Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 344 страниц)

– Ты позволила разыграться своему воображению, потому что данный конкретный советский агент – женщина. Но большинство шпионов – мужчины.

– Большинство шпионов – гомосексуалисты, – заявила Глория.

Возражать ей было трудно. Очень многие высокопоставленные деятели в западном обществе являются гомосексуалистами, скрытыми или активными. А КГБ в своей работе имеет возможность выявлять их, поддерживая обширные регулярные контакты в нашем обществе. Наши люди на Востоке лишены права свободно перемещаться, и их личные контакты крайне редки.

– Гомосексуалисты – это наиболее социально подвижные элементы западного общества, – произнес я.

– Неразборчивые, ты хочешь сказать. Одна ночь – с членом кабинета министров, другая – с техником из лаборатории. Ты это имел в виду?

– Именно это.

– Надеюсь, ты не считаешь меня неразборчивой, – спросила Глория, переключившись, по распространенной женской привычке, с общего разговора на личности.

– А ты не?..

– Только без колкостей, дорогой. – Она положила ладонь мне на лицо и спросила: – О чем ты думаешь?

Я вспомнил разговор Штиннеса с этим мрачным типом – Павлом Москвиным – в доме Бидермана на берегу океана. «Торопишься применить силу, когда нужно применить искусство соблазнить», – сказал тогда он. Я сам часто прибегал к подобному образу. Я объяснял Дики, что мы фактически не вербуем Штиннеса, а хотим перевести его в свои штаты. Вербовка – это только соблазнение, говорил я ему, а переход на нашу сторону – это вроде развода. Вербуя иностранца, рисуешь ему романтическое будущее. Но такого, как Штиннес, романтикой не купишь. Такой может клюнуть на обещание дома, автомобиля и приличного денежного содержания.

– Ни о чем, – ответил я.

– Ты вдруг иногда оказываешься далеко-далеко, – заметила Глория. – Как будто меня здесь и нет, будто я тебе больше не нужна.

– Прости. – Я обнял ее и притянул к себе. Кожа у нее была холодной, и она прижалась ко мне, желая согреться, а я натянул одеяло до самых глаз. Глория поцеловала меня.

– Ты здесь, и ты мне нужна, – прошептал я.

– Я люблю тебя, Бернард. Знаю, ты считаешь меня незрелой для этого, но я ужасно люблю тебя.

– Ты очень даже зрелая, – ответил я Глории, гладя ее.

– О да, – мечтательно промолвила она и тут же, словно торопясь поймать промелькнувшую мысль, спросила: – Ты не будешь прятать меня от своих детей?

– Нет, не буду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Я умею обходиться с детьми.

– Ты и со взрослыми неплохо обходишься.

– О да, – согласилась она.

Глория лежала, крепко прижавшись ко мне, а я старался не заснуть как можно дольше, потому что боялся, что меня снова во сне посетит кошмар, которые мне снятся после смерти Маккензи, и я закричу и вскочу весь в поту, как это уже было со мной два-три раза до этого. Но внезапно я отключился. И ничто мне не снилось в эту ночь. Глория очень благотворно на меня воздействовала.

Глава 24

Выйдя из самолета в Мехико, я словно оказался в перегретой сауне. С днем приезда мне крупно не повезло: в этот день температура и влажность достигали рекордной отметки. Город словно находился под артобстрелом: на улицах было полно дыма, то и дело доносились дальние громовые раскаты. Черные тучи, окутавшие горы, все никак не приносили ливня, которого от них ожидали. Такая погода действует на нервы даже привыкшим к здешнему климату местным жителям, и полицейская статистика свидетельствует о значительном повышении преступности в это время года, чему нет иных причин, кроме погодных.

– Мне надо поговорить со Штиннесом, – сказал я Вернеру, – надо встретиться с ним лицом к лицу.

Мы беседовали с Вернером в той самой квартире, принадлежавшей дяде Зены. Список побитой посуды, висящий возле телефона, значительно удлинился. Возможно, это было еще одним свидетельством отрицательного воздействия плохой погоды на нервную систему. От кондиционера не хотелось отходить, но воздух он гнал теплый и так шумел, что за шумом его мотора я не слышал слов Вернера. Приходилось прикладывать ладони к ушам.

– Он готов поехать в пятницу, – вторично, уже повысив голос, произнес Вернер. – Как и просил Лондон. В пятницу – ни раньше, ни позже.

Даже Вернер, которому, казалось, нравилась жара, в конце концов не выдержал высокой влажности. Он снял рубашку и то и дело прикладывался к бутылке с лимонадом. Я ему сказал, что это не поможет, но он не воспользовался моим советом. Временами Вернер становился очень упрямым.

– Лондон не утвердит выплату такой большой суммы денег, если кто-нибудь на месте не пересчитает эту сумму в присутствии получателя и не засвидетельствует передачу. И я как раз тот самый «кто-нибудь на месте», – сказал я.

Вошла Зена и принесла лимонад со льдом. И сообщила:

– Их посольство ограничило всем сотрудникам передвижение по городу, так что им теперь не так просто сновать туда-сюда.

– Мне в это что-то не верится, – заявил я. – Штиннес – сотрудник КГБ. Ему нет необходимости обращать внимание на посольские установки. Он и от посла может отмахнуться.

Зена интерпретировала мой ответ как признак нервозности.

– Все будет нормально, – проговорила она покровительственным тоном, как это часто делала в отношении Вернера.

– Не будет, – возразил я. – Лондон не утвердит выплату… Сам тип оплаты.

– Тогда скажи Лондону, чтобы он утвердил, – предложила Зена.

– У меня не настолько прекрасные отношения с Центром, чтобы он вот так взял и беспрекословно выполнил мой приказ, – попытался я спокойно объяснить Зене. – Мне придется ответить на несколько вопросов.

– Какие, например? – заинтересовался Вернер.

– Например, спросят, почему Штиннес так настойчиво требует деньги вперед.

– А почему бы и нет? – спросила Зена, которая удивилась бы, если бы кто-то захотел получить деньги иначе.

– К чему такая спешка? – убеждал я. – Почему Штиннес не может подождать, пока попадет в Британию? Что будет делать Штиннес в центре Мехико с полным чемоданом фунтов стерлингов?

– Он просил в американских долларах, – сообщила мне Зена, – стодолларовыми купюрами.

Зена раздражала меня своими манерами, и я метнул в ее сторону выразительный взгляд.

– Какая разница? Хоть в золотых соверенах, хоть в злотых, хоть акульими зубами или раковинками. Разве можно чемодан с деньгами тащить по такому городу, как Мехико? Что плохого в банковском переводе или аккредитиве? Или даже в облигации на предъявителя?

– Интересно, приходила ли Эриху мысль о соверенах? – задумчиво произнесла Зена. – Вы знаете, я полагаю, он предпочел бы соверены или даже крюгерранды, чем американские бумажки. Если бы в золоте, то сколько это весило бы?

Я пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Что бы он ни выбрал в качестве платежа, все это будет при нем, когда он сядет в автомобиль, правильно? Так что если у нас есть злые намерения, мы можем забрать деньги обратно. Не знаю, о чем он думает.

– Не думаю, что это будет при нем, – произнесла Зена как бы между прочим, будто говорила о том, будет или не будет сегодня дождь. – Эрих умница. Он положит их туда, куда ни одна другая живая душа не заглянет.

– Да-а?

– По крайней мере, я бы так сделала.

– Забежала бы в банк и отдала их кассиру, – с долей издевки сказал я.

Зена приняла вызов.

– Или тому, кому доверяешь.

Я рассмеялся.

– Деньги он передаст людям, которым верит, а тело – тем, которым не верит? Неумная линия поведения, я бы сказал.

Я внимательно посмотрел на Зену, силясь понять, откуда у нее такая уверенность в том, что и как думает Штиннес. Несомненно, она имеет значительное влияние на него. Теперь я начал понимать, что Зена задумала отдать нам Штиннеса, а его деньги прикарманить. Бедный Эрих Штиннес!

– Это ты так думаешь, – заносчиво выпалила Зена. – Конечно, от него убежала жена, и теперь он никому не верит. Но в этом мире есть люди, которым можно доверять.

– Да, – согласился я. – Есть люди, которым можно доверять, но в выборе таковых можно сильно промахнуться.

Она улыбнулась, словно жалея меня, и заметила с нескрываемым сарказмом:

– Жизнь – трудная штука, не правда ли? Приходится рисковать тем, что имеешь, ради того, что хочешь иметь. – Она собрала кофейные чашки со стола на поднос, наделав при этом шума куда больше необходимого. – Мне нужно уйти, Вернер, – произнесла она так, словно, добавляя его имя, она отрезала меня от данной информации.

– Да, дорогая, – ответил Вернер.

– До свидания, миссис Фолькман, – попрощался я с ней. – Мне было весьма приятно пообщаться с вами.

Зена окинула меня взглядом. Она знала, что я приехал в их дом вместе с Вернером, поскольку знал, что у нее сегодня встреча.

– Я хотел бы, чтобы у вас с Зеной наладились отношения, – обратился ко мне Вернер, когда Зена ушла.

– Ты хочешь сказать, чтобы я был повежливее с ней?

– Она не из тех, с кем легко ладить, – сказал Вернер. – Но ты с ней вечно говоришь не то.

– Ты мне пушку достал, Вернер?

– Сделал все что мог.

Я последовал за ним в направлении шкафа, где разместилась выставка фарфора. Вернер отпер один из ящиков, пошарил под завернутыми в ткань столовыми приборами, извлек на свет специальный полицейский кольт тридцать восьмого калибра и передал его мне. Я достал револьвер из красивой кобуры и осмотрел его. Никель с него почти стерся, вероятно, ему было с четверть века, не меньше. В более позднее время такие снабжали приспособлением, которое снижало вероятность самопроизвольного выстрела и появления дырки в собственной ноге.

– Я прекрасно помнил, ты просил пистолет с глушителем, но это все, что я мог достать за такой сжатый срок, – извиняющимся тоном произнес Вернер.

– Все отлично. – Я постарался сказать Вернеру нечто более приятное, чем просто, что этот револьвер – ценное старье. – Револьверы с таким стальным корпусом не так уводит при отдаче, хотя он и короткоствольный. Мне он нужен просто помахать им – на случай если Штиннесу вдруг что-то взбредет в голову.

– К нему только одна коробочка, но патроны не очень старые, – информировал меня Вернер.

– Штиннес, Штиннес. Неспокойно у меня на душе, Вернер. – Я сунул револьвер за пояс и разве только не упал на пол под его тяжестью. Надо уравновесить себя и положить патроны в другой карман. – У меня всегда такое впечатление, будто Зена не хочет, чтобы я видел Штиннеса.

– Она словно охраняет его, появилось это в ней. Она считает, что лондонский Центр так и норовит надуть всех подряд. И, честно говоря, Бернард, ты не особенно стараешься рассеять ее подозрения.

– А ты как? – спросил я. – Ты разделяешь ее подозрения?

– Если бы вот ты пообещал Штиннесу деньги, я был бы уверен, что он их получит. Но по этой части они держат тебя в стороне, верно?

– Они скоро пришлют мне деньги. Должны успеть к пятнице, иначе мне не удастся посадить его в самолет.

Вернер взялся двумя пальцами за кончик носа и потом сказал:

– Знаешь ли, я не вполне уверен, что Лондон пришлет тебе деньги.

– Что ты хочешь этим сказать, Вернер?

– Дело в том, что в город прилетел твой друг Генри Типтри. Ты уверен, что он тут не затем, чтобы обеспечить передачу денег? Они собираются сделать это без тебя, Бернард.

– Типтри? Как ты узнал?

– Узнал, – просто ответил Вернер. – Может, оно и к лучшему. Пусть они играют в свои тайные игры, раз Лондону так нужно. А ты прав, Берни, насчет опасности таскаться по городу с чемоданом денег. Тут полно таких, которые за полсотни сентаво пырнут ножом. Полным-полно.

– Но все равно я не понимаю, почему Зене так не хочется, чтобы я встретился со Штиннесом. Это же глупо так работать: я говорю с тобой и Зеной, а потом вы приходите и говорите мне, что вам сказал Штиннес. Поначалу еще куда ни шло, но теперь уже так нельзя.

– Какая разница? Ты говоришь с ним, я или Зена? Скажи, какая разница?

– Вдруг Штиннес в последний момент пойдет на попятную или выкинет какой-нибудь номер? Все может быть. Вдруг дело пойдет наперекосяк – тогда я хотел бы считать, что в этом моя вина, а не кого-либо из вас.

– Все будет хорошо, – успокоительно произнес Вернер. – Только Эрих очень нервничает. У него есть тут враги на работе, и он опасается.

Теперь оба Фолькмана звали его Эрихом. Мне это не нравилось, уж очень лично. Лучше в таких операциях держаться линии «врач – пациент», так лучше, особенно на случай, если не все идет гладко.

– Вот почему он так колебался…

– Это важный шаг, Берни.

– Да, конечно.

Я подошел к кондиционеру и подставил руку под струю воздуха, но он по-прежнему не особенно охлаждал.

– Шума от него много, а толку мало, – пояснил Вернер. – Мексиканцы называют кондиционеры «политиками».

– Ну так вот, если я сообщу в Лондон о провале, они немедленно спросят меня, почему я не настоял на личной встрече со Штиннесом.

– Эрих понимает цену ставки, – продолжал успокаивать меня Вернер. – Это же опытный работник. Все будет так, как нам нужно. Мы же будем действовать наверняка, верно?

– Надо, чтобы наверняка. Не хватало еще, чтобы он потом пришел в свое посольство и сказал им, что он передумал.

– А разве он не может передумать? Мы же знаем, что так случалось, – напомнил мне Вернер. – Думаю, поэтому Лондон и хочет, чтобы мы погрузили его в самолет и отправили отсюда.

– Это в Лондоне продумали, – информировал я Вернера. – Как только мы даем телеграмму, что Штиннес у нас, они организуют утечку информации в одно из информационных агентств, и в прессе появляется сообщение, что к нам перешел высокопоставленный сотрудник КГБ и предоставил нам сведения о деятельности КГБ за последние несколько лет. И какой-то избранный ими журналист опубликует даже секретные данные, полученные от Штиннеса.

Вернер от жары оттянул майку, чтобы подышала грудь.

– Но Эрих Штиннес ничего пока не передавал Лондону, да?

– Ты о чем это?

– О том, что Центр хочет поскорее вывалять его в грязи, чтобы он и не помышлял уже о возвращении.

– Фантастика, Вернер! – воскликнул я с деланным восхищением. – Ты на лету ловишь мысли. Но только лови их так, чтобы Штиннес ничего не учуял.

– Где бы ты хотел встретиться с Эрихом? – спросил Вернер.

– Знаю, что мне надо во что бы то ни стало увидеться с ним лицом к лицу. И задолго до пятницы. Хорошо бы сегодня, если возможно. Если ему хочется исповедоваться Зене или кому-то еще по этому вопросу, это его дело, я не могу решать за него. А о встрече в пятницу должен знать только он, Вернер.

– Ты хочешь отстранить Зену от этого? И меня тоже?

– Ты свое сделал, и Зена тоже. Будем заканчивать. Я хочу смотаться из этого города. От дождя, жары, от этой вони. Мне не пришла бы в голову мысль ехать сюда отдыхать.

– Дядя и тетя Зены возвращаются из поездки в конце недели, так что мы тоже уезжаем. Но я ни о чем не сожалею. После этой ужасной влажности я теперь никогда не буду жаловаться на берлинский климат. Я три раза вызывал мастеров по кондиционерам, и три раза они говорили мне, что он работает прекрасно. Они говорили, что на улице слишком жарко и машина не справляется с такой жарой.

Я понимающе кивнул.

– О'кей, – сказал Вернер. – Я сведу тебя с Эрихом Штиннесом. Около шести он собирался позвонить. Я привезу его, куда ты захочешь.

– Мне надо поговорить с ним. В надежном месте. Например, возле мастерской Анхеля, ремонт кузовов, это поблизости от Девы Гваделупской, помнишь? Мастерская покрашена в очень яркие красный и желтый цвета.

– Во сколько?

– Значит, въезжаешь туда, дальше через мастерскую и во двор. Моя машина будет стоять там. Так, скажем… в семь часов.

– Я буду там.

– Только без Зены, – предупредил я.

Вернер выпил лимонада.

– Я ее такой еще никогда не видел, – грустно промолвил он. – Ей Эрих действительно нравится, она беспокоится за него.

– Держи ее подальше от этого дела, Вернер.

– Берни, ты же не думаешь, что Зена может увлечься Эрихом Штиннесом? Или?

– Ты знаешь ее лучше, чем я, – сказал я, избегая прямого ответа на вопрос. Потому что если бы я ответил, то сказал бы только одно: я знаю, что уже увлечена, и знаю предмет ее увлечения. Этих «предметов» Эрих Штиннес скоро получит двести пятьдесят тысяч.

– Я? Знаю? – спросил Вернер тоном сильно сомневающегося человека. – Нельзя рассмотреть человека, которого любишь. Разве только сквозь цветные очки. Иногда я жду от нее слишком многого. Я люблю ее. Я отдал бы ей все сокровища короны.

– Сокровищам она обрадовалась бы, Вернер.

Он натужно улыбнулся.

– Я ее очень люблю, слишком – я сам знаю это. Ты мой друг, тебе все это легче разглядеть.

– Бессмысленно спрашивать меня о Зене, – сказал я ему. – Бессмысленно спрашивать мое мнение о любой женщине. Какие мысли у Зены в отношении Эриха Штиннеса – этого не дано понять никому из нас. Я считал, что она ненавидит русских.

– Она очень много о нем говорит. Она хранит одну из его фотографий, которые он прислал для паспорта. И хранит ее в собственном паспорте. Я видел, как она доставала ее оттуда, когда мы проходили контроль в аэропорту.

– Это не так важно.

– Если она убежит со Штиннесом, я умру, – сказал Вернер.

– Никуда она не собирается бежать с ним. И даже если случится невероятное и она сбежит, то ты не умрешь, Вернер. Ты будешь чувствовать себя разнесчастным, но не умрешь.

Я хотел было схватить его и потрясти, чтобы вывести из этого упадочнического настроения, но по прежнему опыту знал, что это бесполезно.

– Когда мы в этот раз улетали из Берлина, она все свои драгоценности перенесла к сестре.

Вот дерьмо, подумал я, редкостное. Однако улыбнулся и спросил:

– И много драгоценностей?

– Хватает. Несколько перстней с бриллиантами, три нитки жемчуга, платиновый браслет с большими бриллиантами. Потом еще массивное золотое ожерелье, которое обошлось мне почти в десять тысяч марок. Потом, у нее есть вещи, оставшиеся от матери. Подвески, часы с бриллиантами и жемчугом. Она любит драгоценности. Да ты видел, наверно, многое на ней.

– Может, и видел, не обращал внимания.

– И все это она перетащила к сестре.

– Мало ли, боялась ограбления.

– Да, когда мы уезжаем, она всегда уносит это из квартиры.

– Ну вот видишь. Ей так спокойнее, она будет знать, что не пропадет. Не в Мексику же их тащить. В одной таможне хлопот не оберешься. А обратно ввезти – еще труднее.

– Но обычно она просит меня положить это в банковский сейф, а на этот раз отвезла к сестре.

– Ты всегда можешь спросить ее об этом, – сказал я, размышляя, как бы переменить тему.

– Я уже спрашивал. Она ответила, что сестре захочется поносить их, пока мы будем в отъезде.

– Ну видишь? Вот тебе и объяснение.

– Ее сестра никогда никуда не ходит, где бы она могла носить эти вещи.

– Так почему же, по-твоему, она отнесла это сестре?

– Если Зена собирается бежать с Эрихом Штиннесом, то это очень удобно. Эти драгоценности она любит больше всего на свете.

– Так вот, Вернер, Зене лучше в точности не знать, что будет происходить в пятницу.

– То есть чтобы я отказался сообщить ей, ты это хочешь сказать?

По виду Вернера я понял, что он уже предвидит борьбу, которую ему предстоит выдержать.

– Лучше, чтобы никто из вас не знал, – ответил я.

– Мой отказ сообщить не понравится ей, – промолвил Вернер. – Она прошла через это с самого начала и хотела бы принять участие в последнем акте.

– Мы придумаем, что ей сказать. Кстати, как ты узнал, что Генри Типтри приехал сюда?

– Он позвонил мне. Вначале рассыпался в похвалах насчет моей репутации, потом предложил встретиться. Говорил, что хочет воспользоваться моими знаниями. Но потом позвонил и отменил встречу, сказал, что позвонит позже.

– А почему отменил?

– Разве это важно?

– Любопытно.

– Не могу сказать, не знаю. Разговаривала с ним Зена. Он, насколько я знаю, не объяснил причины аннулирования встречи. Зена сказала, что он просто позвонил и отменил встречу. – Я кивнул. – Про револьвер Зене не говори. Она не любит этого.

Значит, Зена разговаривала с Типтри. Или он с ней разговаривал. Ни то, ни другое мне не понравилось. Не понравилось мне и то, что Вернера они держат в стороне. Сложилось прескверное сочетание: жесткая, целеустремленная Зена и Типтри, амбициозный дипломат, пробующий руку в шпионском ремесле. Два любителя. Любители не сводят глаз с цели, а надо оглядываться по сторонам.

Глава 25

Вот tachería, которую сразу видно по нескончаемому дыму от открытого огня и очереди за свежими такое. Через дорогу стоят автобусы всех форм, размеров и цветов: они привозят паломников к раке Сеньоры Гваделупской. Огромные монстры с кондиционерами возят обитателей крупных международных отелей, а в старых громыхающих развалинах приезжают паломники из-за гор. Но покупатели такое – это не только паломники, но и местные.

Следующая дверь за прокопченной тачерией – это и есть место, где мне предстоит встретиться со Штиннесом. Это просторное строение типа гаража с обшарпанным фасадом. Сверху ярко-красная вывеска с неряшливо выведенными буквами – «Анхель, автомобильные кузова». Под крышей стоит множество грузовых и легковых автомобилей в разных стадиях ремонта или реставрации. И всегда там яркие вспышки и шипение сварочных аппаратов. Работы там всегда хватает.

Я приехал заранее, провел машину через помещение и поставил ее на заднем дворе. Анхель Моралес, низенький человек с темной кожей, ухоженными усиками и вечно печальными глазами, вышел посмотреть, кто это приехал.

– Я тут встречаюсь кое с кем, Анхель, – сказал я. – Деловая встреча. – И передал ему пакет с деньгами.

Анхель с грустным видом кивнул. Это был друг моего друга, но я поставил отношения на деловую основу с первой встречи. Это лучше, чем пользоваться конспиративной квартирой, которую мне могли бы предоставить люди СИС из посольства. Анхель принял пакет и, не заглядывая в него, сунул его в карман промасленного комбинезона.

– Я не хочу никаких проблем, – ответил Анхель.

Это, по-видимому, были единственные английские слова, которые знал Анхель, потому что во время двух моих предыдущих встреч он говорил то же самое.

– Проблем никаких не будет, Анхель, – ответил я, отпустив ему улыбку, какую видишь на лицах беззаботных и легкомысленных людей.

Он кивнул и вернулся к своему занятию – стал снова кричать на парня-индейца, прилаживавшего металлическую заплату на крепко побитый грузовик.

Бернард и Штиннес приехали точно вовремя в машине Штиннеса, которую вел хозяин. Он остановил машину во дворе и вышел, но двигателя не выключал. Вернер пересел на место водителя и, подождав, пока Штиннес не отойдет, приветственно махнул рукой и включил задний ход. По небрежности он уперся задним бампером в стену. Смущенный, он рванул вперед, резко крутанул руль и укатил. Мы заранее условились, что Вернер вернется сюда через полчаса. Интересно, не обиделся ли Вернер, что я исключил его из участия в этой встрече? Но вскоре я забыл об этом думать. Вернер вполне профессионал, чтобы не позволять себе реагировать на такие вещи.

Штиннес был одет в зеленый тропический костюм, который от многочисленных стирок стал очень светлым. Воротничок белой рубашки был застегнут, но галстука он не надел. В таком виде он производил впечатление рассеянного человека, одевавшегося в спешке, но я знал, что Штиннес вовсе не рассеянный, а то, как он выбивал условия своего перехода к нам, свидетельствовало о нем как о человеке, не терпящем спешки.

Садясь в мою машину, он показался мне несколько торжественным.

– Надеюсь, все нормально, – сказал он после обмена приветствиями.

– В какую игру ты играешь, Эрих? – спросил я. – Я очень хотел бы знать.

– Про какие такие игры ты говоришь?

– Их много. Я про московскую игру. Ты нас водишь за нос, а потом и спасибо не скажешь.

– Я знаю только игру Бернарда Сэмсона. Я делаю так, как ты предлагал. Я получаю деньги, потом несколько месяцев даю показания, а там удаляюсь на обеспеченный покой.

– А насчет игры, которую ведет сам Эрих Штиннес? Заграбастывает деньги и дает ходу, исчезает с горизонта?

– Ты ж наверняка предусмотрел что-нибудь против этого, это ж твоя работа.

– А о чем ты договаривался с Лондоном за моей спиной, Эрих?

– Ах вот что тебя волнует. Так уж твоя контора работает, тут ко мне не может быть никаких претензий. Я свое слово держу.

– Но мы пока что не слишком далеко продвинулись, – подчеркнул я.

– Про лондонскую игру – вот чего ты не упомянул, – заметил мне Штиннес.

Действительно не упомянул. Штиннес хотел раздразнить меня, чтобы я в раздражении сказал что-нибудь лишнее. Я и сам на его месте поступил бы так же.

– Лондон – это он делает ошибки, а виноват ты, – сказал Штиннес. – Может, Лондон делает это специально, мистер Сэмсон?

– Не знаю.

Мне наскучил этот дурацкий разговор. Но Штиннес настаивал:

– Допустим, ты исчезаешь, и у Лондона появляется удобный козел отпущения, на которого можно свалить все грехи, а?

– Нет, им на многое придется давать объяснения, – заявил я с максимальной самоуверенностью, на которую только был способен.

– А если при этом исчезнут и деньги?

– О чем ты говоришь мне, Эрих? – Я задавал этот вопрос предельно невозмутимо, будто находил предположение Штиннеса забавным. – Что Лондон убьет меня, организует пропажу денег, а потом изобразит из меня агента КГБ, работавшего на него много лет?

Он улыбнулся, но ничего не сказал.

– И какое место ты отводишь себе в этом сценарии? Я убит, деньги пропали. А где Эрих Штиннес?

– Я буду придерживаться нашего соглашения, я уже сказал тебе. У тебя, может, есть основания сомневаться?

Я проследил за взглядом Штиннеса. Позади нас парень в выцветших джинсах и красной спортивной майке писал баллончиком на когда-то белой штукатурке высокой стены: La revolución no tiene fronteras – революция не знает границ. Этим лозунгом исписали бы всю Центральную Америку, если бы было вдоволь краски.

– Мы все еще пока на разных сторонах, Эрих. В пятницу мы встретимся при других обстоятельствах, а пока что я отношусь к тебе с большим подозрением.

Он повернул голову и посмотрел мне в глаза.

– Конечно. Возможно, ты ждешь от меня жеста доброй воли. Это так?

– Это подняло бы мой дух.

– Не думаю, что вот этот жест поднимет. – Он залез в карман и достал русский паспорт. И передал его мне. Оформлен он был два года назад, выглядел потертым, даже уголки некоторых страниц завернулись. В общем, паспорт как паспорт. С той только разницей, что в нем была моя фотография. Я похолодел. – Возьми себе, – пояснил он, – как сувенир. Только не пользуйся им. Пограничники сразу задержат – по номеру и серии. И еще там есть метки, которые видны под флюоресцентной лампой. Это сразу звонок в Москву. – И Штиннес улыбнулся, приглашая и меня порадоваться случаю.

– А что, был план выкрасть меня?

– Был когда-то такой идиотский план, но от него отказались – по моему настоянию.

– А никто тебя не подозревает, что ты собираешься перейти к нам?

– Есть один ненормальный, но он уже несколько раз кричал зря «волки!».

– Ты поберегись все-таки, Эрих.

– Поберегись… А здесь мы в безопасности? В этом заведении Анхеля? Можем ли мы быть уверены, что за нами не наблюдают?

– Вернер знает свое дело. А мастерская Анхеля – самое безопасное место в этом опасном городе, – заверил его я.

– Ты не заметил, чем занимаются вон те рабочие? – спросил Штиннес. – Они сбивают номер с двигателя грузовика. Это ж уголовщина. Так что полиция, очень может быть, держит эту мастерскую под наблюдением. Ты с ума сошел, что завел меня в такое место.

– Ты еще плохо знаешь Запад, Эрих. Этот малый, Анхель, все время занимается обработкой легковых и грузовых автомашин, угнанных в Техасе и Калифорнии. В первый раз, когда я вошел к нему в кабинет, увидел целый ящик американских номерных знаков. Их сняли с краденых автомашин перед перекраской.

– Ну и?

– Как ты думаешь, может человек из года в год заниматься этим делом и не привлечь внимания полиции?

– А что ж он не в тюрьме?

– Дает взятки полиции, Эрих. Полиция сюда регулярно заявляется – чтобы получить свое. Так что это самое безопасное место во всем городе. Ни один коп не посмеет прийти сюда и нарушить нашу мирную беседу. Они все у него в кармане.

– Да, действительно, мне еще многое предстоит узнать о Западе, – зло произнес Штиннес. Надо же, он еще притворяется, будто взяточничество и коррупция не свирепствуют в восточном блоке. Он снял очки и прищурился. – С сыном получилась трудная сцена прощания, – произнес Штиннес, словно размышляя вслух. – Он спросил меня, не думал ли я когда-нибудь о переходе на Запад… Раньше он никогда такого не спрашивал, никогда. Странно. Вроде телепатии. Пришлось сказать, что никогда.

Впервые мне стало жаль его, но виду я не показывал.

– Встретимся с тобой на площади Гарибальди, – начал я инструктаж. – Возьми такси и сделай вид, что хочешь послушать музыкантов. Но сиди в такси, не выходи. Подъезжай к девяти утра. Время встречи может измениться, если самолет опоздает с прилетом из Лондона. Позвони по номеру, который я тебе дал, между шестью и семью часами, чтобы получить подтверждение. Кто бы ни подошел, тебе скажут время, но не место. Площадь Гарибальди остается. Никакого багажа. Надень что-нибудь такое, что не привлечет внимания в Англии.

– Хорошо, буду.

– И не говори миссис Фолькман.

– О месте нашей встречи?

– Ничего не говори.

– Но она же вроде вместе с вашими… Я думал, что она будет в том же самолете.

– Не говори ей ничего.

– А ты точно отвечаешь за эту операцию?

– Как профессионал профессионалу, Эрих, я тебе признаюсь, что такая работа делает человека нервным. У тебя оружия не будет, ты понял? А у меня будет. И если вдруг я увижу где-то хотя бы тень громил из КГБ или что-то еще в этом роде, то сделаю тебе такую дырку, что сквозь тебя будет проходить свет. Не обижайся, Эрих, но я счел за лучшее предупредить тебя.

– Как профессионал профессионалу, – с более чем нескрываемым сарказмом произнес Штиннес, – скажу, что ценю твою откровенность.

При этом он смотрел не на меня, а на улицу через открытые двери мастерской, у которых остановился джип. В нем сидело трое человек из военной полиции, одетых в форму по типу американской армии и белые каски. Один из полицейских выпрыгнул из машины, решительно направился к нам на задний двор и, остановившись, в течение продолжительного времени рассматривал нашу машину. Штиннес прекратил разговор, пока тот не повернулся и не ушел в мастерскую. Мы видели, как он скрылся в клетушке, служившей Анхелю кабинетом. С внешней стороны клетушка была облеплена девочками, календарями и плакатами туристических агентств. Один гласил: «Отели «Шератон» позволяют вам жить в ритмах Латинской Америки».

Несколько минут спустя военный полицейский вышел из конуры Анхеля, застегивая верхний карман. Он довольно улыбнулся водителю, и джип уехал.

– Это по всему городу так. Копы потрошат даже таксистов, перевозящих туристов в аэропорт, – пояснил я. – Весь город откупается от них.

Штиннес посмотрел по часам, сколько осталось до возвращения Вернера. Потом спросил: