Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 344 страниц)

13.

Построенная в 1930-х годах, средняя школа имени Жана де Лафонтена представляет собой бункер размером с универмаг BHV, где учатся почти исключительно молодые девушки из хороших семей. Мальчики ходят дальше, на бульвар Мюра, в школу Клода Бернара. Недавно несколько учеников средней школы Лафонтена были приняты, но лишь в очень редких случаях, на занятия по музыке и литературе.

В организационном плане всем заправляют две железные леди: мисс Крей и миссис Джованни. Внешне они полные противоположности, но в остальном – простите! Две пятидесятилетние гарпии, которые смеются, когда их сжигают, и чьи лица напоминают лица заключённых в фашистских тюрьмах. Между ними – столетие выговоров, арестов и предупреждений.

Матушка Крей оправдывает своё имя: сухая, как известняк, очаровательная, как пустой зуб, она не пользуется косметикой. Кожа, волосы, тон в тон: жёлтый, как галька. Её единственное украшение – защитные очки, напоминающие усики ядовитого муравья. «Мадемуазель» не замужем и не должна иметь никаких связей с живым миром, кроме скорпионов и пустынных змей.

С «Синьорой» – прозвищем миссис Джованни – мы переходим к совершенно иному стилю. Короткие волосы, лицо круглое, как луна, веки так густо накрашены, что она едва может их открыть, а губы так накрашены, что они прилипают к ней – простите, к уголкам рта. Синьора не разговаривает, не улыбается; она режет, она наказывает. Тогда её лицо приобретает как бы перевернутое выражение радости, тонкие губы изгибаются вниз, словно стальная проволока, разрезающая мягкое масло.

Хайди регулярно вызывают в кабинет за прогулы, но ей всё равно. Предупреждение? Записка в дневнике? В любом случае, она сама его подпишет, а политического беженца не высылают.

Хайди ходит в школу, когда ей вздумается, но всегда получает хорошие оценки. Её мозг способен делать несколько дел одновременно: мечтать и концентрироваться, блуждать и фокусироваться. На самом деле, для неё отвлечение – это интенсивная форма концентрации.

Вот так она сдаёт экзамены, обманывает учителей, планирует уйти с триумфом, потому что Хайди не настолько глупа, чтобы думать, что «переспать с кем-то» или «выпить со знаменитостями» достаточно для успеха. Парадоксально, но эта крашеная блондинка полагается исключительно на своё… интеллектуальное превосходство.

Хайди закрывает глаза и кладёт руки на стол. Она никогда бы не поверила, что эта крысиная нора произведёт на неё такое впечатление, и что миссис Ричард – белая блузка, мелированные хной волосы и двойной пучок на подбородке – покажется ей заботливой крёстной.

Кстати, вопрос: что она делает в средней школе в 16-м округе, когда она выживает по другую сторону кольцевого бульвара, в знаменитых башнях Айо – облачных башнях – Нантера?

Во Франции о беженцах заботятся. Именно французское правительство – сначала Жискар, затем Миттеран – взяло на себя ответственность и позаботилось о Хайди. Они хотят, чтобы юная аргентинка получила наилучший уход и смогла адаптироваться в принимающей стране. Каждое утро ей приходится преодолевать немало трудностей, но это ради благого дела.

В её глазах эта телепортация в 16-й округ была знаком судьбы. Ведь именно там, на этих креслах Mullca, в этих ажурных коридорах, она обрела жгучее желание добиться успеха. Лафонтен – это не просто храм хорошего воспитания, его аристократический шик; это ещё и рассадник дочерей звёзд, и даже самих звёзд.

Как только она приехала, Хайди сразу их заметила. Среди них была Флоранс Пернель, которая появилась на телевидении в 1980 году в сериале «Тарендоль». Её можно было увидеть вечером на канале Antenne 2, а на следующий день встретить в школьных коридорах! Там была Душка Эспозито, сияющая, великолепная дочь Паскаля Пети и Джанни Эспозито, которая, по слухам, уже работала моделью в Elite.

Хайди также несколько раз беседовала с танцовщицей с очень стройной фигурой и великолепным овальным лицом, освещённым двумя огромными зелёными глазами, которые постоянно менялись от голубого до синего. Фанни Бастьен уже снялась в фильме Дэвида Гамильтона и уверенно становится одной из ведущих молодых актрис французского кино.

Это уже не школа, а своего рода голливудский монастырь, фабрика грации и славы. И Хайди тоже мечтает стать звездой. Каждый день она уходит в школу взволнованная, со звёздами в глазах, с сердцем, выпрыгивающим из груди, словно ёлочная игрушка. В Лафонтене кровь циркулирует иначе.

Певица? Актриса? Модель? Она не знает, и, как ни странно, ей всё равно. Она просто хочет выделяться из толпы. В этой школе, полной цветущих юных девушек, с ней обязательно что-то случится…

В первый год она общалась только с Федерико Гарсоном, что было не так уж плохо. Благодаря ему она получила доступ к высшему свету, шоу-бизнесу и финансовой власти. Чилиец также спас её от проституции, что было немаловажно. Учитывая её внешность, какие ещё варианты быстро набить карманы оставались у неё? В конечном счёте, её партнёр взялся за дело, а Хайди сыграла роль мадам. Не очень-то благородно, но когда нет выбора…

На этом можно было бы и остановиться. Днём учились, а ночью гуляли. Замахнувшись на большее, они всё испортили. Зловещие схемы, торговля несчастьем… В этом она признаёт себя виновной: это всё её вина. Федерико, с его куриными мозгами, и подумать не мог о шантаже и краже документов.

Внезапно ком, терзавший сердце, подступил к горлу. Федерико арестован? Она знала своего любимого; при первом же вопросе он выболтает всё. Но посмеют ли копы приставать к парню в его состоянии? Нет, она была в этом уверена.

Она переходит к другой возможности: смерти. Неделями она жила с этой преследующей мыслью, ела с ней, спала с ней. Они даже часто обсуждали вместе её похороны – выбор места, музыку, гостей. Но всё это было нереально. Просто очередная вечеринка.

Хайди задыхается. Её лоб склонился над блокнотом, она видит себя на похоронах, в наручниках. Господи, это ещё не началось, а для неё уже всё кончено…

Дверь класса распахивается, и появляется Матушка Крей во всём своём ужасе. Хайди съеживается – она, как обычно, устроилась в конце класса.

– Беккер, следуй за мной.

Не раздумывая, Хайди встала. Она ничего не чувствовала – ни ног, ни головы. То же ощущение, что и у стоматолога после анестезии. Нет, хуже, гораздо хуже: она была как все те люди, которых арестовали в Барилоче и отправили в один конец на озеро Науэль-Уапи.

Она подчиняется, не отрывая взгляда от пола. В коридоре их шаги стучат, словно палочки по малому барабану – ещё одно воспоминание: военные оркестры, где-то далеко, на её родине, цирковые представления с барабанной дробью, коррида, которой предшествовали удары раскалённых добела шкур…

Поворот. Лестница. Новый коридор. Административная часть средней школы.

– Что ты натворила, моя малышка?

Это сюрприз.

– У этого полицейского есть к вам несколько вопросов.

14.

Они идут в конференц-зал. Он больше похож на гостиную: столы стоят посередине, а стулья – по бокам. Здесь учителя принимают родителей учеников, чтобы запугать и унизить их.

Краем глаза Хайди наблюдает за полицейским, который движется с нарочитой медлительностью кошки. Бесконечное тело. Божественные руки. Лицо, которое трогает до глубины души. Стрижка, словно отсылающая к панковским временам, но в виде удачной шутки. Этакий помпадур надо лбом, что-то среднее между Тинтином и Джонни Роттеном. Парень действительно горяч. Одежда без одежды. Он одет как один из тех смазливых мальчиков, которые ждут свою принцессу в «Порше» у школы.

И вот что самое удивительное: этот полицейский выглядит так, будто только что окончил колледж. Ему лет тридцать, не больше. Наконец он садится, скрещивает ноги и закуривает, даже не предлагая ей сигарету: что, кстати, хорошо, что она не курит.

– Меня зовут Патрик Свифт. Я старший инспектор полиции.

Он затягивается, медленно выдыхает дым, наблюдая за струйками, словно давая своему шокирующему заявлению подействовать. Хайди, поджав колени и зажав руки между бёдер, не реагирует.

– Я пришел к вам по поводу вашего друга Федерико Гарсона.

– Что ты с ним сделал?

Инспектор улыбнулся. Выбившаяся прядь волос трепетала перед его глазами, словно метёлка для смахивания пыли. И всегда эта беззаботность: он не сидел, а развалился; он не курил, он просто испарялся…

– Мы ничего, но его тело нашли сегодня утром и…

– Он мертв?

– Да.

– Где он сейчас?

– В Институте судебной экспертизы.

– Почему именно там?

– Потому что я запросил вскрытие.

Хайди почувствовала, как в ней медленно нарастает гнев.

«Вам нужно проверить зрение», – резко сказала она. «Неужели нужно вскрытие, чтобы узнать, был ли Федерико болен?»

– Он умер не от своей болезни.

– Что ?

– Его убили.

Хайди сдерживает крик. Говорят, китайцы загоняют бамбуковые палочки под ногти своих жертв. Именно это ощущение она испытывает в этот момент.

– Это… что это за чушь?

Полицейский смотрит на кончик своей сигареты так, как он смотрит на подъем ртути в барометре.

«Мне жаль, – пробормотал он сквозь дым, – но кто-то убил вашего друга. Причём жестоко».

– Это невозможно.

– Поверьте мне на слово.

– Но… что? Это… что ты имеешь в виду?

– Я предпочитаю не раскрывать вам подробности.

– Объясни мне!

На лице полицейского появляется усталое выражение.

«Послушай меня», – сказал он, словно обращаясь к ребёнку. «Я здесь не для того, чтобы что-то тебе объяснять. Я здесь для того, чтобы задавать тебе вопросы».

«У Федерико были враги?» – рассеянно спросил котенок.

Хайди разражается смехом – почти криком, который переходит в сдавленные рыдания.

– Что заставляет вас смеяться?

– Мысль о том, что у Федерико могут быть враги.

– У каждого есть что-то.

– Не он. Он был существом… чистой любви.

Полицейский устало смотрит в потолок. Ему, наверное, уже тысячу раз такую ??работу делали. Смерть белее омывает, как говорится.

– Мне сказали, что он коллекционирует любовников.

– Я не вижу связи с убийством.

– Это увеличивает число подозреваемых.

Она пожимает одним плечом, а затем поднимает глаза, словно взводит курок пистолета.

– Вы знаете, кто его убил?

– Нет. Расследование уже началось. Вы к нему каждый день ходили?

– Да.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера, ближе к вечеру.

– Каким он был?

– Под капельницей.

– Я знаю, что он был болен. Его врач объяснил мне его состояние.

Она видит, как врач, которого она ненавидит, оживает под её веками. Его зовут Сегюр, как и улицу. Настоящий придурок, угрюмый, молчаливый, который ничего не объясняет и вечно требует дополнительных анализов. С каждым рецептом он словно выписывает свидетельство о смерти.

– Эта болезнь… Она такая… отвратительная…

– Вы знаете, кто его заразил?

Ее глаза расширяются.

– Как же так ?

– Если я правильно понимаю, это что-то, что мужчины передают по кругу…

– Ну и что, что это как-то связано с его убийством?

Полицейский не дрогнул. Его лицо теперь суровое, отстранённое – и, возможно, даже более красивое. Это расстраивает её, но в глубине души, под скорбью и гневом, она чувствует какое-то волнение.

«Не знаю», – наконец ответил он, выпуская ещё дыма. (Он сидел в непринуждённой позе, запястье слегка опиралось на колено, пятка опиралась на стул рядом.) «Мне сказали, что эта болезнь смертельная. Мы могли бы свалить вину на него».

Хайди сжимает свои маленькие ручки, гладкие и белые, как засахаренный миндаль на первом причастии.

– Ты имеешь в виду месть умирающих?

Подняв брови, полицейский выражает свое удивление: тактичность девушки его удивляет.

– Какова была природа вашей дружбы?

– Это самый глупый вопрос, который я когда-либо слышал.

– Ах, да?

– Дружбу невозможно объяснить.

– Потому что это был он, потому что это был ты, так что ли?

– Вот и все.

Допрос принимает странный оборот – полицейский, которому едва исполнилось 30 лет, бесстрастно сообщает ему, что Федерико убит, и цитирует Монтеня…

«Как вы проводили свои дни?» – снова спросил он.

– Этот вопрос, мы собирались пойти на занятия.

– А ночи?

Она не отвечает.

– Я знаю, что ты часто куда-то выходишь. К тому же, я наслышан о твоих мелких делишках.

– Кто такие «мы»? Сегюр?

– Неважно. Ты шантажировала любовниц Федерико, да?

– Что-либо.

– И вы украли у них документы, которые потом надеялись продать.

– Ты заблуждаешься.

– Мы нашли их у Федерико.

Хайди почувствовала, что бледнеет.

– Мне нечего вам сказать.

– Ты хочешь закончить так же, как твой друг?

Кровь стекает ей в балетки.

– Я… его убили из-за бумаг?

– Я не знаю, но ваш вопрос можно истолковать как признание.

– Пошел ты.

Он легко протягивает руку и позволяет своему пеплу упасть в открытое окно позади него – в этом движении есть грация хореографии.

– Я понял. (Скрещивает руки на груди, словно обдумывая, что ему делать с этим упрямцем.) Расскажите немного о себе.

Теперь она стоит совершенно прямо, положив руки на сиденье стула, как гимнастка.

– Вы из Аргентины, да?

– Вот и все.

– Откуда именно?

– Сан-Карлос-де-Барилоче.

– Где это?

– В Патагонии.

Свифт (к ней только что вернулось имя) разглядывает свои седые волосы. Ночью, под солнечными лучами Les Bains Douches, они словно свет против света. Её волосы буквально светятся.

«Ты не очень похож на аргентинца», – заметил он.

– Стоит ли мне отрастить усы?

– Вы ведь немец по происхождению, да?

– Точно.

– Почему ваша семья поселилась именно там?

– Они покинули Европу после Первой мировой войны, спасаясь от голода, в который Франция ввергла нашу страну.

Он кивает. Причёска действительно напоминает рокерский помпадур, но в более непринуждённом варианте.

– Вы с матерью имеете статус политического беженца. Вы приехали в Париж в 1978 году.

Она ничего не добавляет, он уже изучил ее.

– Почему вы выбрали Францию?

– Она француженка по происхождению.

– Поэтому вы говорите без акцента?

Хайди просто выдувает воздух из своих накрашенных ногтей – невидимого лака, насыщенного витамином Е, с очень горьким вкусом, который, как предполагается, должен отучить ее грызть ногти.

– Чем ты хочешь заниматься в жизни?

– Преуспевать.

– В чем?

– Не знаю. Добиться успеха.

Он резко положил обе руки на гладкую поверхность пластика.

– Хорошо. Подведём итоги. У Федерико не было врагов.

– Нет.

– И не постоянный любовник.

– Нет.

– Ни одного неблагополучного партнера, который мог бы стать опасным.

– Ни один.

– И ты никогда не крала никаких документов у его сутенеров.

– Никогда.

«Я знал, что мы окажемся здесь», – вздохнул он, внезапно покусывая ноготь – неожиданная общность между ними.

Она поднимает брови, черные под белой прядью.

У вас есть при себе документы?

– Э-э… да.

Хайди роется в своей сумке и достает пластиковый конверт, в котором лежат два самых важных документа в ее жизни: удостоверение личности и оранжевая карточка.

«Вам только что исполнилось 18», – замечает Свифт, разглядывая их.

– Прямо как в песне.

– Отлично, это сэкономит нам кучу бумажной работы.

– Я ничего не понимаю из того, что вы говорите.

– Я заключаю тебя под стражу, моя дорогая. Ночь в тени заставит тебя задуматься.

– Ты настоящий гребаный ублюдок, коп.

Он принимает тон крайней усталости и складывает руки в молитве.

– Если бы хоть раз, только один раз, вы могли бы изменить пластинку.

– ТЫ ?

– Подозреваемые.

– Являюсь ли я подозреваемым в убийстве Федерико?

Он разражается смехом. У этого парня странная манера подшучивать над тобой: это одновременно раздражает и обаятельно. Тебе почти хочется смеяться вместе с ним.

– Назовём это неохотным свидетелем. Пойдём. Я возьму тебя с собой.

– СЕЙЧАС ?

– Тюремное время не ждет.

Он встает и добавляет:

– К тому же, это может быть лучше для тебя.

– Что ты имеешь в виду?

Он наклоняется к ней – его рост должен быть не менее 1,90 метра.

– Я думаю, вы с другом играли с огнем.

– Ну и что?

– Значит, ты в опасности.

– Я… Ты шутишь.

– В любом случае, лучше всё мне рассказать. Всегда наступает момент, когда полиция – наименее плохой вариант.

Достигнув порога комнаты, Свифт отходит в сторону, но останавливает ее, когда она проходит перед ним.

– И последняя деталь: мы не нашли дневника у Федерико.

– У него их не было.

– С сотней его любовниц?

– Ему это было не нужно. У него была эйдетическая память.

– Что это?

– Абсолютная память. Он мог запоминать бесконечное количество вещей, быстрее компьютера.

– В старших классах мне говорили, что он никуда не годится.

– Это не работает для всего.

– Так для чего же он его тогда использовал?

– В основном ягодицы.

Свифт дарит ему прекрасную улыбку – такую ??действительно стоит показать в рамке.

– Иди. В тюрягу.

15.

Оказавшись в камере, Хайди теряет сознание.

В его крошечной камере только кровать, точнее, цементная скамья, прикрученная к стене. Потрёпанное одеяло, и всё. Абсолютно ничего. Его первое желание – спать.

Она сбрасывает одеяло и сворачивается калачиком на соломенном матрасе. Мысли бессвязные, размышления, лишенные смысла. Федерико мертв. Ни сенсации, ни сюрприза. Но убита? Это невозможно. И этот коп, который не сообщил ей никаких подробностей… Боже!

Она не плачет, нет. Её слёзы застыли окончательно в Сан-Карлос-де-Барилоче – может быть, в ту ночь, когда дядя-нацист позаботился о ней, а может, и в другую ночь, какая разница. Свернувшись калачиком, она понимает, как сильно ошибалась.

И всё же она была почти у цели. Она коснулась славы, но это был хвост кометы, которая уже ускользала от неё. Она говорит не о настоящей славе, той, что вызывает аплодисменты толпы. Нет. Хайди Беккер мечтала о гораздо более скромной славе.

Она просто хотела стать послом бренда Les Bains Douches.

В 1978 году парижская ночная жизнь разделилась на два лагеря: с одной стороны, «Палас», слишком большой, слишком открытый, принимающий практически всех; с другой – «Ле Бэн-Душ», слишком эксклюзивный, куда почти никого не пускают. Точно не она. Федерико предложил ей альтернативу, поведя её в «Ле Септ» и «Ле Колони» – две жемчужины чистой элегантности и диско-музыки, лучшие из лучших. Тамошние «совы» были красивыми, элегантными, утончёнными – и весёлыми. Почему бы и нет?

Но им непременно нужно попасть в бани. Обычному человеку, живущему днём, это сложно понять. Этот клуб – гораздо больше, чем просто ночной клуб; это культ…

Перемотать кассетуОднажды ночью Федерико встретил развратного старика в лоденовом пальто возле сада Тюильри. Чилийцу нравились такие встречи: в тени, в сырости и без защиты. Он разыгрывал из себя диву, отвергал ухаживания мужчины и повышал ставки. Сутенёр выдвинул решающий аргумент: он был готов привести его в «Les Bains Douches». Вне себя от радости, Федерико рассказал об этом Хайди на следующий день на уроке французского. У них родился план: в субботу вечером они заставят содомита отвезти их обоих в клуб на улице Бург-л’Аббе. Остальное Федерико мог делать по своему усмотрению.

Съёжившись на койке с закрытыми глазами, Хайди закусывает губу. Она отчётливо слышит шёпот своего возлюбленного, поджав губы: «Мы идём в эти самые бани!!!»

Несколько дней спустя она поднялась по ступеням храма. Среди обычной давки она наконец увидела стеклянную дверь, открытую для неё. В зале – разбитые светильники, красные шторы – она сразу же заметила слева тёмный проём, ведущий во внутреннее святилище. Спустившись на несколько ступенек, она услышала музыку. Неповторимый резонанс, словно завёрнутый в металлическую бумагу.

Хайди дрожала с головы до ног. Конечно же, она нарядилась. После нескольких часов раздумий она наконец остановилась на леопардовом свитере (в конце концов, была зима), брюках из искусственной кожи и красных брогах с острым носком на шнуровке. Сама того не осознавая, она едва избежала катастрофы, потому что понятия не имела, как здесь одеваются.

Она воспринимает все это в лицо, вот так, все сразу: музыку, отражающуюся от абсолютно холодных кафельных стен; белизну поверхностей: все выложено плиткой, безупречной чистоты; черно-белая шахматная доска пола напоминает ледяную шахматную доску, на которой можно просто сыграть свою жизнь.

В первой комнате ослепительный свет не щадит никого. Здесь вы входите обнажённым, беззащитным, в ослепительный хаммам, обладающий брутальностью антропометрической фотографии.

Но самое прекрасное – это существа, населяющие это место. Сверхъестественные существа, контрастирующие с яркостью окружающей обстановки и собственной тьмой. Хайди никогда не видела ничего подобного. Эти призраки обладают уникальной элегантностью, полностью противопоставляющей себя всему внешнему миру. Большинство одеты по моде 60-х, но в сумасшедшем, поношенном варианте. Никакой радости или жизнерадостности. Это «Американские граффити» в переосмыслении Лотреамона. «Бриолин» в перерисовке Эгона Шиле.

Наряды? Платья с оборками, платья-футляры, брюки-сигареты, яркие и приглушённые – зрелище впечатляющее. Элегантность, словно из секонд-хенда, пахнущая плесенью и пылью, но при этом создающая потрясающую эстетику в этих старых вещах. Мужчинам стоит быть осторожнее перед этими жуткими куклами, и они действительно выглядят великолепно: безразличные, тощие, мрачные. Тьма породила орду помешанных на луне Пьеро, священных рокеров и проклятых поэтов, чьи лица скрыты за воротниками курток Perfecto или двухцветных плюшевых мишек.

Хайди готова была бы расплакаться – столько красоты в этой фарфоровой оправе. Но ей не хватает самого главного. Ей не хватает музыки. Она пересекает прихожую и проскальзывает в главный зал, обрамлённый бассейнами, некоторые из которых всё ещё наполнены водой. Только тогда она понимает тайную сплочённость этих щеголей из могилы. Свет погас. Мужчины и женщины танцуют, опустив глаза, держась за руки, не за руки, исполняя своего рода завораживающую кадриль, одновременно гибкую и жёсткую, сосредоточенную и надменную. Музыка струится по их лицам, течёт сквозь их тела, делая их трагичными, возвышенными, неприкасаемыми…

Хайди очарована; она наконец видит любовь такой, какой её себе представляет: безмолвную, сдержанную, равнодушную встречу, безымянную, позволившую музыке сделать всю работу. Она вспоминает строки Верлена: «В старом, одиноком, ледяном парке / Только что прошли два силуэта…»

Музыка? Она не узнаёт ничего, кроме искажённых звуков, гармоний, разрывающих ей сердце, ритмов, которые заставляют её притопывать каблуками, покачивать бёдрами, поднимать руки. И она теряет себя, ныряет в эти первозданные воды, словно Бардо в «Презрении» в синеве Средиземноморья Годара…

Она больше не знает, где Федерико, возможно, кончает в туалете. Неважно, она танцует, лаская телом жгучие басы колонок, звучание синтезаторов, грубый вой трубы. Краем глаза она замечает в своей освещённой кабинке бога, дарующего им жизнь: диджея. Позже она узнаёт, что это Филипп Крутчи, он же Чокколатто. Она также обнаруживает, что этот знаковый трек Les Bains – «Rotation» Герба Альперта, лёгкого трубача с мексиканскими мотивами. Да, на мгновение безумия поп-музыкант с Западного побережья может стать самым крутым мастером в Париже.

Хайди замечает несколько знакомых лиц: Корин Кобсон, модельер; Полин Лафон, дочь Бернадетт, начинающая актриса; Жакно и Элли Медейрос, денди пост-панка; Венсан Фернио в безупречном рокабилли-костюме, гордо стоящий в своих Creepers, который, как говорят, только что сформировал группу Civils; Виктор Лид, чистый «кошачий» рокер, словно пришедший из 50-х…

Хайди видела все эти лица в журналах. Она мечтала сблизиться с ними, стать одной из них, и несколько керамических плиток сделали это чудо возможным. Внезапно, словно собранный кубик Рубика, её жизнь стала упорядоченной и последовательной. Она просто обязана была любой ценой присоединиться к этой элите.

Благодаря новому любовнику Федерико, Марселю Кароко, они возвращаются в бани несколько раз. Но этого недостаточно. Без покровителя им туда не пускают. Тогда они начинают свои махинации, чтобы купить бутылку – все знают этот трюк: бутылка с вашим именем позволяет вернуться, купить другую и вернуться ещё раз.

Перемотать еще раз1981. После многих лет пьянства Хайди наконец-то удалось поговорить со своими кумирами. Она стала (почти) их подругой. Разговоры достигли новых высот тщетности и пустоты. Ничего особенного. Теперь она одна из них. Она добавляет немного синего к румянам и пудре, чтобы подчеркнуть свою бледность. Она ужинает в «У Наташи» на улице Кампань-Премьер. Почти всегда платит она (совы известны своей скупостью). Тоже ничего особенного. Тем временем Федерико, с его гладко зачесанными назад волосами и шепелявостью, воображает себя принцем тьмы и потакает своему ненасытному сексуальному аппетиту.

Но в глубине души Хайди разочарована. Большинство этих вечерних посетителей – всего лишь торговцы одеждой, ленивые студенты, декаденты-неудачники, начинающие актёры, неудавшиеся музыканты… Конечно, иногда она мельком видит Патрика Девэра или Ролана Барта, но они поистине недоступны: им не нужна ночь, чтобы стать знаменитыми.

По правде говоря, закулисная реальность вечеринки нелепа, даже отвратительна. Однажды она замечает культового журналиста, наполовину гения, наполовину бродягу, тайком собирающего чаевые официантам. В другой раз, в туалете, она собственными глазами видит крошечный плод, плавающий в унитазе. Большая часть этой толпы накурена, как воздушный змей; это и есть повод для этого вампирского веселья.

Она быстро понимает, что никто из них не является настоящим другом. Но ей всё равно: она не верит в дружбу и не сломает ноготь, ковыряя этот ужасный лак. Её проблема в другом. Хайди стыдно. Она стала воровкой, шантажисткой, ничтожеством… У неё, панка, бунтарки, на самом деле сердце, как чаша, наполненная устаревшими идеями – благодаря католическому воспитанию.

Но больше всего её мучает роль сутенера. Остановите запись. Иногда, когда у них более рок-н-ролльное настроение, дуэт отправляется в «Роуз Бонбон», клуб под «Олимпией». Охрану там обеспечивает банда головорезов из малоизвестной компании «Ки Ларго». Среди них красавец с ангельским лицом тусуется с Федерико. Его называют «Белая Грива», потому что у него волосы почти такие же светлые, как у Хайди. Чилиец его боится. «Белая Грива никогда не засунет свой член мне в задницу…» – повторяет он, словно пытаясь убедить себя.

Однажды вечером Федерико, совершенно пьяный, засыпает на скамейке в купальне. Разбудить его никак не получается. Голос за спиной Хайди: «Я разберусь». Это Белая Грива, разодетый, устрашающий, с голубыми глазами и буйволиной шеей. Прежде чем она успевает отреагировать, он сует ей в руку пачку купюр. «Вызови себе такси». Это деньги Иуды. Хайди позволяет ему.

С той ночи она каждый день заботилась о своём друге – своём единственном друге, и, кроме того, он был не другом, а братом – присматривала за ним, стирала ему подгузник, кормила, соскребала с его кожи ужасные струпья. Она помогала ему шить и вышивать подушки (это было его страстью в последние месяцы жизни). Она держала его за руку, пока он лежал голый на кровати, с некротизированной кожей (в конце концов, он не мог даже выносить прикосновения простыни), в отвратительном запахе гниющей плоти. Она всегда была рядом, прижимая ледяные мочалки к его лбу, когда приступы лихорадки заставляли его таять на подушке.

Но ничего не помогало: не было способа стереть его вину, его гнусное предательство. Федерико давно забыл эту историю с Белой Гривой – на самом деле, потеряв сознание во время изнасилования, он не сохранил никаких воспоминаний о ней – но не о ней.

Федерико…

Его моряк из Вальпараисо…

Это смесь Индио и Мовиды…

Свернувшись калачиком на своей койке, Хайди горько плачет. В каком-то смысле, это хорошая новость. Она наконец-то присоединилась к миру людей и избавилась от своего чуждого безразличия.