Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 260 (всего у книги 344 страниц)

– Я думаю, в обеих странах.

– Объясни.

Я предполагал, что он прощупывает меня, чтобы проверить ответы и усыпить мои подозрения, а затем незаметно перейти к вопросу, действительно важному для него. Я рассказал про Брендана Флинна и Майкла Эрли и даже про маленького Марти Дойла. Я описал ту роль, которую играл Шафик в этом предприятии, и как иль-Хайауин перехватил руководство операцией. Я признавался, что намеренно нарушил инструкции иль-Хайауина, переименовав «Корсар» и отправив его морем в Америку.

– Почему ты нарушил инструкции?

– Потому что хотел быстрее вернуться в Америку и доложить своему начальству о продаже ракет.

– Своему начальству? – Мой следователь слегка удивился. – Объясни.

Я произнес нарочито тусклым голосом:

– Своему начальнику ван Страйкеру и его людям.

– Кто такой ван Страйкер?

– ЦРУ, Отдел борьбы с терроризмом. – Я постарался сказать это с некоторым отчаянием, как будто сознавал, что раскрываю секретные и явно опасные сведения.

Последовала значительная пауза, голос следователя, когда он вновь заговорил, явно потерял свою уверенность:

– Так ты работал на ЦРУ?

Я немного замешкался с ответом, как бы не решаясь говорить, а затем сказал:

– Да.

– С какого времени?

– С 1977 года.

Я отчетливо видел реакцию Сары Син Теннисон на мои слова. До сих пор она сохраняла высокомерное и бесстрастное выражение лица, но теперь по-настоящему забеспокоилась.

– Расскажи, каковы были цели ЦРУ. – Я почувствовал, что мой следователь сбился с ходу. Он заторопился, стараясь разгадать, куда могут завести мои сенсационные признания.

– Я должен был внедриться в террористические группы ближневосточных стран. – Я говорил монотонным голосом, старательно выговаривая заранее подготовленные слова. – Мне были даны инструкции использовать свое членство в ИРА и завоевать доверие для внедрения в эти группы.

– ЦРУ приказало тебе вступить в ИРА?

– Да.

– Как тебе это удалось?

– Я и раньше участвовал в сборе средств на дело освобождения Ирландии и отправке оружия из Бостона, так что ИРА было известно обо мне и мне доверяли.

– Как ЦРУ вышло на тебя?

– Я был арестован за контрабанду наркотиков во Флориду.

– И ЦРУ велело тебе шпионить за ИРА?

– Нет, я им нужен был не для этого.

Наступило молчание. Где-то поблизости послышался слабый взрыв, и я вздрогнул, но потом догадался, что этот звук донесся из соседнего подвала, где включили нагревательный котел, и это был хлопок от вспыхнувшего газа.

– А что же, в ЦРУ не интересовались ИРА?

– Разумеется, интересовались, но мне было приказано сосредоточиться на ближневосточных террористических группах, а мое положение в этих группах зависело от того, насколько мне доверяет ИРА, и поэтому мне приказали не подвергать риску это доверие и ничего не сообщать об ИРА. – Это была версия Ройзин, изложенная в «Хасбайа» и перепугавшая палестинцев. Теперь, четыре года спустя, я использовал этот подлинный вариант, чтобы выжить.

– Передавал ли ты информацию ван Страйкеру? – спросил следователь.

– Да.

– Когда?

– В течение всего последнего месяца меня опрашивали в Поконо-Маунтанс.

– Значит, ван Страйкер заберет судно из Бостона?

Я помедлил и услышал, как за спиной угрожающе шаркнула нога.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я сам намеревался забрать его.

– Значит, ты собирался присвоить все эти деньги? – В голосе спрашивающего прозвучала насмешка.

– Да.

– Ты говорил ван Страйкеру про судно?

– Нет. Я сказал ему, что деньги из Европы были переведены телексом.

– Сколько?

– Полтора миллиона, из которых полмиллиона было уплачено.

– Наверно, Эрли ищет судно?

– Конечно, ищет.

– Надень мешок.

Мешок был у меня в руках, и я послушно натянул его на голову.

Я слышал, как они поднимались по лестнице, как захлопнулась дверь подвала. Я стянул мешок с головы и почувствовал внезапное волнение. Я вывел их из состояния равновесия, я растревожил их! Я до такой степени растревожил их, что на этот раз они и пальцем меня не тронули. Правда помогла мне. Она изменила весь сценарий, создала для них иную реальность.

Я обследовал бумажный пакет, который они оставили на полу возле моей койки. В пакете я обнаружил чизбургер в пенопластовой упаковке и теплый кофе в картонном стаканчике. Я с жадностью поел. Свет не выключили, и я заметил, что подвал был разгружен от вещей недавно: на полу и на стенах остались незапыленные пятна, где, вероятно, раньше стояли ящики и какая-то мебель. Все это, по-видимому, было вынесено из подвала, чтобы очистить пространство для моего допроса.

Затем вдруг свет погас. В соседнем подвале отключили котел, и шум, производившийся им раньше, сменился рокотом морских волн. Я лег на койку и стал ждать. Я осмеливался думать, что победил. Я осмеливался думать, что, возможно, останусь в живых. Я осмеливался надеяться.

* * *

Я находился в подвале уже долго и утратил ощущение времени. Я пытался вести счет дням, делая заметки на стене возле своей койки, но еду мне приносили нерегулярно, и мой сон часто прерывался неожиданным требованием надеть мешок, встать, стоять смирно, отвечать на вопросы, и у меня не было возможности судить о том, как дни сменяли друг друга.

Сначала у меня была кровь в моче, но потом кровотечение прекратилось, и меня уже больше не избивали. Допросы продолжались, теперь меня главным образом расспрашивали о моих собеседованиях в ЦРУ и о том, что я говорил там про ИРА. Они спрашивали меня и о тех людях, о которых мы с Джиллспаем не говорили, и я ничего от них не скрывал, потому что во время допросов надо мной постоянно висела угроза избиения. Но кажется, мне удалось сыграть на глубоких противоречиях, которые раздирали организацию ИРА. ИРА, как и все террористические организации, левые партизанские движения, стремилась обеспечить себе респектабельную внешнюю поддержку. ИРА могла рассчитывать на симпатии ученых социалистической ориентации и либеральных священников, однако она стремилась к большему, рассчитывая на двойную опору. Америка должна была обеспечивать ей респектабельность, а Ближний Восток – снабжать смертоносными игрушками. Но сложность заключалась в том, что обе стороны люто ненавидели друг друга, и поэтому для ИРА было особенно важно всячески порочить каждую из них перед другой. Руководство ИРА никогда не распространялось американцам о своих связях с Ливией, напротив, старалось изобразить эти связи случайными, нежелательными и малозначительными. А ливийцам, своим главным поставщикам оружия, они заявляли, что средства, которые они собирают среди американских ирландцев, – это дары дураков, не понимающих марксистских императивов революции, но которых, однако, нужно вовлекать в ряды своих сторонников и использовать в интересах Ливии.

Люди, которые меня допрашивали, вначале предполагали, что я изменник делу ИРА, но теперь они поняли, что в действительности агент США для них куда опаснее и, убив меня, они рискуют навлечь на себя гнев Штатов. Если сообщение о моей смерти попадет в печать, это может вызвать значительное сокращение финансовых поступлений от американской общественности. Опасаясь такого поворота событий, они стали обращаться со мной вполне деликатно. Они перестали избивать меня, хорошо кормили, правда, никогда не давали металлических ножей и вилок и фаянсовых тарелок, которые можно было бы разбить и сделать из осколков оружие. Пил я воду из садового шланга, иногда приносили кофе в картонных стаканчиках. Мне дали подушку и одеяло потеплее, разрешили даже задавать вопросы, не избивая в ответ. Я спросил, что случилось с девушкой, которая была со мной.

– Да ничего. Она согласилась помочь нам – увела тебя из дома, пока мы готовили тебе достойный прием.

– Она что, заодно с вами? – Я не мог скрыть своего огорчения.

– Конечно, а почему бы и нет? Ведь была же ее сестра с нами. А теперь расскажи нам про Ройзин.

И я рассказал им свою злосчастную историю. И пока рассказывал, думал о том, какого дурака из меня сделала Кэтлин, и краснел, когда вспоминал о своих надеждах. Я-то думал, что Кэтлин могла заменить мне Ройзин, а она была лишь частью замысла Майкла Эрли, она помогла ему расправиться со мной. Господи, думал я, как же я промахнулся с этим мусорным адвокатом!

Между тем дни проходили за днями. Моя радость оттого, что удалось изменить характер допросов, сменилась полным отчаянием. Меня, правда, больше не подвергали пыткам, но я понял, что для ИРА самый легкий путь избавиться от возможных осложнений – это тайно убить меня, и я мог со дня на день ожидать пули в затылок. Не было никакой надежды открыть запертую дверь наверху. Дверь была из толстых досок, а я мог использовать только хлипкие ножки от койки, которые сломались бы при малейшем нажатии.

Итак, я просто ждал. Мой мозг онемел. Я пытался заниматься физическими упражнениями, но шансов остаться в живых было так мало, что я неизменно бросал эти попытки и уползал на свою койку под теплое одеяло. Я даже стал радоваться шумному вторжению моих похитителей, разговаривать с ними было лучше, чем смотреть в стенку каменного подвала или сидеть в полной темноте. Они разрешали мне во время допросов сидеть на койке, завернувшись в одеяло. Человек в маске, допрашивавший меня, однажды несколько часов подряд говорил со мной о Белфасте, о его улицах, об общих наших знакомых, и в этот момент я даже ощутил духовную связь с этим человеком, так как мы оба питали любовь к этому оклеветанному, замызганному, вечно поливаемому дождями городу.

А затем наступил день, вернее, какой-то длительный период, когда, проснувшись, я долго прислушивался к шуму моря, к шипению отопительного котла, но ко мне так никто и не пришел. В доме стояла какая-то странная тишина. Свет в подвале был выключен.

Я слез с койки и примостился на цементном полу. Было что-то не так. Я уже привык к звукам этого дома – скрипу открывающейся двери, шарканью ног, звяканью металла, отдаленному звуку спускаемой в туалете воды. Но теперь в доме царила мертвая тишина. Трепеща от волнения, я приблизился к лестнице и медленно поднялся наверх. Я был совершенно голый, и тело мое покрылось пупырышками от холода.

Наконец я добрался до верхней ступеньки и прислушался – ни звука! Я нащупал ручку двери, нажал – и, к моему изумлению, дверь легко отворилась.

В подвал хлынул поток мягкого света, слегка приглушенного шторами.

Я вышел из подвала и оказался в громадном, великолепно обставленном и устланном коврами холле. С потолка свисала бронзовая люстра, а слева от меня вела наверх лестница с балюстрадой. На одной стене висела написанная маслом картина с изображением баркентины, а на противоположной – портрет мужчины в мундире с высоким стоячим воротником. Стены были оклеены обоями в китайском стиле с изображением райских птичек среди пальмовых ветвей. Рядом с входной дверью было встроено табло указателя силы ветра, приводившегося в движение от установленного на крыше анемометра. Странно выглядела здесь куча ящиков и коробок, сваленных возле стиральной машины и сушилки, – все это, как я догадался, было вытащено из подвала, чтобы освободить помещение для моей тюрьмы.

Справа открытая дверь вела в просторную кухню, пол ее был выложен белой плиткой, а в углу урчал огромный холодильник. Медные сковороды висели на стальном стеллаже. Две использованные бумажные тарелки валялись на столе возле сосуда с остывшим кофе. Я вернулся обратно в холл, открыл наугад первую попавшуюся дверь и оказался в роскошно обставленной гостиной. Стены комнаты были увешаны изящными акварелями, стояли глубокие мягкие диваны и полированные столы из старого ценного дерева, на которых были разложены журналы и газеты. Нарушая общую картину, на мраморной полке камина была навалена куча пустых упаковок от гамбургеров – по-видимому, мои похитители иногда трапезничали в этой роскошной комнате. На закрытых ставнями окнах висели шторы из старой гобеленовой ткани, отделанной красным бархатом. Перед одним окном стояла на изящном штативе старинная медная подзорная труба. Я прошел по покрытому толстым ковром полу комнаты и распахнул деревянные ставни. Боже мой! Меня ослепили яркие лучи зимнего солнца, отражавшиеся от блестящей поверхности моря. Этот дом – такой обширный, богатый, роскошный – был построен на холме почти над самым морем. Небольшие волны утомленно выплескивались на пляж в каких-нибудь двадцати шагах от моего окна. Слева от меня был расположен плавательный бассейн, накрытый брезентовым тентом, прямо передо мной – выстланная досками площадка, окруженная балюстрадой, а справа – крытый причал для лодок и частный док. В доке стояла яхта, а в море виднелся красный буй под номером 9. Я догадывался, что нахожусь в одном из крупных поместий возле Хайяниспорта или Сентервилла, а может быть, дальше на запад – в одном из больших прибрежных домов Остервилла.

И тут у меня словно вышибло все мысли из головы – я разглядел название стоявшей в доке яхты.

Последний раз я видел это судно в Барселоне, оно было прочно закреплено в открытом контейнере. А перед тем в бурном зимнем море я совершил убийство в его каюте. И вот теперь оно здесь и кажется таким послушным и покорным под лучами яркого зимнего солнца.

Это была «Мятежная леди».

Я поднялся по лестнице и оказался в спальне. Там, судя по скомканным простыням, спал по крайней мере один из моих похитителей. Я распахнул дверцы встроенного платяного шкафа в поисках одежды. Клетчатые брюки, и брюки с вышитыми на них китами, извергающими фонтаны воды, и брюки на мотивы игры в гольф, и три пары брюк, украшенных ярко-зелеными трилистниками, и, наконец, в самой глубине шкафа я обнаружил пару простых джинсов, которые оказались мне впору. Я натянул на себя рубашку с изображением игрока в поло, белый свитер, служивший формой английского клуба игроков в крикет, и бело-голубые кеды. Был в гардеробе и плащ – я схватил его и спустился вниз по лестнице.

По дороге я заметил на стене в кухне телефонный аппарат.

Секунду-две я колебался, раздираемый желанием поскорее осмотреть судно и беспокойством о Джонни. Наконец я решился – поднял телефонную трубку и набрал его номер. Я не смел поверить, что телефон работает, но раздался гудок, и Джонни сказал: «Алло!» Я почувствовал, как тяжелый камень упал с души.

– О господи! – выговорил я и опустился на выложенный плиткой кухонный пол.

– Поли? – В голосе Джонни чувствовалась тревога.

Я плакал, почувствовав внезапное облегчение.

– Джонни, у тебя все в порядке?

– Разумеется, у меня все в порядке. Я ищу тебя уже две недели!

– Две недели? – Я обвел взглядом стены кухни. Мозг мой работал замедленно, с перебоями. – Какой сегодня день недели, Джонни?

Он помедлил.

– Ты пьян, Поли?

– Скажи мне. Пожалуйста.

– Воскресенье.

– Боже, – сказал я. – А что там, на войне?

– Она уже закончилась несколько дней тому назад! Это был триумфальный марш. – Джонни помолчал и спросил: – Черт возьми, что с тобой случилось?

– Кто-нибудь приходил за документами на судно? – спросил я.

– Конечно, приходила девушка. Понимаешь? Та хорошенькая китаянка. – Он захихикал. – Ну, ты даешь!

Я поднялся на ноги, прислонился лбом к холодному оконному стеклу и стал смотреть на пришвартованное в доке судно.

– Она сказала тебе, что мы любовники? – Я догадался, о чем он думал.

– Не могу тебя винить. Она и вправду хороша. – Тут Джонни, видно, почувствовал что-то неладное. Его тон изменился. – Ты хочешь сказать, что не посылал ее?

– Ну, в известном смысле я действительно ее послал. – Про себя я подумал, что теперь это уже не имеет значения. Главное – эти мерзавцы не схватили Джонни и не обработали его в каком-нибудь сыром подвале.

– А у тебя все в порядке, Поли? – спросил Джонни.

– Не совсем.

– Но где же ты находишься, черт побери?

– В большом доме. Я полагаю, это где-то на берегу острова Нантакет. Тебе что-нибудь говорит красный буй с номером девять?

– Так сразу не соображу.

– Подожди, Джонни. – Я заметил на столе кучу почтовых конвертов – видно, кто-то вынул их из почтового ящика и, не разбирая, свалил на стол.

Я взял сверху один конверт и увидел, что он адресован владельцу дома. Я прочитал Джонни адрес, и он только присвистнул.

– Ты водишь компанию с богачами, Поли. Сентервилл, да? Этот буй номер девять, по-видимому, означает Спиндл-Рок. Я приеду и заберу тебя. Буду минут через сорок пять, хорошо?

Я положил трубку, надел плащ и открыл дверь кухни. Я увидел, что система охраны, которая должна сработать, когда открываешь дверь, была нарушена. Я запахнул плащ и вышел наружу. Дул резкий холодный ветер, и, пока я потихоньку шел по промерзшей дорожке к доку, я немного продрог. Штабеля досок в доке были покрыты толстой корочкой льда, образовавшегося после отлива. Чайка недовольно вскрикнула, когда я подходил к доку, а затем, медленно взмахивая крыльями, удалилась в сторону сияющего моря. Я задержался возле эллинга[224]224
  Эллинг – специальное помещение для хранения, ремонта и постройки судов.


[Закрыть], соскреб иней с оконного стекла и заглянул внутрь – там над застывшей водой стоял на стапелях красивый моторный катер. На глянцевитом борту катера большими зелеными буквами было написано «Куик Коллин». На корме стояла пара колоссальных двигателей по двести лошадиных сил. Это была красивая, чрезмерно мощная игрушка для летних развлечений, полностью соответствовавшая всему этому красивому, непомерно дорогому летнему дому, который мои похитители использовали в качестве своей временной базы. Я прошел дальше к тому месту, где покачивалась на воде закрепленная швартовочными канатами «Мятежная леди».

Швартовочные канаты, как и все снасти судна, были покрыты толстым слоем льда. «Мятежная леди» покачивалась под порывами ветра, ее замерзшие снасти скрипели и корпус подрагивал. Я осторожно спустился в кокпит и убедился, что кают-компания не заперта на замок. Я откинул главный люк и нырнул внутрь судна…

И сразу же увидел, что золото исчезло. Я и не ожидал ничего иного, но какой-то дурацкий оптимизм все же сохранялся где-то в глубине души все время с того момента, как я увидел «Мятежную леди», стоявшую в доке.

В кают-компании был полный разгром. Они взломали топорами фальшивый настил на полу, разобрали и вытащили наружу прокладку из стекловолокна. А затем забрали и мой золотой запас. Пять миллионов золотом – все исчезло. Кроме одной монетки, завалявшейся в куче песка и обрывков стекловолокна. Я подобрал эту монетку, подбросил ее на ладони и сунул в карман на память о злополучном путешествии. Мне показалось, что в куче мусора блеснула еще одна монета, но, когда я разгреб песок и куски стекловолокна, оказалось, что это всего лишь блестящая головка болта для крепления киля.

Я вернулся в кокпит. Да, эти ребята хорошо сделали свое дело. Они получили то, чего хотели. Этим золотом будут оплачены «Стингеры», и я не сомневаюсь, что какое-то количество ракет останется в Америке, чтобы послужить орудием мести Саддама Хусейна Соединенным Штатам. Эта месть и была подлинной целью операции иль-Хайауина. Англичане, возможно, потеряют несколько вертолетов над Южным Армагом, но подлинной мишенью для ракет будут огромные пассажирские реактивные лайнеры, летящие из американских портов и полные невинных людей.

Я медленно пошел назад к дому.

Тут я услышал скрип колес на засыпанной щебенкой подъездной дорожке и остановился. Послышались громкие веселые голоса:

– Давайте пройдем через заднюю дверь!

Спрятаться было негде, и я остался стоять на месте.

Первой из-за угла появилась хорошенькая стройная молодая женщина в длинной меховой шубке. Она бежала, и ее дыхание облачком застывало в холодном воздухе. У нее были золотистые волосы, большой рот и голубые глаза. Увидев меня, она внезапно остановилась.

– Дорогой? – сказала она.

Это относилось не ко мне, а конгрессмену Томасу О'Шонесси Третьему, который, следуя за женщиной, вышел из-за дома. Он остановился и в недоумении уставился на меня.

Затем появились еще два человека. Один из них был помощник конгрессмена Роберт Ститч, а другой – Майкл Эрли.

Конгрессмен О'Шонесси все еще стоял уставившись на меня, но Ститч, видно, обладал более быстрой реакцией.

– Не нужно ли вызвать полицию, конгрессмен? – спросил он.

– На вашем месте я не стал бы этого делать, честное слово, не стал бы, – посоветовал я Томми Третьему.

Конгрессмен вдруг узнал меня.

– А вы – Шэннон, не правда ли? – сказал он.

– Шэннен, – поправил я его. – Пол Шэннен.

– А это моя жена – Даффи. – Томми, как обычно в затруднительных случаях, выручала его врожденная вежливость.

Хорошенькая Даффи улыбнулась мне:

– Хелло!

– Вы уже знакомы с мистером Эрли? – О'Шонесси вел себя так, как будто находился на приятном вечере в своем гольф-клубе. – Мистер Эрли является казначеем моего комитета по проведению перевыборной кампании.

Я игнорировал Эрли.

– Какой прекрасный дом, конгрессмен. – Я кивнул в сторону огромного особняка.

– Благодарю вас, – сказал он обрадованно. – Спасибо.

– Но, черт побери, что вы здесь делаете? – вмешался Ститч, прервав поток любезностей.

– А что, обязательно разговаривать на улице? – жалобно спросила миссис О'Шонесси, которая, по-видимому, была недовольна тем, что оказалась не в центре внимания. – Я замерзла!

Томми Третий направился в дом, сопровождая свою нежную Даффи. Эрли подошел ко мне.

– Что ты делаешь здесь, Шэннен? – жестким голосом спросил он.

– Вот твое судно. – Я показал ему на «Мятежную леди». – Ведь это то, чего ты хотел?

– Это? – Он с удивлением смотрел на яхту.

– Да, это самое! Ты, сукин сын! – Я схватил его за воротник пальто, потащил в док и запихал в кокпит. – Вот, смотри! Здесь было твое драгоценное золото!

В это время налетевший порыв ветра накренил судно, большая волна приподняла и повернула его корпус. Майкл Эрли сразу же побледнел как мел, стремглав бросился к борту и тут же с ужасными судорожными спазмами изверг в море недавно съеденный им роскошный завтрак.

– О боже, – простонал он. – Господи! – Малейшее движение кренившегося под ветром корпуса «Мятежной леди» немедленно вызывало у него очередной приступ его хронической морской болезни. – О господи, – произнес он снова и перегнулся через борт, чтобы еще раз опорожнить свой желудок.

Там я его и покинул.

– Сукин сын, – еще раз крикнул я и пошел прочь.

Ко мне подошел Ститч.

– Вы можете привести разумные доводы, почему я не должен обращаться в полицию? – ехидно спросил он меня.

– Да, – сказал я. – Вам придется объяснить полиции, почему конгрессмен в последние две недели предоставлял свой подвал террористической группе ИРА.

– Что-что? – Он отшатнулся, не поверив моим словам. – Это неправда! Мы летали в Мехико по торговым делам. Нас не было здесь. – Он почувствовал опасность страшного скандала и уже готовил оправдания, которые могли бы обелить его конгрессмена.

– Лучше убирайся отсюда, – посоветовал я ему.

– Кто это перетащил вещи из подвала в холл? – послышался из дома голосок прелестной Даффи О'Шонесси.

Роберт Ститч, опасаясь новых неприятностей, скрылся в кухне. В это время Майкл Эрли с белым как снег лицом выкарабкался из кокпита «Мятежной леди» и поднялся на дощатый настил дока. Я задержался у дома, наблюдая, как Майкл неверной походкой удалялся от моря. Я уже и позабыл, как тяжело он переносит морскую болезнь.

– Эрли! – позвал я его.

Он посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Я вынул из кармана единственную доставшуюся мне золотую монету:

– Вот тебе остаток твоего золота, сукин ты сын, – и бросил ему монету.

Он проследил взглядом, как блестящая монетка падала на землю.

– Куда ты направляешься? – спросил он, когда я повернулся и пошел своей дорогой.

– Домой. И оставь меня в покое. Понял?

Я шел по длинной, посыпанной гравием дорожке и вскоре, выйдя из ограды, оказался на шоссе. Минут через двадцать подкатил Джонни, и мы уехали.

Это было чудо, что я остался жив.

– Кто живет в этой маленькой избушке? – спросил меня Джонни, когда мы с ним отъехали от огороженного высокой изгородью особняка на морском берегу.

– Член Палаты представителей Томас О'Шонесси Третий.

– Томми Третий живет в этом особняке? – удивленно воскликнул Джонни, хотя он должен был знать, что единственное качество Томми, которое обеспечивало ему возможность занять высокое положение, было его громадное богатство.

– И прибавь к этому его особняк в Бэк-Бэй, и дом в Джорджтауне, и домик для катания на лыжах в Аспене.

– Хотелось бы, чтобы кто-нибудь однажды мне объяснил, – сказал Джонни сердитым тоном, – почему эти мерзавцы, которые постоянно требуют повысить мои налоги, всегда оказываются такими богачами. – Я ничего ему не ответил, и тогда, бросив на меня сочувственный взгляд, он спросил: – Так что же случилось с тобой?

– Я крепко накололся.

– Как это?

– Я думал, что я умнее, а оказалось, что это не так. – Я надеялся, что удастся отделаться уклончивыми словами, но с Джонни нужно говорить откровенно. – Я поссорился с ИРА.

– Прежде всего, тебе вообще не следовало с ними связываться.

– Они борются за хорошее дело, – сказал я мягко.

– Если оно такое хорошее, то почему они убивают? – прямо спросил он. – Неужели нужно бросать бомбы в людей, чтобы уничтожить голод в мире? Или убивать, чтобы спасти ребенка от лейкемии, а ведь это добрые цели.

– Не буду спорить.

– А где же золото?

– Исчезло.

Он рассмеялся. С точки зрения Джонни, только тяжелый труд заслуживает достойного вознаграждения, а все остальное достается либо – в худшем случае – нечестным путем, либо это просто мишура. Джонни и ему подобные – становой хребет Америки, доброе сердце честной страны, которая каким-то образом заполучила себе в парламент таких типов, как Томми Третий.

– Хочешь, я верну тебе те деньги, что ты тогда дал мне? – спросил Джонни. – Я ничего не потратил.

– Оставь их у себя, – ответил я. Господи, а ведь теперь мне придется искать себе работу. Я буду вынужден присоединиться к армии тех, кто работает с девяти до пяти. Я стану таким же, как все остальные. Это всегда было кошмаром всего мира секретных служб, потому что принадлежность к организации убийц придает человеку чувство исключительности, ощущение того, что он стоит выше мелочных забот и принудительных норм, обременяющих других людей. Но теперь, после стольких лет сознания своего превосходства, я должен буду сам зарабатывать себе на пропитание. Я прикинул, сколько намеревается дать мне ван Страйкер. Нужно полагать, недостаточно для того, чтобы оплатить все годы блаженного безделья, в котором я надеялся проводить свое время в водах Кейп-Код. А что может представлять собой бизнес по доставке яхт в Штатах? Вероятно, он заключается главным образом в переправке катеров с пластмассовым корпусом туда и обратно по внутренним водным путям. Сомнительно, что мне удастся пробиться в этот бизнес, но на что я гожусь? – Я-то надеялся на это золото купить судно для ловли тунца, – признался я Джонни. – А теперь я, пожалуй, не смогу купить даже банку тунца.

Он негромко засмеялся:

– Бог с ним, с судном. Их развелось слишком много, и они пользуются самолетами для наводки. Когда начинается лов, тут происходит настоящее побоище. Лет десять тому назад можно было загарпунить по большой рыбине каждую неделю, а нынче тебе сильно повезет, если увидишь рыбу приличных размеров за все лето.

Ну вот, подумал я, еще одна мечта убита, и я прислонился головой к стеклу заднего окна машины. Так что же все-таки мне делать? Неужели все последние четырнадцать лет прошли прахом?

– А что, есть здесь спрос на осмотр судов? – спросил я.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Джонни. – Но вот молодой Эрни Мэриотт недавно встретил девушку в Нью-Бедфорде, а это означает, что мне понадобится матрос в мою команду.

– Ты что, предлагаешь мне работу?

– Я предлагаю тебе замерзшие руки, мокрую задницу, трудные ночи и, может быть, возможность заработать пенни-другой, если правительство позволит нам ловить рыбу, а не только заполнять бланки.

– Согласен, – сказал я.

– Но помни, тут карьеру себе не сделаешь, – предупредил меня Джонни. – Я с трудом содержу свою семью. Но это все же лучше, чем работать в одном из таких заведений, не так ли? – Он махнул рукой в сторону гольф-клуба, который, хотя и был закрыт на зиму, все же сохранил и теперь какие-то крикливые краски, заманивающие посетителей. Мы ехали на восток по шоссе номер 28 – южной артерии района Кейп, а также прибежища темного бизнеса и дешевых мотелей. Это свидетельство того, как человечество, оказываясь в раю, непременно скатывается до неоновых реклам и грязных кабаков. – Еще несколько лет, – ворчал Джонни, – и у нас здесь будет все так же, как во Флориде. – Некоторое время он брюзжал по поводу печальной судьбы нашего края, а затем, нахмурившись, взглянул на меня. – Ты в самом деле велел Саре Син Теннисон получить для тебя это судно?

Я покачал головой.

– Она наврала, теперь это уже не имеет значения.

– И между вами ничего не было?

– У меня с этой стервой? Ты шутишь, ей-богу.

Он засмеялся:

– Она говорила очень убедительно. Кто же она такая, черт возьми?

Я пожал плечами:

– Я и сам не знаю, Джонни. Похоже, она участница террористической группы. Некоторые девицы подогревают себя, вертясь вокруг киллеров. – А относится ли к их числу Кэтлин Донован? Господи, неужели она подставила меня этим негодяям?

– Значит, она не художница? – спросил Джонни.

– Во всяком случае, ее специальность – не картины, – сказал я. – Думаю, ИРА устроила ее в моем доме, чтобы шпионить. – И как ловко она сыграла свою роль. Сначала изобразила испуг, а когда я возвратился, вела себя очень грубо и убедила меня, что она всего лишь невинный посторонний наблюдатель. Боже мой, а я еще просил Джиллспая предупредить ее о возможной опасности, в то время как она сама была частью этой опасности.

– Так что – она захватила золото?

– Его захватила ИРА. Впрочем, оно для нее и предназначалось.

Он неодобрительно покачал головой, а затем – Джонни всегда остается самим собой – постарался найти во всем этом и хорошую сторону.

– Но зато в твоем доме теперь проведено электричество, верно?

– Но почему? – Я задал этот вопрос вслух, внезапно осознав, что тут была какая-то странность, несуразность. Сара Син Теннисон находилась в моем доме уже три года. Если предположить, что ее поместили туда, чтобы узнать о моем возвращении… Нет, это какая-то бессмыслица: кто же мог предвидеть возникновение войны в Персидском заливе три года тому назад?

– Что – почему? – спросил Джонни.

– Бог его знает. – И мне вдруг так стало противно – и я сам, и то, что я делал последние несколько недель. Какое имеет значение – жила эта девица в моем доме три месяца или три года? Я играл в эту игру и проиграл. Все кончено.

Эту ночь я переночевал у Джонни, а на следующий день отправился к себе и стал приводить в порядок свой дом. Я собрал мазню Сары Теннисон, свалил все ее картины на песчаный участок за домом, облил их керосином и поджег. Картины горели хорошо, пламя переливалось живыми красками, черный дым струился и рассеивался над болотами.