Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 344 страниц)

Сейчас у Типтри оказалось время оглядеться и посмотреть, куда я девался.

– Открой дверь, – сказал он мне с чувством собственного превосходства, граничащим с презрением. – И убери руки из-за головы. Все позади. – Когда я не шелохнулся, он взглянул на пол, увидел, что я стою на пистолете-пулемете, и произнес: – А, это у тебя? Хорошо.

Москвин громко объявил:

– Мне надо в больницу. Я могу истечь кровью.

– Заткнись, – отрезал я.

Хотя ситуация и изменилась, мексиканцы продолжали держать руки за головой. Я поднял с пола оружие, подошел к двери и открыл окошко, ожидая увидеть Штиннеса, но вместо него увидел мальчика. Тот прошептал:

– У меня сообщение для сеньора Самсона.

– Сеньор Самсон – это я, – ответил я мальчику.

Мальчик долго смотрел на меня, прежде чем доверить мне свою важную информацию. Потом прошептал:

– Ваш друг ждет вас на площади, где вы договорились.

– Спасибо, – сказал я мальчику.

– Вы должны мне сто песо, – промолвил мальчуган.

Штиннес знает, как сделать, чтобы сообщение дошло по назначению. Я протянул мальчику купюру в сто песо и захлопнул окошко.

– Мне надо немедленно в больницу, – настаивал Москвин. Голос у него окреп и стал басистее, к нему вернулась часть прежней самоуверенности.

– Если этот тип произнесет еще хоть одно слово, стреляй в него, – сказал я Типтри по-английски. – В морге его ни о чем не спросят.

Типтри торжественно-важно кивнул. Думаю, что у него и самого были такие мысли. Никогда не знаешь, чего можно ждать от таких энтузиастов-любителей.

Москвин внезапно успокоился. Он, очевидно, вполне достаточно разбирался в английском, чтобы понять, что его может ожидать.

Бывший автоматчик сидел с закрытыми глазами и в полубессознательном состоянии на полу, залитый кровью. Ему пришлось сделать для себя открытие, каким действенным оружием может оказаться шкаф для документов.

– Что дальше? – задал вопрос Типтри, возбужденный, сверхсамоуверенный, размахивающий пистолетом.

– Сиди здесь и сделай так, чтобы никто из них шагу не ступил отсюда, пока я не позвоню сам знаешь откуда.

– Погоди минуту, – попросил Типтри с появившейся вдруг в голосе озабоченностью. – Надо как-то разобраться с ними. Русский ранен, мексиканец – с сильными повреждениями, женщина без сознания. Может появиться полиция. Чем я им объясню стрельбу?

Я набрал знакомый телефон аэропорта. Вернер сразу снял трубку.

– Здесь все в порядке, – сообщил он. – А у тебя как, все нормально?

Я взглянул на Зену. Не стоит зря беспокоить Вернера, сейчас он ничем не поможет.

– Пока что нормально, – ответил я и положил трубку. А Типтри я сказал: – Успех операции измеряется тем, сумеем ли мы доставить нашего человека в Лондон. Ничто прочее во внимание не примут. Это ты мне так объяснял. Лондон рассчитывает на тебя, Генри. Не огорчай его. Я скажу, чтобы тебе позвонили по этому номеру, когда мы благополучно окажемся в воздухе. А ты тем временем держи их здесь. Это твой большой шанс. Эти люди – очень опасные агенты.

– Давай я полечу, а ты оставайся, – предложил Типтри.

– Ты не знаешь, где я назначил встречу с нашим другом, – ответил я ему.

– А ты не скажешь, – понял все Типтри.

Я не потрудился ответить ему, а обвел взглядом эту публику. Вот этот глупый крестьянин Москвин с засученной штаниной, перевязывающий галстуком ногу, чтобы остановить кровотечение, дрожащий за свою жизнь. Вот несколько минут назад размахивавший оружием парень, теперь сидящий на полу и подвывающий от боли, с вымазанным кровью и расцарапанным лицом и кучей бумажных салфеток, приложенных к пробитой голове.

А вот маленькая Зена, поразительное существо, которое мне не дано никогда понять. Как это характерно для нее: она стала приходить в сознание, и первые движения рук были направлены на то, чтобы выяснить, где порван ее дорогой парижский костюм.

Ладно, даже Типтри справится с этими «опасными агентами». Но вот как он будет разбираться с полицией – я не стану задерживаться ради того, чтобы получить ответ на этот вопрос.

– Ты прав, – сказал Типтри, неожиданно улыбнувшись. К счастью, адреналин пошел на подпитку его способности рассуждать, а не чувства завышенной самооценки. – Я позабочусь о них. Скажи в Лондоне, что мой отчет придет обычным путем и своевременно.

– Непременно скажу, – ответил я, покидая комнату.

Я спустился по лестнице, вышел через черный ход во двор, по штабелю ящиков из-под пива взобрался на стену и спрыгнул в переулок – на случай, если Москвина ждет в баре еще один дружок. Штиннес ждал меня в такси на углу. Он открыл мне дверцу, и я сел рядом с ним. Я ждал, что он сразу спросит, где Зена, но Штиннес наклонился к водителю и сказал ему:

– В аэропорт.

– Грузовая секция, – уточнил я.

Водитель завел машину, и мы поехали. Я положил коробку с деньгами Штиннесу на колени, но он, как только понял, что это, отложил коробку в сторону.

– Мне не нужны деньги, – не сразу пояснил он свое движение, словно раздумывал. – Я делаю это не из-за денег.

– Я знаю, что не из-за денег, но все-таки возьми. Избавиться от них всегда успеешь.

Таксист медленно выбирался с запруженной людьми площади, чтобы не наскочить на музыканта или гуляющих. Штиннес откинулся на спинку сиденья. Только подумать, ведь я собирался под угрозой оружия не дать ему броситься туда к своей возлюбленной Зене.

– Грузовая секция, – вспомнил Штиннес мои слова шоферу. – Новое изменение плана. А когда мы прибудем на грузовой двор аэропорта, какие новые идеи будут? Автобусом до Лос-Анджелеса?

– Может быть, – ответил я.

– Ты опоздал, – заметил мне Штиннес, взглянув на часы.

– Объявился твой человек, Москвин. Видно, он не в силах перенести разлуку с тобой.

– Москвин. Вчера он рылся в моем письменном столе. Ничего не нашел, конечно. Но мне следовало бы раньше рассказать тебе о нем.

– Твоя подруга докладывала Москвину о каждом твоем и нашем шаге.

– Она? Говорила с Москвиным?

– А как же она попала сюда?

Были и другие ответы на этот вопрос, но Штиннес этого не знал. Не время было и сообщать ему о том, что Зена жертвовала жизнью, чтобы спасти его от смерти.

Потом наступило молчание. Пока мы все еще находились на площади, и Штиннес пригнул голову, чтобы взглянуть на «банк». Возможно, ему хотелось посмотреть на дом и свет за зашторенными окнами в связи с мыслями о предательстве Зены.

– Ты был прав насчет ее, – с горечью произнес Штиннес. – Я это прочел на твоем лице, когда ты говорил мне, какой же я дурак. Ты заставил меня задуматься.

Движение на дорогах было очень напряженное, но у нас имелось время в запасе, и я мог не нервничать из-за автомобильных пробок. Некоторое время мы ехали, но потом действительно встали. «Пожиратель огня» был, как всегда, за работой. На этот раз на улице было потемнее, и языки пламени освещали вокруг себя автомашины и отсвечивали в окнах.

– Чтобы прожить, люди делают фантастические вещи, – заметил Штиннес и опустил окно, чтобы протянуть двести песо мальчику, собиравшему деньги за представление.

Когда скопление машин тронулось с места, он достал из кармана маленькую черную сигару и взял ее в рот. Потом он начал что-то искать в карманах, и я внимательно наблюдал за ним, но то, что он вытащил, оказалось всего-навсего спичками.

– Скажи мне, – спросил я его, – а это не ты послал, как и мальчишку с сообщением, ту пожилую женщину – поменять доллары?

Мне очень нравилась такая крайняя осторожность. Это в моих глазах было проявлением высокого профессионализма.

Он зажег сигару и с видом знатока раскурил ее.

– Да, это я послал женщину. – Штиннес выпустил облако дыма, и машина наполнилась дымом и запахом сверхферментированного табака, который Штиннес, очевидно, любил. – Да, – повторил он. – Я хотел узнать, что там происходит. Мне совсем не хотелось идти туда самому: окна в жалюзях, узкая лестница, забитый людьми бар. Не располагало. А что там случилось?

– Ничего особенного, – ответил я. – А Москвин кабинетный работник?

– Да, – подтвердил Штиннес. – Терпеть их не могу.

– И я тоже, – с чувством произнес я. – Они черт знает как опасны.

Жан-Кристоф Гранже
Без солнца
Адская дискотека (том 1)

I – ГЕТЕРОС

1.

Вы сказали ЗППП?

В Париже у венерических заболеваний есть своя Мекка: Институт Артура Верна, улица Асса, 36, 6-й округ. Это адрес, который нужно знать, место, куда нужно обратиться, если у вас есть хорошая болезнь – гонорея, хламидиоз, сифилис… Если быть точнее, Верн – это пристанище для геев и проституток, как мужчин, так и женщин. Почему? Для конфиденциальности.

В 1982 году, если вас тянуло к мальчикам, несмотря на так называемую сексуальную революцию, вы не обращались ни к участковому терапевту, ни тем более к семейному врачу. Вы отправлялись в Институт Верна, открытый с 8:00 до 19:00 с понедельника по субботу и закрытый по воскресеньям, идеальное убежище для тех, кто держался особняком, говорил с опущенными глазами и от кого исходил неприятный запах пота. Там вас ждали специалисты, тёплые, добрые, отзывчивые – и соблюдающие конфиденциальность.

Даниэль Сегюр – один из них.

Ему за сорок, за плечами десятилетие учебы в университете и ещё одно в Африке. Это крепкий, одинокий человек, который без устали лечит тех, кто толпится в его приёмной. Он живёт холостяком в скромной квартире на улице Томб-Иссуар, с одной плитой на всю семью и чёрно-белым телевизором, который служит ему доверенным лицом. Доктор обычно ночует в клинике. В Верне есть «больничное» отделение с палатами и ванными комнатами.

С шести утра он следует своему распорядку, словно монах молитве. Душ, кофе, документы – хвала. В восемь утра – визиты к пациентам в больнице – терция. В десять – начало консультаций – секст. И так до вечера, а то и до ночи, потому что Сегюр работает допоздна.

Изначально специалист по тропическим болезням, теперь он занимается сифилисом, гонореей, хламидиозом, герпесом и даже лобковыми вшами. Не говоря уже о других заболеваниях, которые свойственны не только геям, но всё ещё встречаются часто: ректальных инфекциях, геморрое… Он также лечит инфекции, вызванные пирсингом, или назначает гормоны трансгендерам. Эти проблемы со здоровьем, эти психологические муки – его призвание, его страсть, его призвание. Сегюр – гуманист; он любит человечество не в сексуальном, а в трагическом смысле.

Этим июньским утром он выходит из душа, словно шприц из стерильной упаковки: готовый к использованию. Он намылился антисептическим гелем, вымыл голову дезинфицирующим шампунем, почистил под ногтями и снова всё потер, в самых маленьких щелях своего тела, которое он в итоге счёл простой ловушкой для бактерий.

Обмотав полотенце вокруг талии, он стоит перед раковиной в дежурной комнате и разглядывает себя перед бритьём. Ему нравится его лицо. Если быть точнее, его любят пациенты. Важный момент: внушать доверие. Для врача это половина успеха.

Хорошо, получился отличный портрет.

Темноволосый и коренастый, Даниэль похож на ломбардского крестьянина или, может быть, на лесного зверя, в зависимости от точки зрения. Широкие черты лица, брови густые, как крепкие запястья, и длинные, низко растущие тёмные волосы. Вытянутая челюсть, за которую он получил во время учёбы ласковые прозвища «Прогнат» или «Альпийский кретин». (Ничего страшного, сказал он себе тогда, каждый для кого-то дурак.) Вертикальный нос и совершенно мрачный взгляд. Когда Сегюр пристально смотрит на вас, это гарантированный шок.

Это земное лицо, красивое и измученное, при ближайшем рассмотрении также раскрывает намёк на страдание. Именно эта уязвимость успокаивает его пациентов. Сила привлекает, но именно слабость заставляет остаться.

Внешне та же двойственность очевидна. Невысокий, но крепкий, как бык, Сегюр обладает тонкими, почти конусообразными руками. Его походка говорит сама за себя: он идёт, опустив голову, готовый крушить всё, что угодно, но что-то не так. Он слегка прихрамывает или, по крайней мере, ступает неловко, с перекошенной походкой, выдающей тайну, рану или, возможно, лёгкий недостаток, делающий его таким милым.

Его историю? Он почти её не помнит. Пуатье – да, или окрестности. Его семья – фермеры, которые всю жизнь вскапывали участок земли, который в итоге должен был стать их. На ферме Сегюра времена года были отмечены взмахами лопаты. Он же, напротив, с детства был одержим только одной идеей: преуспеть. Его интуиция подсказывала: именно знания помогут ему отличиться, он покинет семейную ферму и отвернётся от этого бесперспективного будущего. Поэтому он усердно учился. Окончил с отличием. Получил стипендию. Поступил в медицинский в Париже.

Почему медицина? Из-за новостного репортажа, на который он наткнулся в 14 лет в библиотеке Сент-Элуа. Это был портрет сельского врача Эрнста Гая Чериани, который фотограф У. Юджин Смит сфотографировал для журнала Life в 1948 году. Одна фотография особенно тронула его до глубины души: врач идёт по свежему воздуху с кожаным портфелем в руке, в шляпе на фоне облаков и Скалистых гор (это было в Колорадо). Боже мой, он был тем самым человеком.

Он будет заботиться о бедных и угнетённых, и единственной его наградой будет человеческая благодарность. Но о практике в провинции не может быть и речи, ни в коем случае. Он будет путешествовать по миру с сумкой в ??руке (той самой, что на фотографии), руководствуясь лишь добротой.

1960 год. Париж, 5-й округ. Запираясь в комнате для прислуги на улице Валетт, Сегюр отказывается от любых развлечений. Его повседневная жизнь состоит из лекций, сэндвичей и библиотеки, и точка.

Через несколько лет он выбрал свою специализацию – инфекционные и тропические болезни – и затем прошел стажировку в парижских больницах Тенон и Ларибуазьер, где есть отделение MALINF, как говорят на местах.

Больше никаких книг и одиночества; теперь есть пациенты, паразиты, вирусы и тому подобное. Днём и ночью он в поле. Он берёт на себя каждую смену, каждое дежурство. В этом микроскопическом, размножающемся преступном мире он чувствует себя как дома. И, конечно же, среди всей этой мерзости уже есть гости – инфекции, передающиеся половым путём.

Диплом. Клятва Гиппократа: «Клянусь быть верным законам чести и честности». Сегюру 27 лет. Он мог бы устроиться в одной из больниц, где работал. Он решает уехать как можно дальше. Африка – самое то. Он будет тем самым врачом на фотографии, идущим под грозовым небом, – а если, в качестве бонуса, над головой вдруг просвистят бомбы, тем лучше.

Он выбрал Биафру. Страну, которая просуществует едва ли год, а уровень смертности побьёт все исторические рекорды: один-два миллиона трупов за несколько месяцев, в основном мирных жителей. Шел 1968 год. Весь мир увидел эти кадры по телевизору. Впервые показали геноцид. Дети, раздувшиеся от голода, с огромными животами (все они страдали от квашиоркора), подростки, сражающиеся с раскрашенными игрушечными пистолетами против бомб нигерийских федеральных солдат, миллионы беглецов, задыхающихся в давке на первом попавшемся мосту…

Когда всё закончилось, а погибших едва успели похоронить, Оджукву, сын богатой семьи из Лагоса, сбежал на своём частном самолёте, как говорят, с багажом весом более тысячи килограммов. Конец истории.

Испытывая отвращение, Сегюр поклялся никогда не заниматься политикой. Действиями – да, словами – нет. Более того, он отказался давать показания вместе с Бернаром Кушнером, Жилем Кароном и другими. Он хотел работать в одиночку, в мире и сдержанности. Единственное, что его интересовало – человеческая жизнь. Он готов был принять на себя раны войны, заражённые женские гениталии, плоть, почерневшую от гангрены. Обо всём остальном – в соседнем кабинете.

После резни в Биафре Сегюр рука об руку со смертью прошёл по другим странам, переживавшим деколонизацию: Гвинее-Бисау, Кабо-Верде, Анголе… Диктаторы были мерзкими, но освободители были не лучше. Восхваляемые международными СМИ, они отправляли женщин и детей на фронт, движимые собственной манией величия, и финансировали свои крестовые походы гнусной торговлей людьми.

Дэниел не вмешивается в эти дела. Никогда не высказывает своего мнения, никогда не берет на себя никаких обязательств. Он даже становится личным врачом некоторых из них, в частности, генерала Иди Амина Дада в Уганде и императора Жана-Беделя Бокассы в Центральноафриканской Республике – хохотающих массовых убийц, один из которых по вечерам смотрит фильмы Уолта Диснея, а другой катается в карете Каролины Шери, купленной у французской продюсерской компании…

В 1977 году он вернулся во Францию, измученный, пресыщенный ужасами. По правде говоря, он также любил темную душу. Если бы он умел писать, он бы написал книгу – не из мыслей и размышлений, а из анекдотов. Десять лет он жил в мире, где солдаты по ночам превращаются в леопардов, где парламентские дебаты заканчиваются копьями.

А еще есть любовь…

Сегюр родился в 27 лет в Порт-Харкорте. В разгар голода и зверств чернокожие схватили его за волосы, за штаны и утащили к краю бездны – восхитительной бездны. Есть что-то… он не может определить, что находится где-то между мягкостью гамака в душную ночь и дикой силой секса. Годами он дрейфовал вот так, бледной пробкой, между чувственностью и тьмой, жестокостью и колыбельной. С тех пор пути назад нет: для него чёрный – цвет желания.

Вернувшись в столицу, Сегюр находит применение своему опыту. Во Франции понятие «тропические болезни» – это общее название всех необычных патологий, малоизученных или даже не имеющих названия. В конечном итоге, от странных инфекций до скрытых заболеваний, он оказывается в филиале центра Артура-Верна.

Он чувствует себя как дома. Всё ещё в лесной медицине, но всего в двух шагах от Люксембургского сада. Он живёт в окружении гомосексуалистов, говорящих приглушёнными голосами, проституток, которые говорят громко, и трансгендеров, которые начинают петь, как только входят в приёмную. Его единственная помощь – миссионерка, которая делает инъекции антибиотиков этой разношёрстной компании, словно лечит пигмеев на берегу реки Убанги. Он счастлив.

В коридоре, через эркер, выходящий на улицу д’Ассас, день обещает быть великолепным. Солнце поднимается над цинковыми крышами, словно предвещая что-то на краю неба.

Сегодня утром Сегюр сделает исключение из своего расписания. В 8 утра он планирует принять особого гостя: одного из своих первых пациентов, заболевших «гомосексуальным раком», о котором всё чаще говорят.

В Африке Сегюр боролся с эпидемиями – малярией, холерой, дифтерией, гепатитом, – но та, что сегодня нависла над Парижем, а также над Лос-Анджелесом и Нью-Йорком, беспрецедентна. На этот раз это бедствие поражает не только развивающиеся страны, до которых никому нет дела. Нет, болезнь распространяется в богатых странах, в самом сердце комфорта и цивилизации, где человечество считает себя непобедимым.

Из гордости или наивности, Сегюр всегда верил, что его судьба гармонирует с ходом вещей. В 1970-х годах он действовал на африканском континенте, где освободительные войны сочетались с самыми ужасными патологиями, убивающими и опустошающими человечество. Теперь он стоит на передовой, противостоя новому Левиафану.

2.

– Как прошла твоя неделя?

Нет ответа.

Сегюр помнит первый визит Филиппа Форестье в октябре 1981 года. Он до сих пор видит его и его спутника, молодого мужчину смешанной расы по имени Раффи, в зале ожидания, встревоженных и потерянных.

«Ну как всё прошло?» – настаивал он.

– Не хорошо.

– У вас были еще приступы?

– Нет.

Филипп изначально обратился к врачу с гонореей, но во время консультации упомянул симптомы, напоминающие эпилептические припадки. Сегюр вылечил гонорею, а затем отправил его на компьютерную томографию. Снимки говорили сами за себя – они буквально кричали. Его мозг был полон очагов поражения. Кисты, вызывавшие повышенную возбудимость нейронов, которые, в свою очередь, генерировали хаотичные электрические сигналы – следовательно, эпилепсию.

Как ни странно, эти гнойники напоминали токсоплазмоз – заболевание, поражающее кошек. Каждый рано или поздно сталкивается с этим паразитом, но человеческий организм умеет защищаться. По какой-то неизвестной причине тело Филиппа осталось беззащитным.

Сегюр рекомендовал обратиться к специалисту, но Филипп отказался – он хотел только увидеться с ним. Даниэль лечил кисты пириметамином и сульфадиазином. При приступах он использовал Тегретол – эффективное средство, но с многочисленными побочными эффектами: кожная сыпь, двоение в глазах, головокружение, сонливость, проблемы с желудком…

– У вас была температура?

– Несколько раз, да.

– Как высоко вы поднялись?

– 39. Иногда 40.

– Вы принимаете Долипран?

– Да.

Дэниел делает пометку в своем блокноте.

– А как насчет пищеварения?

– Я ничего не могу глотать. У меня горит пищевод.

– Ты всё ещё в Тиорфане?

– Всегда.

– Головные боли?

– Да, время от времени.

Сегюр продолжал писать. К концу 1981 года эпилепсия была взята под контроль, но затем врач заметил коричневатые пятна на коже. Биопсия кожи выявила саркому Капоши – крайне редкую форму рака кожи, которая обычно поражает пожилых людей из стран Средиземноморья.

Как Филипп мог заразиться этой опасной болезнью?

На самом деле, и токсоплазмоз, и саркома Капоши имеют один и тот же скрытый феномен: быстрое снижение иммунитета. Истинная болезнь, первопричина всех этих недугов, – это иммуносупрессия. Что-то – возможно, вирус или паразит – разрушает лимфоциты. Организм больше не способен бороться с инфекциями, которые не имеют шансов развиться у здорового человека.

Несмотря на ряд анализов, Сегюр не может объяснить этот недостаток. У 26-летнего Филиппа, парикмахера по профессии, практически не осталось оружия для борьбы с патологиями, которые атакуют его, словно сифилис на низшее духовенство – именно такие выражения используют его пациенты, и которые ему, Даниэлю, не нравятся.

Он поднимает взгляд: у Филиппа блондин, усатый, очаровательное лицо, нечто среднее между барочным ангелом и древним пастухом, с кудрявыми волосами, образующими бледный шлем вокруг головы. По крайней мере, таким он выглядел в прошлом году. Теперь он исхудал, глаза опухли, а по правому виску расплывается коричневатое пятно. Пастух превратился в призрака.

– У вас было время сделать рентген?

Филипп передаёт большой коричневый конверт. В последние несколько недель у него появились новые симптомы. Он кашляет, ему тяжело дышать, и он ещё больше теряет в весе. Снимки подтверждают подозрения врача: интерстициальная пневмония. Его лёгкие покрыты грибком. Необходимо провести дополнительные исследования, но Сегюр подозревает, что плесень уже распространилась по всему его организму: в лимфатические узлы, кости, мозговые оболочки…

«Раздевайтесь», – приказал он, чтобы не комментировать фотографии.

Филипп подчиняется, и Даниэль не может сдержать содрогания. Несмотря на всё, что он видел в Биафре и других местах, быстрая гибель этого молодого тела разрывает ему сердце.

Весы. Легче на два килограмма. Смотровой стол. Пятна множатся. Давление 10,6. Неплохо. Он хватает стетоскоп. Легкая тахикардия. Дыхание ослаблено – инфекция уплотнила лёгкие; пульсация плевры при каждом вдохе больше не слышна. Но всё это ожидаемо. Филипп движется вперёд по туннелю, который всё сужается. В конце – ни единого огонька.

– Ты можешь снова одеться.

На каждом приёме врач чувствует одну и ту же беспомощность. Он словно вычерпывает воду из тонущей лодки, вооружившись чайной ложкой. Стоит вылечить одну болезнь, как появляется другая.

«По поводу госпитализации, – спрашивает он, – вы не передумали?»

«Нет», – ответил Филипп, снова садясь рядом со своим парнем.

Дэниел не настаивал. В любом случае, пациент не перенёс бы химиотерапию. Нельзя стрелять в машину скорой помощи, особенно если она горит.

Сегюр мельком смотрит на Раффи: метис свернулся калачиком рядом со своей возлюбленной, сдерживая рыдания. У доктора галлюцинация. Он видит их обоих, обнажённых, дрожащих, съежившихся в глубине пещеры, ожидающих конца света. Образ едва ли преувеличен. Филипп давно порвал с семьёй, больше не работает и не может рассчитывать ни на чью поддержку. У него есть только Раффи, а у Раффи есть только он.

«Хорошо», – сказал Сегюр, – «раз уж мы снова на первой передаче, мы займёмся вашими лёгкими. Я выпишу вам противогрибковое и…»

– Как много времени это займет?

Сегюр напрягается. Он снова видит себя в свете лампочки, кишащей комарами, в Африке, в одном из тех бетонных зданий, которые там называют аптеками. Даже тогда он не умел лгать.

«Мы ещё не достигли цели», – уклонился он от ответа. «Сейчас самое главное – лечить эти новые симптомы и…»

– Доктор, прекратите этот бред. Сколько ещё ждать?

Взгляд Дэниела встретился с взглядом Филиппа. Он словно отрывал кусок плоти, фрагмент органа. Он не хотел ни отступать, ни блефовать. Его видение своей профессии было подобно христианскому: он впитывал боль мира и, в каком-то смысле, брал на себя ответственность за неё.

«Несколько месяцев», – наконец выпалил он.

Он вдыхает и добавляет с какой-то усталой яростью:

– Максимум.

Раффи разрыдался.

– И снова в больнице…

«Всё в порядке», – заявил Филипп, вставая и поддерживая свою шатающуюся возлюбленную. «Я лучше умру дома».

Сегюр не успевает ничего добавить: молодая пара уже скрылась. Не раздумывая, он хватает телефон и набирает номер, который знает наизусть.

После двух гудков мы отвечаем.

– Вилли? Сегюр.

– Как вы ?

– Нет.

– Что происходит?

– Это Филипп. Знаете, Филипп Форестье, парикмахер…

– Хорошо ?

– Я думаю… Ну, я думаю, всё кончено.

На другом конце провода Вилли Розенбаум не отвечает.

«Пойдем», – приказал он через несколько секунд.

– Или ?

– Клоду-Бернару.

– Когда ?

– Сейчас. Мы начинаем встречу. Вам будет интересно.

– Ты же прекрасно знаешь, что это не мое.

– Иногда приятно быть в обществе других людей.

Сегюр не может сдержать горестного смеха.

– В одной лодке, ты имеешь в виду?

– Точно.