестал писать великие романы, благодаря которым его никогда не забудут, и начал писать книги, о которых никто больше не вспоминает, но которые парадоксальным образом сделали его одним из самых известных писателей на земле. Ребекка Уэст стала той самой Ребеккой Уэст и, наконец, много десятилетий спустя превратилась в новую версию миссис Хамфри Уорд, кто защищал сенатора Джо Маккарти и клеймил «Таймс» и некоторые программы Би-би-си как рупоры коммунистической партии. Она стала той, кто не походил на себя прежнюю, а потом превратилась в лишний балласт, который намекал на нечто таинственное и слегка непонятное, странным образом недосягаемое, давным-давно затонувшее в морской пучине великих войн и уходящего времени.

«Освобожденный мир» был забыт.

13

И все же этот роман Уэллса справедливо претендует на то, чтобы стать одной из самых влиятельных книг XX века. Один его аспект поразил воображение кое-кого из читателей. «Будучи многоопытным ученым, – писал о романе журнал «Сайентифик америкэн», – он представляет свою атомную бомбу с такой определенностью и полнотой, что почти убеждает нас в ее существовании». Эта четкая и убедительная идея создания атомной бомбы вызвала резонанс. Постепенно она завоевала популярность у влиятельных людей. Одним из них был добрый друг Уэллса Уинстон Черчилль, который обычно перечитывал все романы Уэллса дважды. «Может ли бомба размером не больше апельсина обладать тайной мощью, способной разрушить целый квартал городской застройки? – вопрошал Черчилль в статье, опубликованной в «Пэлл-Мэлл газетт» в 1924 году и красноречиво озаглавленной «Должны ли мы все совершить самоубийство?». – Не говоря уж о том, чтобы сосредоточить в себе мощь тысячи тонн кордита и одним махом взорвать целый город?»

14

«Сбрасываю бомбу!» – выкрикнул Томас Фирби, и бомбардировщик В-29, который его капитан, полковник Пол Тиббетс, назвал «Энола Гэй» в честь своей матери, Энолы Гэй Тиббетс, резко накренился, чтобы увернуться от взрыва, а в это время в Хиросиме уже погибло 60 тысяч, или 80 тысяч, или 140 тысяч человек.

Говорят, умирающие люди, испытывавшие к своим родителям те же чувства, что и капитан «Энолы Гэй», блуждая, потерянные и слепые, по горящим руинам Хиросимы, в своей предсмертной агонии, снова и снова произносили одно и то же слово.

«Мама, – повторяли они, когда обугленная кожа длинными прядями, словно водоросли, спадала с их тел и голов. – Мама».