Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 344 страниц)

Глава 10

Несмотря на всю мою усталость, я никак не мог заснуть после возвращения из Лейт-Хилла. На улице стояла теплынь, и я оставил окно в спальне открытым. Окончательно прогнали сон завывания проносившихся под окнами спортивных автомобилей и грохот двигателей самолетов, которые при заходе на посадку шли с открытыми дроссельными заслонками, чтобы компенсировать повышенное лобовое сопротивление от выпущенных закрылков. В лондонском Хитроу позаботились о расписании таким образом, чтобы около половины седьмого утра над крышами домов прошло несколько лайнеров потяжелее и жители столицы не пересыпали лишнего.

Приемник с будильником был настроен на «Радио-3» так, чтобы я прослушал семичасовую сводку новостей, после чего я в течение пятнадцати минут под Моцарта и Баха крутил педали велотренажера. Зажив в одиночестве, я подключил к кофеварке таймер, так что спускался вниз я уже на запах свежеприготовленного кофе. Я открыл баночку сгущенного молока и нашел в хлебнице рожок, высохший и сморщившийся, будто его достали из гробницы фараона. Однако я был рад и ему. Я так по-человечески и не поел после самолета. Однако голода я не чувствовал. Голова у меня была занята мыслями о детях и о беседе с тестем. Не хотелось верить ему, но его предупреждения насчет денежных дел не на шутку обеспокоили меня. Когда речь заходила о деньгах, он редко – если вообще – ошибался.

Когда я был на улице и открывал уже машину, ко мне подошла молодая женщина – лет тридцати, может меньше, темнокожая и очень привлекательная. На ней был синий плащ, под ним – униформа медсестры, в руках она держала простенькую голубую сумочку.

– Проклятая машина, не заводится, – пожаловалась она. Женщина говорила с явным вест-индским акцентом. Откуда-нибудь с Ямайки, подумал я. – Моя начальница убьет меня, если без четверти девять меня не будет на месте. Мне нужно в больницу «Аббатов Святой Марии». Может быть, вы едете куда-нибудь в ту сторону? Или довезете меня, где я смогу взять такси?

– А где это – «Аббаты Святой Марии»?

– Марлоуз-роуд, рядом с Кромвель-роуд. Недалеко от места, где раньше было здание аэровокзала.

– А, теперь припоминаю, – действительно вспомнил я.

– Вы меня извините за беспокойство, – виноватым голосом произнесла она. – Я живу тут через дорогу, в сорок седьмом доме.

Это был большой дом, который какие-то дельцы перестроили и налепили в нем множество крохотных квартир, а потом так и не продали его. На нем все время висело объявление «Сдается», и все время там менялись жильцы, снимавшие квартиру на короткие сроки. Думаю, в одну из таких квартир и хотел бы меня запихнуть мой тесть.

– Наверно, что-то с зажиганием, – сказала она. Я перегнулся через соседнее сиденье и открыл ей переднюю левую дверцу. – Наша старшая сестра такая стерва, – добавила женщина. – Не дай Бог еще раз опоздать.

– Я могу ехать через парк, – предположил я вслух.

Она подчеркнуто тщательно укрыла колени плащом и положила сверху сумочку.

– Это так любезно с вашей стороны. Вам, наверно, совсем не по пути.

– Вовсе нет, – ответил я, хотя в действительности крюк выходил немалый. Однако посидеть минут двадцать рядом с симпатичной женщиной – не так уж и неприятно.

– Вы пристегнули бы ремень, – посоветовала она. – Сейчас это обязательно, закон, да?

– Да, – ответил я. – Что ж, не будем с утра пораньше нарушать законы.

Она застегнула свой ремень и спросила меня:

– Вы за крикетом не следите?

– Меня не было здесь некоторое время, – ответил я.

– Я из Кингстона, с Ямайки, – пояснила она. – У меня пятеро братьев. Волей-неволей пришлось заинтересоваться крикетом, потому что они только об этом и говорили.

Мы все продолжали разговаривать о крикете, когда я выехал из парка, и, поскольку там был запрещен правый поворот, продолжил путь в южном направлении и въехал на Эгзибишн-роуд. У светофора возле музея Виктории и Альберта она прервала мои рассуждения о слабом выступлении этой зимой сборной Англии по боулингу в матче против Австралии, заявив мне:

– Мне очень жаль, мистер Сэмсон, но, как только мы выберемся с этой улицы, вам придется повернуть на Кромвель-роуд.

– Почему? Что вы хотите сказать? – Я повернул голову в ее сторону и встретил ее пристальный взгляд. Опустив глаза, я увидел, что на коленях она держит шприц, игла которого чуть ли не касается моего бедра. – Смотрите на дорогу. Делайте, что я говорю, и все будет в порядке.

– Кто вы такая?

– Сейчас мы поедем по Кромвель-роуд и дальше в сторону аэропорта. У меня там кое-какие дела. Как я с ними закончу, вы свободны и можете ехать куда вам нужно.

Свободной рукой она изменила положение зеркала заднего вида так, чтобы мне не было видно идущих сзади машин.

– А если я внезапно ударю по тормозам?

– Лучше не надо, мистер Сэмсон. Я квалифицированная медсестра. У меня и диплом есть, и остальные бумаги в порядке. Вещество этого шприца срабатывает за несколько секунд.

Она все еще говорила с вест-индским акцентом, но менее выраженным, и манеры ее изменились. Она стала меньше напоминать Флоренс Найтингейл и больше – Джейн Фонда. И перестала употреблять «извините» и «спасибо».

Ремень безопасности ограничивал мои возможности. Другого выхода, кроме как ехать в Хитроу, я не видел. Она включила радиоприемник. Он оказался настроенным на «Радио-4», и мы вместе с ней стали слушать передачу «Вчера в парламенте».

– Повторяю: вам не будет нанесено никакого вреда, – прервала она молчание.

– А при чем тут аэропорт?

– Поймете, когда приедем. Только не думайте, что мы собираемся похитить вас. Это касается вашей работы и ваших детей.

Мы плелись за старым ржавеющим автомобилем, выбрасывавшим в атмосферу клубы черного дыма. К его заднему стеклу была приклеена листовка: «Ядерная энергия? Нет, спасибо».

Когда мы добрались до аэропорта, она велела мне ехать к Хитроу-2, который используется иностранными авиалиниями, в основном европейскими. Мы проехали мимо въезда на его территорию и мимо многоэтажной стоянки автомобилей, обслуживающей эту часть аэропорта, и направились дальше, пока не оказались на дороге, что ведет к Хитроу-3. Несмотря на желтые линии на асфальте и знаки «Стоянка запрещена», здесь стояло несколько машин.

– Остановитесь здесь и не глядите по сторонам, – приказала моя соседка.

Осторожно, не выпуская из рук шприца и не сводя с меня глаз, она потянулась назад, чтобы открыть заднюю дверцу. Мы стояли рядом с двумя синими машинами. Я услышал, как открылась дверца, а потом машина просела под тяжестью еще одного пассажира.

– Трогайте и езжайте потихоньку, – приказала медсестра. Я исполнил требование. – Едем обратно, через тоннель, по дороге до круга и там разворачиваемся на Хитроу-2. Вам понятно?

– Понятно, – ответил я.

– Он в вашем распоряжении, – обратилась медсестра к тому, кто сидел сзади, но глаз с меня не спускала.

– Это я, дорогой, – обратился ко мне голос сзади. – Надеюсь, я тебя не напугала.

Оттенок насмешливости неизгладимо присутствовал в ее голосе. Не всякий услышал бы это, но я слишком хорошо знал свою жену, чтобы не уловить даже малейший намек на ее вечное самодовольство. Это действительно была моя жена. Я обмер. Я всегда гордился своей готовностью к любым неожиданностям – это должно быть неотъемлемой чертой хорошего разведчика, – но тут оказался в изумлении.

– Фиона, ты с ума сошла!

– Что приехала? На мой арест нет ордера. Я сменила внешность и имя… Нет-нет, только не оборачивайся, а то упадешь в обморок.

– Что это все значит?

Это они хорошо придумали – накрыть меня за рулем автомашины, когда я ограничен в действиях.

– Все дело в детях, дорогой. В Билли и Салли. Я приехала взглянуть на них. Стояла и ждала на дороге между домом твоей матери и школой. Они так мило смотрятся. Конечно, меня они не видели, мне же надо было опасаться ваших сторожевых псов… Одеты похоже: в ядовито-зеленый и желтый цвет, синтетические куртки. Наверняка это мой папочка подарил им. Только он отличается таким неуловимым инстинктом на дурные вещи, которые всегда нравятся детям.

– Ты видела отца?

Она засмеялась.

– Я же не на праздник приехала, дорогой Бернард. Даже если бы и так, то все равно я сомневаюсь, что посещение отца было бы включено в мой тур.

– Так что же все это означает, ты можешь сказать?

– Ты что такой хмурый? Мне надо было поговорить с тобой, а по телефону я звонить не хотела, боялась, что мой голос запишется на автоответчик. – Она сделала паузу, и я услышал, как глубоко и быстро она дышит. Так дышат, чтобы насытить кровь кислородом. У нее это был верный признак волнения или нервозности – или того и другого вместе. – Я не меньше тебя хочу, чтобы дети жили нормальной жизнью.

– И что ты предлагаешь?

– Я даю тебе годовую гарантию, что дети будут спокойно жить в Англии и с ними ничего не случится. Пусть они живут как все дети. Это так жутко видеть, как в школу их сопровождают двое охранников и как эти вооруженные люди болтаются возле дома круглые сутки. Разве это жизнь для детишек?

– На год? А что потом? – спросил я.

– Там увидим. Но год я тебе обещаю.

– И ты хочешь, чтобы я оставил их без охраны?

– Все равно контора скоро их снимет, сам прекрасно знаешь. А сам ты платить за такие вещи не в состоянии.

– Извернусь.

Я остановился у кругового разъезда, пропуская другие машины. Занятная получалась езда – без зеркала заднего вида.

– Да, что-то ты сделаешь, используя старых друзей. – В последнее слово она вложила всю свою неприязнь к ним. – Представляю, во что это выльется. Сидите вы за столом и медленно напиваетесь, и все это под разговор о том, что они со мной сделают, если я попытаюсь увести у тебя детей.

– И тебе ничего не нужно взамен?

– Я хотела бы, чтобы ты оставил в покое этого беднягу Эриха Штиннеса.

– Зачем нам твой Штиннес?

– Штиннес – мой старший помощник. Он нужен прежде всего мне. Тебе не удастся соблазнить Эриха своими предложениями о райской жизни, которая ждет его на Западе. Это очень преданный человек, он слишком серьезен, чтобы клюнуть на твои предложения. Но я знаю тебя и твою фирму и знаю, что вы готовы похитить его, если все остальное не удастся.

– И тебе это не нравится. – Мы подъехали к тоннелю. Мне подумалось, что внезапная темнота дает мне шанс обезвредить медсестру, прежде чем она успеет пустить в ход свой шприц. Но тут же передумал. – Ко второму?

– Да, Хитроу-2, – ответила Фиона. – Если ты будешь продолжать преследовать Эриха Штиннеса, то я посчитаю гарантии насчет детей недействительными. Будь умницей, Бернард. Я стараюсь сделать все, чтобы детям было как можно лучше. Ты думаешь, мне легко смириться с перспективой жить и не видеть их? Я делаю все, чтобы доказать тебе мою добрую волю. И не прошу от тебя ничего, кроме отказа от похищения моего старпома. Что, разве я требую слишком многого?

– Это не от меня зависит, Фиона.

– Я понимаю. Но ты можешь повлиять на них. Если ты действительно хочешь, чтобы они отказались от этого, они откажутся. Не делай Эриха частью своей личной вендетты против меня.

– Никакой вендеттой против тебя я не занимаюсь.

– Я поступила так, как считала должным, – заявила Фиона, и это было первым подобием оправдания, которое я когда-либо слышал от нее.

– Ты там командуешь подразделением КГБ, да?

В ее голосе я услышал удивление.

– Я стараюсь придать ему совершенно новые организационные формы. Там все так устарело, дорогой. Но скоро я доведу это дело до ума. Ты не хочешь пожелать мне успеха?

Я не ответил. Не попросила меня присоединиться к ней – и за то спасибо. Но не попытаться – это было на нее не похоже. Или она отдавала себе отчет в бесполезности такой попытки, или у нее имелись другие планы – скажем, украсть меня насовсем либо на время.

– Остановитесь за этим такси, – скомандовала медсестра. Она в первый раз заговорила после того, как Фиона села в машину. Я остановился.

– Эрих Штиннес добровольно не перейдет к вам, – сказала Фиона. – Скажи это своим.

– Это я им уже говорил, – ответил я.

– Ладно, не будем ссориться. Всего доброго, дорогой. Лучше не говори детям, что видел меня. Ты их этим только расстроишь. И на службе никому не рассказывай о нашей встрече.

– А то что?

– А то ты меня больше не увидишь. Будь умницей, дорогой.

– Всего хорошего, Фиона.

Я еще не мог до конца поверить в происшедшее. Думаю, весь расчет и строился на эффекте неожиданности. Задняя дверца громко захлопнулась, и она ушла. Я вспомнил, как она однажды так хлопнула дверцей, что у старого «форда» сломалась петля.

– Смотрите прямо, – приказала медсестра, бросив взгляд на часы. – Мы еще не закончили.

– Что, московским рейсом «Аэрофлота» или «Польскими авиалиниями» на Варшаву? Тот и другой идут через Берлин.

– Едем по дороге А-4, – снова приказала медсестра, – по шоссе не поедем, а то вдруг на обратном пути вас посетит какая-нибудь светлая мысль.

– Светлые мысли давно уже не посещали меня, – ответил я. – Спросите любого.

Глава 11

Этим утром Брет Ранселер посылал за мной человека, но меня не оказалось дома. Потом снова посылал – до тех пор, пока я сам не появился после поездки в аэропорт. Брет сидел в своем элегантно обставленном кабинете на верхнем этаже. На полу лежал серый ковер, работал Брет за столом, блестевшим стеклом и хромом, у стены стоял черный кожаный диван, который своей одноцветностью и строгостью как нельзя больше подходил этому человеку, сделанному из особо прочной стали.

Брет был американцем, лет пятидесяти пяти, его светлые волосы начали седеть, его улыбка могла размягчить любого. Поговаривали, что британское подданство он принял из-за того, что твердо решил пробиться в «сэры». О материальной стороне жизни ему наверняка не приходилось заботиться, потому что его семейству когда-то принадлежала пара небольших банков, которые потом вошли в крупный банковский комплекс, а тот – в еще более крупный, так что его акции стоили куда больше, чем того требовал его весьма британский образ жизни.

– Садись, Бернард. – Он всегда делал ударение на втором слоге моего имени. Если б не это, да еще тальк на подбородке, которым он пользовался после бритья, и никогда не снимаемый вузовский перстенек, можно было бы и не заметить, что он американец, потому что акцент у него остался незначительный, а одевался он в магазинах Сэвил Роу. – Припозднился ты, и крепко.

– Что да, то да, – согласился я.

– Снизошел бы, что ли, до объяснения?

– Сон приснился, Брет, будто работаю у человека, который не понимает, что такое время. Вот такой сон.

Брет читал какие-то бумаги на столе и не придал никакого значения моим словам. На Брете сейчас была белая накрахмаленная рубашка от Тернбола и Асера с большими манжетами, золотыми запонками и монограммой на кармане, серая шелковая бабочка и расстегнутый жилет. Пиджак был повешен на спинку стула, и так, словно Брет искал, куда бы его деть. Наконец он оторвался от своих очень важных бумаг и произнес:

– Ты скорее всего слышал, что я беру на себя часть нагрузки, которая лежит на плечах Дики Крайера.

– Откуда, я был в отъезде, – ответил я.

– Слышал, слышал, – не поверил Брет. Он улыбнулся и снял очки, которые использовал для чтения, окинул меня взглядом и снова водрузил их на место. Эти большие очки делали его моложе его пятидесяти пяти. – Наверняка слышал. – Значит, Брет выставил претензии на кусок пирога со стола Дики. Интересно посмотреть, как это воспримет Дики. Брет начал оправдываться: – Я взял на себя дополнительную нагрузку, пока Дики был в Мексике. Поскольку я являюсь начальником Дики, это не значит, что с него снимаются его обязанности. О'кей?

– О'кей, – ответил я. Все это с его стороны лирика. Дабы никто не подумал, что он помогает Дики, он считал необходимым подчеркнуть, будто делает это в качестве его начальника и работа Дики ему вовсе не нужна. Кто мог заподозрить тут византийские штучки, кроме самого старика Брета Ранселера, известного своим бескорыстием и добротой?

– Стало быть, ты говорил с этим Штиннесом?

– Говорил.

– Ну и? – Я пожал плечами. – Что, прикажешь каждое слово вытягивать из тебя? – не выдержал Брет. – Что он сказал? Что ты думаешь?

– Что он сказал и что я думаю – разные вещи, – ответил я.

– С Дики я уже говорил. Он сказал, что Штиннес будет наш. Что на работе у него нет перспективы и что он хочет развестись с женой. Развестись хочет, но боится, как бы в его конторе не узнали, потому что тогда они съедят его.

– Это он так сказал.

– Это похоже на то, что мы знаем о КГБ?

– Откуда я знаю, что «мы» знаем о КГБ?

– О'кей. Вот хитрый ты жук! Скажем так: совпадает это с тем, что ты знаешь о КГБ?

– Все зависит от досье на него. Если Штиннес спит со всеми подряд – с чужими женами, например, – и развод является результатом этого… Вот тогда это может плохо кончиться для него.

– И что же с ним случится?

– Работать за границей – это привилегия русских по национальности. Например, армейские инструкции не допускают, чтобы еврей любого воинского звания служил где-то дальше советских республик. Даже латышей, литовцев, эстонцев, крымских татар и выходцев из Западной Украины держат под присмотром, когда те служат за рубежом. Пусть даже в коммунистических странах – как ГДР, Польша.

– Но Штиннес не подпадает ни под одну из этих категорий.

– Женитьба на немке – случай необычный. Не многие русские заключают браки с иностранцами. Они прекрасно знают, что это переводит их в категорию граждан второго сорта. Штиннес – редкое исключение. Я удивляюсь, как он мог на это пойти. И использование им немецкого имени и фамилии тоже странно. Я даже подумал было, что он выходец из какой-нибудь немецкой колонии.

– А немецкие колонии еще существуют в России? Я думал, что Сталин ликвидировал все в сороковые годы.

Брет развернул кресло, поднялся и стал смотреть в окно. Человек он был неспокойный, ему лучше думалось, когда он пребывал в движении. Брет расправил плечи, словно победитель боя на ринге, потом качнулся, будто уходил от удара. Иногда он сгибал ногу, чтобы размять колено, которое у него, как говорили, побаливало с юности, когда он добровольцем пошел на флот, в последние месяцы войны на Тихом океане. Но сам он на колено никогда не жаловался, и оно не мешало ему кататься по выходным на лыжах.

– Большая колония была на Волге, но ее не стало там после расстрелов и депортаций сорок первого года. Но немцы еще есть, они разбросаны по всей России. – Он по-прежнему стоял спиной ко мне, но я давно привык к его необычным манерам и поэтому продолжал рассказ. – Много немецких общин обосновалось в Сибири и районах Арктики. Немецкие общины существуют в большинстве крупных городов СССР, но они пребывают, конечно, в тени.

Брет повернул голову в мою сторону.

– Почему ты так уверен, что Штиннес – не один из этих немцев? – спросил Брет, поправив бабочку.

– Потому что он служит в Восточной Германии, а в армии и КГБ существует непреложное правило: люди с немецкой кровью не допускаются к службе в Германии.

– Значит, если Штиннес подаст на развод, то его могут послать работать в Россию?

– И к тому же, возможно, в какой-нибудь «молодой город» в Средней Азии. Он совсем не о таком месте мечтает.

– Ну вот, а он еще жалуется на Берлин. – Эта мысль подняла настроение Брета. – Получается, что Штиннес вполне может принять наши предложения.

– Говорить ты можешь что угодно, Брет, – сказал я ему.

– Плохо ты себя ведешь, Бернард.

Он снял очки, положил их на стол и смерил меня взглядом.

– Забудьте о вербовке Штиннеса, – посоветовал я. – У нас нулевые шансы.

– Может, ты посоветуешь вообще прикрыть нашу лавочку?

– Я ничего такого не говорю. Если у вас с Дики нет других дел, то валяйте. У нас ведь есть другие, хотя и не настолько многообещающие, разработки, на которые нам дают и время и деньги. Впрочем, я бы сказал, что Дики не помешает набраться опыта настоящей работы в острых ситуациях.

– Это и в мой огород камешек?

– Не вижу, почему бы и тебе не понюхать пороха. Ты ведь никогда русского вблизи не видел. Разве что на приеме в посольстве, через бутерброд с семгой, – заметил ему я. – Штиннес – это настоящий профи. Тебе поговорить бы с ним – большое удовольствие получил бы.

Брет не больше других любил, когда говорили об отсутствии у него достаточного опыта работы в загранточках, но умел сдерживать раздражение. Сняв на короткое время очки, он сел за стол и сказал:

– Оставим это пока, потому что есть кое-какие рутинные вопросы, которые надо обсудить. – Я промолчал. – И касаются они твоей жены. Я знаю, что тебя уже спрашивали обо всем об этом раньше, Бернард, но мне хотелось бы услышать это от тебя самого.

– Я понимаю.

– Хотелось бы верить, что ты действительно понимаешь, – подчеркнул Брет. Он сел поглубже в кресло и снял телефонную трубку, но, прежде чем набирать номер, снова обратился ко мне: – Сейчас здесь Фрэнк Харрингтон. Думаю, не мешало бы пригласить его сюда, пусть поприсутствует при нашем разговоре. Я так понимаю, что ты не возражаешь, да?

– Фрэнк Харрингтон? А это нужно?

– Да, он очень тесно связан с нами. И очень тебя любит, Бернард. Но я не должен был тебе этого говорить.

– Я и так знаю.

– Он к тебе относится как к сыну, – продолжал Брет, держа в зубах трубку.

– У Фрэнка есть сын, – подчеркнуто произнес я.

– Летун? – проговорил Брет с таким презрением, будто профессия пилота пассажирских авиалиний автоматически исключает человека из числа близких родственников. Наконец он нажал на кнопку внутренней связи и сказал в трубку: – Попросите мистера Харрингтона зайти.

Пока мы ждали прихода Фрэнка, Брет стал читать листок бумаги. Я узнал страницу из его отрывной тетради. Брет перевернул листок, чтобы убедиться, что на другой стороне нет никаких его записей, которые он делал убористым почерком, и положил листок под стеклянный груз на стопку других таких же листков. Брет все делал очень методично. Потом он перешел к чтению следующей странички, но тут появился Фрэнк.

Фрэнк Харрингтон руководил берлинской точкой, у него был пост, который когда-то давным-давно занимал мой отец. Это был худой, костлявый человек шестидесяти лет в тройке из гладкого твида и ослепительно начищенных полуботинках. На улице его вполне можно было принять за полковника элитного пехотного полка, и мне иногда казалось, что Фрэнк всячески старается соответствовать этому сходству. Но, несмотря на бледное обветренное лицо, щетинистые непритязательной формы усы и носовой платок под манжетами, на самом деле Фрэнк никогда не служил в армии, если не считать кратковременных пребываний в качестве прикомандированного от нашей службы. В разведку он попал благодаря блестящему классическому образованию, полученному в Оксфорде, которое непременно предполагало хорошую речь, точность мысли, проницательный и критический ум. К несчастью, классическая литература не дает разгадки проблем экономики и политики сегодняшнего мира. Классическое образование накладывает отпечаток и на подход молодого человека к современным языкам, поэтому до сих пор разговорный немецкий Фрэнка отдавал кайзеровской стариной.

Не тратя времени на приветствия, Брет показал Фрэнку на диван. Фрэнк улыбнулся мне и сел. Мы оба привыкли к американскому стилю поведения Брета в офисе.

– Как я уже сказал, Бернард, ничего нового сейчас не будет, давайте повторим старое и отложим это дело в сторону, – начал Брет.

– Меня это устраивает, – согласился я.

Фрэнк достал из кармана трубку, покрутил ее в руках и шумно продул. Брет взглянул на него, и Фрэнк виновато улыбнулся.

– Очевидно, – и Брет посмотрел на меня, чтобы понаблюдать за моей реакцией, – до поездки в Восточный Берлин у тебя не было ни тени подозрения, что твоя жена работает на КГБ.

– Совершенно верно, – ответил я и взглянул на Фрэнка. Тот положил на колени желтый клеенчатый кисет и стал набивать трубку, не поднимая на нас головы.

– А если взять много-много лет назад? – спросил Брет.

– А много-много лет назад – тем более, – ответил я. – Она была моей женой, и я любил ее.

– Значит, никаких подозрений? Абсолютно никаких?

– Ее проверял наш департамент, проверяла наша собственная служба внутренней безопасности, и никто ничего не обнаружил. Ее же регулярно просвечивали…

– Так, есть укол, – объявил Брет.

Фрэнк Харрингтон кивнул неизвестно кому, но не улыбнулся.

– Если ты делаешь для себя пометки, – обратился я к Брету, – то пометь, что я проморгал ничуть не больше, чем вся служба.

Брет покачал головой.

– Не говори глупостей, Бернард. Она была твоей женой. Ты привел ее ко мне и попросил найти ей работу. Она была тебе женой двенадцать лет, она мать твоих детей. И ты не смог разглядеть ее. Как же ты можешь сравнивать свою ошибку с нашей?

– Но в конечном итоге это я ее разглядел, – подчеркнул я. – Если бы я не расколол ее, она все еще работала бы здесь и передавала в Москву ваши секреты.

– Наши секреты, – поправил меня Брет. – Давай все-таки говорить «наши» секреты – если ты тоже не собираешься оставить нас.

– Брет, ты оскорбляешь меня, – возмутился я.

– Ладно, беру свои слова назад, – сказал он, – я не хочу усложнять тебе жизнь, Бернард, честное слово, не хочу. – Во время разговора он перекладывал свои листки с записями. – И ты не слышал никаких телефонных разговоров, никакой корреспонденции не видел, которая могла бы иметь отношение к деятельности твоей жены и ее побегу?

– Ты думаешь, что я не сказал бы? Почитай мою объяснительную по этому поводу, там все написано.

– Это я знаю, Бернард. Но она предназначена для нашей службы внутренней безопасности, а мне нужно для бумаги в кадры. – Каждый год непосредственный начальник направляет на своих подчиненных характеристику в отдел кадров. И тот факт, что на этот раз сам Брет взялся писать на меня характеристику, явился лишним доказательством его практического интереса к отделу Дики Крайера.

– Для бумаги в кадры?

– Не думаешь ли ты, что мы можем пройти мимо факта бегства твоей жены? Я обязан написать о твоих… – он опустил глаза в бумаги, – суждениях, политических пристрастиях, способностях к анализу и прогнозу. В каждом годовом документе так или иначе затрагиваются и жены сотрудников, Бернард. Тут нет для тебя ничего нового, во всех британских государственных службах существует примерно одна и та же система.

Фрэнк к этому моменту кончил набивать трубку. Он привалился к спинке дивана и изрек:

– Служба блюдет свои интересы, Бернард, неужели тебе нужно объяснять это?

Он пока еще не зажег трубку, а только держал ее в зубах.

– Фрэнк, мне кажется, я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, – сказал я.

Фрэнк Харрингтон уже давно служил в ведомстве, так что это давало ему определенные привилегии. Вот и сейчас он вступил в разговор, не обращая внимания на Брета Ранселера, хотя Брет был старше его по должности.

– Я хотел бы объяснить тебе, что мы с Бретом стараемся, чтобы вся эта история закончилась для тебя по-хорошему, Бернард.

– Спасибо, Фрэнк, – без излишней теплоты поблагодарил я его.

– Но для этого вся эта история должна хорошо выглядеть и на бумаге, – объяснил Брет и встал, держа руки в карманах и позвякивая мелочью.

– А как это сейчас выглядит на бумаге? – захотел уточнить я. – До того как вы с Фрэнком начали прилагать все силы, чтобы вся эта история закончилась для меня по-хорошему? – пояснил я свою мысль.

Со страдальческим выражением лица Брет взглянул на Фрэнка. Это был один из любимых приемов Брета. Он и на меня посмотрит так же, если я буду и дальше спорить с начальством. Брет остановился у окна и, не поворачивая головы и глядя в парк, стал говорить:

– У нашего ведомства много врагов, Бернард. Это не только парламентские социалисты. В Вестминстере полно охочих до дешевой популярности, они с удовольствием ухватятся за что-нибудь этакое. Дадут интервью, выступят в вечерних новостях, состряпают несколько клипов. И на Уайтхолле немало таких, которым всегда приятно, когда нас начинают разглядывать под микроскопом.

– А что мы, собственно, хотим спрятать, Брет? – осведомился я.

Брет резко обернулся, лицо его было рассерженным.

– Ради Христа, Фрэнк, поговори с ним. – Брет прошел по кабинету, снял со спинки стула свой пиджак и повесил на руку. – Я на минутку выйду. Попробуй ты, может быть, у тебя получится втолковать что-нибудь этому человеку.

Фрэнк ничего не ответил. Он некоторое время продолжал после этого держать во рту незажженную трубку, потом вытащил ее и стал внимательно рассматривать табак в ней. Это продолжалось, пока Брет Ранселер находился в кабинете. И еще после его ухода он некоторое время помолчал, а потом заговорил:

– Мы уже давно знаем друг друга.

– Верно, – ответил я.

– Берлин сорок пятого. Ты только начинал ходить. Вы тогда жили на верхнем этаже в доме фрау Хенних. Твой отец был одним из первых офицеров, которые привезли свои семьи в оккупированную Германию. Меня это тронуло, Бернард. Столь многие из наших предпочитали жить вдали от семей. Они вели шикарную жизнь завоевателей. Большие квартиры, прислуга, выпивка, женщины – все было доступно за несколько сигарет или пакет с едой. Но твой отец оказался исключением, Бернард. Он хотел, чтобы ты и твоя мать были рядом с ним, он небо и ад перевернул, чтобы ему дали привезти тебя в Германию. Я очень полюбил твоего отца за это. И за это, и за многое другое.

– Фрэнк, что ты собираешься мне сказать?

– Этот случай с твоей женой был таким ударом. И для тебя, и для меня. Служба оказалась застигнутой врасплох, Бернард, и до сих пор никак не может отойти от потрясения.

– И при этом винит меня – ты это хочешь сказать?

– Никто тебя не винит. Как ты только что сказал Брету, это ты навел нас, так что тебя никто не обвиняет.

– Но. Когда же будет «но»?

Фрэнк повертел в руках трубку.

– Давай поговорим об этом малом – Штиннесе, – продолжал он. – Это Штиннес арестовал тебя в Восточном Берлине в то самое время, когда сбежала твоя жена?

– Да, – подтвердил я.

– И он же допрашивал тебя, да?

– Мы же об этом подробно говорили с тобой, Фрэнк, – напомнил я ему. – Это было мало похоже на допрос. Просто у него был приказ из Москвы потянуть время, пока не прибудет Фиона.

– Да, я помню, – сказал Фрэнк. – Я хочу подчеркнуть, что Штиннес является одним из руководителей берлинской точки КГБ.

– Это несомненно, – согласился я.

– Твоя жена работает теперь в этом же подразделении КГБ, так?

– В настоящее время считается, что она исполняет обязанности начальника этого подразделения.

– А Штиннес – наверняка один из ее первых помощников, как ты думаешь?

– Конечно.

– Значит, Штиннес – один из тех, кто осведомлен об истории ее бегства и ее нынешней работе. Может, он даже был связан с составлением ею отчета о проделанной работе.

– Фрэнк, что ты все ходишь кругами? Говори прямо, что ты хочешь сказать.