Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

13

Я услышал, как П– где-то рядом со мной сказал, что он сейчас еще раз попытается; значит, он не ушел, он все еще находился со мной, он вовсе и не исчезал. Но он очень ослаб. Он сделал все, что мог, и даже больше. Возможно, не так легко сломать чьи-то ноги. Возможно, так оно и есть. По сей день я понятия не имею. Что-то покидало меня, и я почувствовал, как что-то начало подниматься из меня, как отвязавшийся воздушный шарик. Как я ни старался, я не мог ухватиться за ниточку, я знал, что не смогу подтянуть эту странную штуку обратно. Все, что можно было сделать, чтобы спасти меня, было сделано. Я умирал и знал, что умираю. Я хотел, чтобы П– сдался и оставил меня. Я не хотел ни его суровой решимости, ни его нелепой надежды. Я не хотел больше боли. Я хотел умолять его оставить меня в покое, дать мне умереть. Но он и так уже много для меня сделал. Мне казалось неправильным говорить П—, что он не может попробовать, учитывая, что я очень скоро умру.

14

П– просунул руку под смятый стеклопластик застрявшего каяка. Он еще раз попытался сдвинуть его с места, как тщетно пытался это сделать в самом начале. Только теперь его силы иссякли. Огромное давление воды, наклон каяка, то, как он был зажат между камней, отсутствие хорошего упора для ног – все это делало задачу невыполнимой с того момента, как тяжелый корпус лодки зажал мне ноги. Я зашел слишком далеко, чтобы сказать ему, что все это бессмысленно. Но он не сдавался. И каяк чуть-чуть сдвинулся с места. Каяк, который несколько часов назад был не по силам ни ему, ни кому-либо другому, теперь, спустя несколько часов, когда он совсем выбился из сил, каким-то образом сдвинулся с места. А затем соскользнул обратно. Мои ноги оставались зажатыми, как в капкане. Я не был разочарован. Мои чувства притупились, замедлились, и у меня появилась другая цель, меня больше не беспокоило, что это невозможно. Это просто было так. Лодка сдвинулась с места, но недостаточно. И тогда П– предпринял новую попытку.

Лодка во второй раз чуть приподнялась. Но на этот раз П– сумел ее удержать и не дать ей соскользнуть назад, а затем невероятным усилием приподнял ее еще выше. По сей день я могу думать только об этом: в этом было что-то чудесное. В самый последний момент П– обрел какую-то сверхчеловеческую силу. С каждым его усилием лодка хоть на миллиметр, но продолжала подниматься. Возможно, он боялся, что если позволит лодке соскользнуть назад, то не сможет снова повторить то, что ему удалось сейчас. Он снова удерживал каяк, снова поднимал и с силой, которой у него не было, продолжал. Мне показалось, что лодка внезапно свободно поплыла, но я знал, что это иллюзия. П– всего лишь удерживал ее на месте, и у нас было в лучшем случае несколько мгновений, прежде чем он больше не сможет ее удерживать. Веревки на моих плечах снова впились мне в тело, и когда я закричал, мою голову втянуло обратно в бурлящую реку, и мой рот наполнился водой, и я стал тонуть, но П– все равно продолжал толкать лодку вверх, и лодка продолжала подниматься. Мои колени внезапно освободились, а вместе с ними и голени, и веревки вмиг ослабли. Я до сих пор отчетливо помню, как мое тело изогнулось и я выскочил из каяка, словно пробка из бутылки шампанского. Сбитый с ног мощью стремительного течения, когда мне уже не за что было зацепиться, я был с силой отброшен вперед.

15

Я ощутил, что врезался в воду, перекатываясь и кувыркаясь, перепрыгивая через валуны, влекомый яростью стремительного потока, швыряющего мое безвольное тело туда-сюда, колотящего его о камни, поднимающего и роняющего меня, глубоко затягивающего в бурлящий водоворот, несущего его далеко вниз, в темноту. Когда я вынырнул посреди реки, ошеломленный, сбитый с толку, не веря своим глазам, я услышал крики.

16

Но когда я с облегчением закрыл глаза, то к своему ужасу, увидел, что я все еще зажат в каяке на стремнине, а вместе с ним ощутил и воду, холод, боль, ужас, какофонию стремнины, в которой я был погребен. Когда же я открыл глаза, я оказался свободен и плыл по реке. Я был сбит с толку. Я мог понять только то, что видел. Я подумал, что это была последняя шутка моего разума. Я не смел закрыть глаза, боясь, что опять увижу то, что, как я боялся, было реальностью. Я думал, что умер, и это было какое-то последнее видение, последний жестокий трюк моего раскрошившегося разума.

17

Ко мне по камням карабкались люди и что-то кричали. Я чувствовал только оцепенение. Я был не в состоянии ни плыть, ни обращать на них внимание, когда они бросились ко мне. Каким-то образом с меня сорвали все снаряжение. Я был голый. Мое тело, подхваченное большим водоворотом, вынесло из волн и прибило к берегу. Я помню, как смотрел на медленно движущуюся белую речную пену, спиралью окутывающую мое тело, и на то, как мое тело разворачивается в еще одну спираль. Должно быть, я барахтался или плыл, но я так не думаю. Кто-то волок меня к берегу. Я обнаружил, что не могу стоять. Мои ноги не слушались. Рука не слушалась. Казалось, что повсюду были люди, вокруг меня царила суматоха, я быстро обменивался взволнованными словами, принимал важные решения, и в то же время все казалось тихим и безмятежным, как будто мир и все, что в нем есть, остановилось. Чьи-то руки подхватили меня, прижали к себе, но я лишь смутно осознавал эти руки и свой стыд. Я вдруг отчетливо понял, что я голый, что у меня сморщенный, крошечный член, и понял, что ничего не могу с этим поделать, что блестящие бронзовые камни и валуны, торчавшие из реки, неподвижны, а вода нет, и я не был уверен, жив ли я, или это сон, и я… я был уже мертв, это был обман разума, в котором я поднимался по крутому склону через густой тропический лес, а затем оказался на вершине скалы, а рядом с ней парил вертолет, в который меня наполовину забросили, наполовину сбросили через пропасть в руки, которые хотели обнять меня. Все это ничего не значило. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я опять оказывался в стремнине и знал, что все это – мои спасатели, вертолет, моя нагота – было всего лишь галлюцинацией, самым горьким из сладких снов.

18

Потом я так и не поговорил по-настоящему с П—. П– спас мне жизнь, но мне нечего было ему сказать. Между нами не было ни вражды, ни малейшего намека на ссору. Мы просто перестали общаться. Я видел его несколько лет назад на острове Бруни и сказал, что жалею об этом. Он, кажется, меня понял. Любая форма благодарности за то, что тебе спасли жизнь, кажется неадекватной и фальшивой. П– не из тех, кто поддается эмоциям. Возможно, это было неправильно с моей стороны. Однако некоторые вещи велики, слишком велики для любого из нас. Однажды вечером я увидел Дж– в переполненном пабе. Я был пьян и попытался ей рассказать, как она помогла спасти мою жизнь. Возможно, я слишком много выпил, а может, и Дж– тоже. Возможно, это было невозможно объяснить. Я рассказал ей, но не смог ничего объяснить. Я хотел ее поблагодарить. Дж– была добра, и, возможно, она поняла, а может, и нет, или, возможно, никто не сможет. Возможно, никто никогда не сможет понять, что ты здесь и в то же время не здесь, что есть момент, который делит твою жизнь пополам – точнее, раскалывает ее пополам, – когда ты уходишь и знаешь, что если уйдешь, то никогда не вернешься. Я вернулся. Вот и все. Это было уединенное, непередаваемое знание. Наконец, мы улыбнулись друг другу и расстались, закончив все так же, как и начали много лет назад, – взаимным непониманием.

19

Я стал воспринимать всех и всё так, как будто видел их с огромного расстояния, как будто они были неведомыми насекомыми, которые совершали непостижимые, необъяснимые действия, не подозревая, что в следующий момент их могут смахнуть или раздавить. Я перестал воспринимать людей как людей. Долгое время я все еще жил, как будто на реке ничего не случилось. Мне нравились люди, которые не хотели говорить об этом. Потому что говорить было не о чем. Не было слов. В том-то и дело, что слова – это не то же самое, что жизнь. Мы просто притворяемся. А я не мог.

20

Я посещал места, которые, как мне казалось, я больше не увижу. Я повидался с людьми, которых, как я думал, никогда не увижу. Было так приятно, что мне разрешили побывать у них дома, я сидел на их маленьких кухнях, в их блеклых гостиных, на их запущенных задних дворах и почти ничего не говорил, согретый их безмерным добросердечием. Я был поражен тем, что маленькие повседневные проявления доброты слишком легко воспринимались как обыденные. Я был поражен и умиротворен, и впервые я услышал их истории о любви, которые существовали за пределами их замечаний, житейских историй и мнений, которые проявлялись в их еде и питье, в потертых стульях и поцарапанных столах, в их прикосновениях, украдкой брошенных взглядах, в том, как они отводили глаза. Это утешение, это благословение, как сказала бы моя мама. Без запятой. Неописуемая теплота смеха, непередаваемый человеческий комфорт общения с другими людьми. Благословение всего, что живет, все, что живет, свято. Никаких запятых, никаких запятых никогда не будет, мир без знаков препинания, заборов, ворот, табличек «вход воспрещен», какое-то время я жил там, в мире без границ, с ошеломленной благодарностью.

Через некоторое время эти чувства угасли. Я упал с неба.

Запятые вернулись, как точки в конце фраз.

А вместе с ними заборы, перегородки, границы, колючая проволока в отношениях. Но память осталась. Память никогда не уходила. Жизнь пробуждает трепет другой жизни.

21

Врачи приходили и уходили. Я чувствовал, что их посещения продиктованы скорее человеческим любопытством, нежели медицинскими показаниями, и это было справедливо. Они были молоды и хотели узнать, каково это. Я понятия не имел. Меня доставили на вертолете в шахтерский городок Квинстаун, недалеко от Роузбери, где мама впервые читала мне повести о приключениях на реках в спальне нашего маленького бунгало, вокруг которого теперь разросся тропический лес. Я был жив, а теперь я мертв, и мне снилось, что я жив, или я был жив, и мне снилось, что я мертв, и мне снилось, что я жив.

Угумм, сказал я, угумм.

Я был объектом пристального внимания врачей, поскольку выжил, но, несмотря на это, со мной было как будто все в порядке. Насколько могли судить врачи, я был жив, а не мертв, и я буду жить. Раны будут зашиты, проблемы с моими ногами и руками – поврежденные нервы в конечностях, одна нога и одна рука практически обездвижены – были временными, и достаточно скоро все восстановится. Другое дело – моя голова, она все еще кричала в далекой бурной реке, но это не имело значения. Медсестры немного поговорили. Задали вопросы о моих травмах ног. Всем было любопытно, на что это похоже. Я не знал. Я все еще был там. Я помню, как один врач оживленно рассказывал о трупе, который все еще находится в больничном морге, – это был байдарочник, утонувший неделю назад на Франклин-ривер. Он захотел осмотреть мою рану на ноге, которую уже зашили. У погибшего байдарочника, сказал он, словно разглядывая паука в бутылке, были точно такие же повреждения ног.

Угумм, сказал я, угумм.

В какой-то момент я стал этим байдарочником, холодным и мраморно-белым, в морге. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я становился просто собой, я был снова там, в западне водопада, кричал и тонул. Это было невероятно: я закрывал глаза и сразу же оказывался в другом мире. Боль была настоящей, холод был настоящим, вода, обливавшая меня с ног до головы, была настоящей, оглушительный шум стремнины – настоящим, я всегда был мокрым и продрогшим до костей, и ужас был абсолютным. Единственное, что не было реальным, – это больница. Больница была не более чем мучительным сном человека, погибшего в реке.

Ощущение, что я попал в западню, было не кошмаром, а неизбежной, вечной реальностью. Мой неконтролируемый страх был по своей природе неоспоримым знанием, таким же реальным для меня, как дверная ручка, которую вы поворачиваете, стул, на котором вы сидите, кровать, на которой вы лежите. Единственным выходом было открыть глаза и, открыв их, не закрывать. Я был в сухости, безопасности и тепле, я был жив, если бы только мог в это поверить. Я не мог. Следовательно, я умирал или был мертв, и то и другое представлялось мне гораздо более правдоподобным. Когда усталость наконец брала верх и я впадал в дрему, я начинал кричать и вопил до тех пор, пока мне не давали успокоительное, и я снова погружался в темноту, пока река не возвращалась. В какой-то степени я так и не избавился от этого ощущения. Воспоминания стали реже. Но они никогда не прекращались.

Вопреки совету врачей, я выписался на следующий день. Дежурный врач хотел, чтобы я передвигался в инвалидном кресле, но, учитывая, что мне нужно было ехать на автобусе, я счел его совет нецелесообразным. Мой брат отправил немного денег в местный магазин одежды. Одетый в дешевые рабочие штаны, которые были на несколько размеров больше, чем нужно, и байковую рубашку, я изо всех сил ковылял на костылях, волоча больную ногу и придерживая штаны онемевшей правой рукой, засунутой в карман. Покуда я ковылял по главной улице к автобусной остановке, мимо ржавых оград из гофрированного железа, прогнивших деревянных щитов с объявлениями и обшарпанных полуразрушенных зданий умирающего шахтерского городка, мне запомнился только яркий свет.

22

Я пытаюсь рассказать эту историю как надо. Много десятилетий после того происшествия я этого не делал. Или не мог. Я вообще не рассказывал об этом, что само по себе неправда, или, когда я это делал, что случалось довольно редко, я путался в деталях, которые так долго пытался забыть. Казалось, это требовало от меня чего-то, чего я не мог дать, сказать или кем не мог быть. Когда я начинал об этом рассказывать, я снова оказывался там, в прошлом, или скорее прошлое оказывалось здесь, и время рушилось, и я снова был кричащим червяком, а не собой. Так продолжалось много лет. Я написал свой первый роман не о том, что произошло. Я написал его, чтобы прояснить то, что произошло. В любом случае, я не знал, что произошло. Я не знал, что умер. Я не знал, сколько это может длиться. Это покажет только время. В течение десятилетий после этого я продолжал возвращаться к происшествию на Франклин-ривер, пока не проехал в лодке по реке семьдесят или восемьдесят раз, пока уже не мог вспомнить, сколько раз, и всякий раз мне снились кошмары в течение предыдущих недель, кошмары, которые не прекращались, пока мы не проезжали тот порог, и только тогда я чувствовал, что у меня все получилось. Я увидел внутри себя нечто, с чем нужно было встретиться лицом к лицу, чтобы я мог снова жить. То, что я возвращаюсь, должно было бы меня озадачить. Но этого не происходит, особенно после того, как я преодолел этот рубеж.

Я – старые часы, которые раз в год приходится заводить, чтобы узнать точное время.

23

Как-то вечером в баре я встретил женщину, которая рассказала мне, что переспала с главным героем моего первого романа. Она никогда не встречалась с автором, но слышала, что он был тот еще урод. Я заметил, что уже слышал нечто подобное. «Придурок», – сказала она. «Придурок», – сказал я. «Странно, – сказала она, – как в книге все описывается совсем по-другому, даже если в жизни происходили те же самые события». «Странно», – сказал я. «Именно это я и пытаюсь вам сказать, – продолжала она. – Я ведь знала его, того, о ком этот придурок написал свою книгу. Я переспала с ним. Он не стоил этой книги. Он не стоил даже картонной подставки для пивного стакана. Он был ошибкой природы. Но это был точно он, можете не сомневаться. Да только он никогда не тонул».

Как-то мне позвонила другая женщина, злобно обвинив меня в том, что я украл для своей книги факты ее биографии, и потребовав, чтобы я ей признался, откуда мне известны точные подробности смерти ее лучшей подруги.

Откуда?

Такова жизнь. После этого я понял, что правда – это не совсем правда, даже если она таковой и была. После этого я понял, что врать о своей книге, в худшем случае, интереснее, чем говорить правду, а в лучшем – более правдиво. После этого я вспомнил совет, который известный писатель Т– дал мне много лет назад после выхода моего первого романа: «Сделай маску и носи ее». «Надень маску, и будешь в безопасности, – сказал он. – Надевай маску каждый день, когда появляешься на людях, и никогда не показывай им своего лица».

24

Мама и отец никогда не спрашивали меня о том, что произошло на реке. За что я был им благодарен. У меня все равно не нашлось бы слов. Все, что у меня было, – это неотвратимая тишина, которая наполняла меня и защищала. Они были рады, что я остался жив, и на этом все. Ни больше ни меньше. Несколько лет спустя я выиграл стипендию, которая считалась престижной и позволила мне уехать в Великобританию и поступить в Оксфорд, который тогда еще назывался Великим. Я пошел домой, чтобы сообщить новость родителям. Мама готовила на кухне и обрадовалась, хотя и немного расстроилась. Она предложила мне рассказать об этом отцу, который работал в саду, потому что ему было бы интересно. Я застал его за тем, чем он в основном и занимался, когда постарел, – переворачивал вилами компост, погруженный в свои мысли и воспоминания. Я сказал, что у меня есть новости. Не оборачиваясь, он ответил, что это хорошо. Какие новости? Я рассказал, обратившись к его и без того согбенной спине. Он продолжал ковырять вилами компост. «Равно встречай успех и поруганье, – произнес он наконец, цитируя Киплинга, – не забывая, что их голос лжив»[181]181
   Р. Киплинг. Заповедь (перевод М. Лозинского).


[Закрыть]. Я ждал от него чего-то большего, но ничего не услышал. Я был жив и хотел жить. Что мне еще оставалось делать? Он ворошил компост короткими сильными взмахами, которые не соответствовали его почтенному возрасту. Я ждал, стоя у него за спиной. И наблюдал, как скошенная трава и маленькие веточки, которые он часами нарезал секатором, превращались в темный плодородный торф, как извивались черви, как поднимался от земли пар, как его руки работали все еще уверенно, хотя и не с прежней силой, как одно движение медленно сменялось другим.

И я начал хохотать.

Эпилог

1

По ночам прибрежная галька грохотала, когда море уволакивало округлые камни, и затем, словно набирая в легкие воздуха, швыряло их обратно на берег, как множество щелкающих кастаньет. Каждая обрушивающаяся волна сотрясала наше жилище медленным звуковым ударом. Когда море подбиралось все ближе к тому месту, где я, четырехлетний ребенок, лежал в обшитой вертикальными досками хижине за дюной в своей холодной двухъярусной кровати, на старом ватном матрасе и двух тонких шерстяных одеялах, которые позволял стелить наш отец, мне казалось, что наступил конец света. Каждую ночь я боялся, что океан в конце концов прорвется сквозь дюны и затопит все вокруг. Как мы будем спасаться, если волны разрушат наш маленький хрупкий домик, словно это был всего лишь замок из песка? Пока я лежал в ужасе, мир продолжал двигаться. Я знал, что придет время, и мне, если мы хотим выжить, придется тоже куда-то двигаться вместе с ним.

Волны подступали все ближе, заглушая все остальные звуки и мысли, пока не пришел сон и дикие грезы, и утро не разбудило нас, и когда мы перебежали дорогу, изрытую колеями, обсаженную папоротником, и миновали дюны, то, к моему ежедневному удивлению, обнаружили, что океан снова отступил еще дальше, оставив за собой огромное пространство посеребренного пляжа, тихо и чудесно сверкающего в лучах раннего утреннего солнца.

2

На одном конце того длинного пляжа река Форт впадала в море, ее устье, иногда роковое, образовывало последний пологий пролив. В нескольких милях вверх по реке, за равнинами, находился городок Форт, где, как говорили, давным-давно двоюродный брат моей мамы Дэн Хили прискакал на собрание Оранжистской ложи[182]182
   Политическая организация англичан-протестантов в Ирландии, выступавших против ирландских католиков, возникшая в начале XIX века. Затем такие ложи появились в Англии и в британских колониях, в том числе в Австралии.


[Закрыть] верхом на лошади, размахивая хлыстом, прервал собрание и закрыл Ложу навсегда. Мы понятия не имели, что такое Оранжистская ложа, но знали, что кузен Дэн Хили был не менее знаменит своей способностью лечить бородавки простым взглядом. За городом речная долина обретала крутые склоны, и там была плотина, где тонули люди и где, как говорили, их призраки танцевали в бурной воде при лунном свете. Чуть выше виднелся небольшой, покрытый галькой ручей, чей стремительный поток бежал по речным камням, рядом с которым я иногда разбивал лагерь и куда много лет спустя, молодым человеком, летом после моей смерти, я вернулся в виде призрака.

Когда наступила ночь, я бросил простыню и спальный мешок под свой старенький «холден»-универсал и лег, высунув голову и плечи из-под помятого заднего бампера. Вскоре все вокруг покрылось росой, даже мое лицо стало таким мокрым, словно прошел дождь. Через некоторое время я перевернулся на бок и закрыл глаза. Я лежал так довольно долго. Я думал обо всем, что со мной произошло.

В глубине души я помнил о том, что было до того, как я умер, и после того, как я умер. Я не мог понять, почему до того я говорил одно, но в глубине души чувствовал прямо противоположное, и я не понимал, почему это противоположное чувство так часто казалось ложным. До того я ничего не понимал ни о себе, ни о своих взаимоотношениях с миром. После того, в этот самый момент, мир предстал передо мной с необычайной ясностью, таким же реальным, как ржавая выхлопная труба рядом с моим лицом, как звезды в вышине. Я хотел жить в этой ясности вечно. И все же я понимал, что это невозможно. Каким-то образом смятение, фальшь, непонимание не только других, но и самого себя, и вся та боль, которую все это вызывало, каким-то образом стали теми самыми условиями жизни, которые скоро вернутся. На данный момент этого, казалось, было достаточно – более чем достаточно – быть в этот единственный миг живым, пережить это мгновение, которое, как я знал, скоро исчезнет, но надеялся, что останется со мной навсегда, поселившись глубоко в моем сердце, на берегу реки, которая течет без всякой причины и не остановится, покуда не встретится с морем.

Мои глаза открылись. Я увидел над головой бесчисленное множество звезд, образующих огромную параболу. Пока я наблюдал, у меня возникло странное ощущение, будто Земля вращается подо мной и я двигаюсь вместе с ней. Огромная скорость планеты, несущейся в пространстве, как и движение Земли, ощущалась так же реально, как если бы я ехал верхом на диком звере. Я услышал – и это меня потрясло, – как планета словно вдыхала и выдыхала воздух, будто она была каким-то живым существом, в которое я вцепился. Это ощущение было настолько реальным, что я испугался, решив, что теперь, зная его, я могу кануть в небытие, если не буду держаться. Я вдруг почувствовал, что скатываюсь из своего укрытия на мокрую землю и раскидываю руки, зарывая ладони в красную базальтовую почву, впившись в нее когтями. Я не хотел, чтобы меня сбросило с бешено движущейся Земли в пустоту. И как бы это дикое существо ни старалось сбросить меня с себя, я цеплялся за него и не отпускал.

Я лежал, вцепившись в землю, как безумный, тяжело дыша, слыша, как она дышит, и с удивлением слыша, что и я тоже дышу. Я хотел шагать вперед, став частью этого великого движения, я хотел проживать каждый день так, будто каждый день может закончиться тем, что я опять окажусь погребенным под водой. Я не хотел тратить время впустую. И покуда мир продолжал вращаться в пространстве, а я держался за него, я не мог поверить в свою удачу.

Когда после Оксфорда я вернулся на Франклин-ривер, в этот древний тропический лес, к этим бурлящим танинным водоворотам, я был счастлив, и тогда, и только тогда, я почувствовал, что вернулся домой. Я устроился речным гидом и отправился в свою первую экспедицию по нижнему течению Франклина. Мы прилетели на гидросамолете на реку Гордон и прошли по старой тропе золотоискателей, проложенной Чарльзом Гулдом в 1850-х годах, через хребет Эллиот к Франклин-ривер. День был влажный, краски яркие, небо было безукоризненно темно-синим, коричневые и зеленые оттенки тропического леса парили в воздухе, образуя странный баланс полного увядания и буйного роста. Через несколько часов мы поднялись на вершину холма и наконец увидели далеко внизу Франклин-ривер – длинные, безмятежные черные участки течения, сменяющиеся пенной рябью там, где вода набегала на галечные берега. И я был счастлив. Помню, как, стоя там, между этими двумя потоками, я понял: в тот момент я тоже балансировал между своей прошлой смертью и своей будущей жизнью. М– была беременна, у меня закончились отговорки, чтобы не писать, и пришло время начать новую книгу. Тропический лес был заволочен дымом от полуденного зноя, мы еще немного постояли на солнце, глядя на далекую реку и отдыхая, возможно, мы что-то съели или выпили, я говорил мало, слишком смущенный или неспособный выразить все, что в тот момент обуревало мою душу, а потом мы собрали свои скудные вещи, которые захватили в поход, и начали спускаться к воде.