Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 146 (всего у книги 344 страниц)

– А что, если тогда арестовали не того человека?

– Это значит, что настоящий убийца находится на свободе уже десять лет.

Анализ Лю Пина был точным: Фэн Гоцзинь просто не осмеливался озвучить это сам, поэтому предоставил сказать это Лю Пину. Теперь, когда фактически подтверждено, что настоящий убийца остался безнаказанным, или по крайней мере один из убийц, – как же он мог жить эти десять лет? Как мог с чистой совестью смотреть в лицо Цинь Ли и родителям Сяо Дэна? Лю Пин видел, что Фэн Гоцзинь расстроен, и, утешая его, сказал, что на самом деле есть и плюс. По крайней мере, круг подозреваемых сузился. Из главных подозреваемых теперь Цинь Тянь мертв, в то время как Инь Пэн, Костыль и Вэй Чжихун еще здравствуют. Младший брат Цинь Тяня, Цинь Ли, тоже жив. Отследить этих людей и понять, кого они упустили, нетрудно.

– Но Инь Пэна найти не удалось, – возразил Фэн Гоцзинь. – После убийства Сяо Дэна его и след простыл. Его водитель, Костыль, тоже исчез.

– Я помню, что после того, как Цинь Тяня срочно доставили в больницу, тебе тоже делали операцию. Я лично с сотрудниками ездил на проверку в офис Инь Пэна и к нему домой, но его нигде не было. Даже жена и дети не знали, куда он делся. Машина была припаркована возле офиса компании, и номерной знак не совпадал с номером машины, за которой Сяо Дэн гнался той ночью. Не было ни данных о покупке билетов в аэропорту или на вокзале, ни данных о пересечении границы, и даже Костыля не нашли. Два живых человека исчезли, словно испарились. Разве это не чертовщина для того времени? Думаю, это все объясняет. Даже если они не убили Хуан Шу собственноручно, им определенно не уйти от ответственности.

– Ты веришь, что Сяо Дэн мог ошибиться и следовать не за тем человеком?

– Не верю.

– Тогда ты помнишь, как именно подтвердилось, что в «Мерседесе» были не Инь Пэн и Костыль?

– Руководитель управления Цао подтвердил.

– Но мы с тобой никогда не видели записи с камер видеонаблюдения на пункте взимания платы. Нам их никто не показывал. И система видеонаблюдения в компании Инь Пэна в те дни не работала. Тебе не кажется это странным?

Фэн Гоцзиню не нужно было разжевывать дальше; Лю Пин все понял.

– Прошло десять лет, – сказал он. – Запись с камер видеонаблюдения на пункте взимания платы с той поры наверняка не сохранилась.

– С сегодняшнего дня, отчитываясь перед начальством, думай, что сказать, а о чем умолчать. Достаточно в общих чертах донести информацию. Что касается наших подчиненных, они могут присутствовать на общих собраниях, но на совещаниях в узком составе присутствуем только ты и я. Понятно?

Лю Пин кивнул:

– Понял.

– Сейчас главное – найти Инь Пэна. Если ни одна зацепка не приведет к виновному, начнем с водителя, с Костыля.

– Есть еще один человек: младший брат Цинь Тяня, Цинь Ли.

– Ему было всего четырнадцать, когда погибла Хуан Шу, – возразил Фэн Гоцзинь.

– Я не говорю, что он убийца. Просто думаю, что он жил со старшим братом. Если тот действительно совершил нечто подобное у него под носом, как парень мог ничего не знать? Возможно, он тоже может быть к этому причастен.

– Ты запамятовал: после ареста Цинь Тяня мы провели расследование в отношении Цинь Ли. У него действительно было алиби.

– Помню. Цинь Тянь экстренно отправил его в небольшую клинику из-за пищевого отравления всего за два часа до смерти Хуан Шу, и Цинь Ли провел в больнице всю ночь.

– Да.

– Надо все-таки еще раз его проверить; в конце концов он тогда был ближе всех к Хуан Шу. Интересно, где он сейчас…

– Скорее всего, так и живет в том старом доме, в котором жил десять лет назад.

– Ты проверял?

– Я получил от него эсэмэску три года назад.

– Откуда он узнал твой номер?

– Я не менял свой номер все эти годы, а тогда звонил ему на домашний; наверное, запомнил…

– Я слышал, что Цинь Ли в молодости был гением и память у него была фотографическая?

– Возможно. Цзяоцзяо говорила именно так.

– Жаль его… Он, наверное, ненавидит тебя?

– А ты как думаешь? – ответил вопросом на вопрос Фэн Гоцзинь.

Лю Пин ушел домой, и Фэн Гоцзинь остался один. Его дочь Цзяоцзяо только что окончила аспирантуру в США и провела неделю в Пекине, навещая бывших одноклассников. Она и двух дней дома не пробыла, а с отцом увиделась всего один раз. С Ян Сяолин он расстался – она купила себе квартиру и переехала. Одному было тоскливо, и он частенько ходил выпить в пельменную Лао Суня и засиживался там до полуночи; ночевал то дома, то на работе.

Теперь, когда Цзяоцзяо вернулась и захотела жить дома, Ян Сяолин переехала обратно, чтобы побыть с дочерью. Фэн Гоцзинь чувствовал себя неловко и решил ночевать на работе. На самом деле о том, что они собрались разводиться, Цзяоцзяо узнала год назад, но она делала вид, будто ничего не произошло, и не затрагивала эту тему. У родителей язык не повернулся ей сказать, и они продолжали ей подыгрывать.

После десяти лет проволочек Фэн Гоцзинь наконец решился на развод и почувствовал покой. На следующий день после приезда Цзяоцзяо он позвонил Ян Сяолин, сказал, чтобы она не волновалась, что на этот раз развод – дело решенное, и как только он закончит дело, приедет домой подписать документы.

Когда Фэн Гоцзинь повесил трубку, сердце у него екнуло. Спросил себя: рано или поздно это должно было произойти, так почему же он не решился на это десять лет назад? Почему?

О, теперь он вспомнил… Он был серьезно ранен в ночь ареста Цинь Тяня. За последние десять лет Фэн Гоцзинь ни разу не осмеливался вспоминать ту ночь. Это был не запоздалый страх, а пустота, словно ночное небо, лишенное звезд.

Когда взгляды Фэн Гоцзиня и Цинь Тяня, брошенные через улицу, встретились, они почти одновременно бросились бежать – один убегал, другой догонял. Фэн Гоцзинь не успевал дождаться коллег, тем более что все они были гораздо дальше от Цинь Тяня, чем он. В ту ночь с неба будто сорвало звезды. На пустыре, не освещенном ни лунным светом, ни уличными фонарями, две фигуры, одна за другой, перелезли через бетонную стену. Фэн Гоцзинь, отстававший на шаг, приземлился и почувствовал резкую боль в правой ноге. Что-то острое пронзило его колено, и он рухнул на землю. Цинь Тянь присел рядом с ним, вытаращив глаза. Фэн Гоцзинь подумал, что ему конец. Он не стал дожидаться, когда Цинь Тянь нанесет новый удар, и, когда тот метнулся в темноту, инстинктивно выхватил пистолет и, лежа на боку, дважды выстрелил в темноту перед собой. Наступила полная тишина. Очнувшись в реанимации, он узнал, что одна из пуль попала Цинь Тяню в позвоночник; он не умер, но ему угрожало навсегда остаться в вегетативном состоянии.

Его дочь, Фэн Сюэцзяо, и его жена, Ян Сяолин, сидели рядом с ним и плакали. Когда он очнулся, Ян Сяолин обняла его. Именно тогда Фэн Гоцзинь понял, какая она – смерть. Нигде не болит и ничего не беспокоит – как говорилось в одной из местных шэньянских юморесок, «просто закрываешь глаза и не открываешь их, и все кончено». Но смерть ощущалась как пустота. Он не увидит дочь и жену, это скучно. Все-таки надо жить. Пускай будут ссоры, пускай будут драки – зато не будет пустоты…

Да, в ту ночь он и Ян Сяолин оба осознали, что муж и жена должны быть вместе. Как говорится, кости сломаны, но жилы остались. Эти жилы оказались прочными, и им понадобилось еще десять лет, чтобы наконец отпустить друг друга. Сил на конфликты не осталось, и они наконец почувствовали: время пришло. Единственным человеком, которого им было жаль, была их дочь Цзяоцзяо, такая разумная девушка, оба они ею гордились. Фэн Гоцзинь утешал себя мыслью, что программа совместной жизни выполнена и, раз каждому спокойнее жить по отдельности, пусть так и будет.

Как раз когда Фэн Гоцзинь собирался идти ночевать в общежитие, появилась его дочь, Фэн Сюэцзяо. Он удивился:

– Почему ты так поздно? Где мама?

– Она ушла на какое-то мероприятие. Я боялась, что ты не поужинал, поэтому принесла тебе немного еды. – Фэн Сюэцзяо разложила на столе свой термоконтейнер для еды и гордо заявила: – Я сама приготовила.

Фэн Гоцзинь, улыбнувшись, сказал:

– Дочь, ты у меня просто чудо! Заботишься об отце и даже готовить научилась…

– Научилась у однокурсников в США. Я не смогла привыкнуть к их еде, поэтому готовила сама. Попробуй.

– Я и правда еще не ел…

Кажется, дочь впервые так пристально смотрела на него. Фэн Гоцзинь начал есть.

– Ты тоже поешь, – сказал он.

– Я уже.

Фэн Гоцзинь молниеносно все съел и отложил палочки.

– Что ты так смотришь?

– Папа, ты постарел…

– Как я могу не стареть? Ты выросла, стала совсем взрослой… У тебя есть парень?

Фэн Сюэцзяо покраснела:

– Нет, на что он мне нужен…

– О чем ты говоришь? Что значит «не нужен»? Приходит возраст, когда пора найти кого-то.

– Такого, как ты, мне не найти.

Фэн Гоцзинь улыбнулся, закурил и сказал:

– Умеешь ты сказать приятное отцу и подольститься…

– Это правда. Нынешние мальчики ни на что не способны… Тебе стоит меньше курить, папа.

– Все были молодыми. Нужно дать человеку время повзрослеть. Хотеть все и сразу – не лучшая тактика.

– Не будем обо мне, давай поговорим о тебе и маме.

Фэн Гоцзинь замолчал. Фэн Сюэцзяо продолжила:

– Ты на этот раз твердо решил с ней развестись?

Фэн Гоцзинь молча кивнул.

– Хорошо, тогда я тебя поддерживаю и буду жить с тобой, – заявила дочь.

Фэн Гоцзинь растерялся. Он почувствовал легкое онемение в руках, правая нога под столом заныла. Он вынужден был признать, что это Ян Сяолин все годы занималась дочерью. Очень может быть, что она не была добродетельной женой, но была достойной матерью. Она вкалывала, чтобы заработать деньги, и с раннего детства покупала Фэн Сюэцзяо все, что та хотела. Это Ян Сяолин обеспечила ей учебу за границей – тех грошей, которые он зарабатывал, никогда не хватило бы на поездку в Америку, – поэтому он думал, что дочь непременно выберет Ян Сяолин. Ее слова стали для него неожиданностью. На глазах его заблестели слезы, он кивнул и произнес:

– Доченька, мне достаточно того, что ты это сказала. Я по-прежнему буду твоим отцом, а мама останется мамой, как и прежде. Ты уже взрослая. После Нового года мы скинемся и купим тебе небольшую квартиру. Ты свободна жить как хочешь и с кем хочешь.

– Нет, я буду жить с тобой.

Фэн Гоцзинь, не выдержав, расплакался. Фэн Сюэцзяо добавила:

– Я знаю, что вы все эти годы не разводились только из-за меня, но я не глупая. Я знаю, кто виноват. Я просто никогда не думала, что мама с этим Джеком. Если б я знала, то не приняла бы ничего из того, что они дарили мне все эти годы. Мама виновата перед тобой.

– Я знаю, что ты у меня умница, но никто не виноват. Я тоже не всегда правильно себя вел.

– Папа, в любом случае тебе надо внимательнее отнестись к своему здоровью, меньше курить и пить. Я знаю, что последние два года, пока меня не было, ты постоянно ходил к дяде Суню выпить. Теперь, когда я вернулась, я должна за тобой присматривать. Ты поправишься, и, когда выйдешь на пенсию, я свожу тебя куда-нибудь. Ты же еще не был в Америке, даже на мой выпускной не приехал… Знаешь, что я почувствовала, когда увидела, как мама притащила с собой этого Джека?

– Я не прав, дочь. Теперь я буду тебя слушаться.

Фэн Сюэцзяо, тоже заплакав, сказала:

– Вот так-то лучше…

Фэн Гоцзинь уже много лет не был так счастлив. Он запрокинул голову и выпил весь суп. Фэн Сюэцзяо вздохнула: «Ты меня прямо порадовал». Фэн Гоцзинь планировал проводить дочь домой, а самому пойти ночевать в общежитие, но дочь настояла, чтобы он вместе с ней вернулся домой. Фэн Гоцзинь возразил, что он не закончил работу и, пока дело не будет раскрыто, он не сможет спать спокойно. Фэн Сюэцзяо, не обращая внимания на его слова, начала перебирать документы на его столе:

– Нет такой работы, которую нельзя было бы взять домой. Мама, скорее всего, ночевать не придет, так что тебе придется остаться дома со мной.

В тот момент, когда их дискуссия зашла в тупик, взгляд Фэн Сюэцзяо внезапно упал на случайно открытую папку. Это была фотография вскрытия. Фэн Гоцзинь уже собирался закрыть ее и сказал: «Не смотри на это, кошмары будут сниться», но Фэн Сюэцзяо остановила его руку. У нее расширились глаза, и она спросила:

– Папа, это тот случай, о котором ты рассказывал мне по телефону? Вроде того, с Хуан Шу?

– Да.

Фэн Сюэцзяо указала на странный узор на животе трупа на фотографии:

– Папа, я знаю, что это. – Она взяла в руки одну из фотографий. – Это факел.

Фэн Гоцзинь вырвал фотографию из рук и снова вгляделся на нее. Внезапно он вспомнил, как Сяо Дэн десять лет назад пошутил, что узор похож на «Сандей» – десерт с мороженым из «Кей-эф-си». Фэн Гоцзинь, не любивший сладкое, даже сбегал туда и купил один, но только зря давился им – ведь он так и не понял, что это был факел. Изменившись в лице, Фэн Гоцзинь повернулся к дочери и спросил:

– Откуда ты знаешь? Где ты это видела?

– Нигде не видела. Я сама нарисовала этот узор.

Уже много лет отец и дочь не разговаривали так подолгу. Так повелось с детских лет Фэн Сюэцзяо: Фэн Гоцзинь был суровым и молчаливым, и она не решалась обсуждать с ним какие-то проблемы, предпочитая обращаться к дедушке. Теперь же отец и дочь не спали всю ночь, словно пытаясь наговориться за все прошедшие годы. Фэн Сюэцзяо объяснила отцу происхождение узора «факел», рассказала ему о Цинь Ли, Хуан Шу, Ван Ди и Гао Лэе. Слушая ее рассказ, Фэн Гоцзинь чувствовал все больший стыд. Он пропустил почти все детство и юность дочери, ничего не зная о ней. Особенно остро он ощутил это после того, как Фэн Сюэцзяо сказала:

– Я уже рассказывала это дедушке.

Фэн Гоцзинь уточнил:

– Значит, вы пятеро – единственные, кто знает об этом узоре?

Фэн Сюэцзяо задумалась, затем ответила:

– Видимо, да. Мы тогда поклялись никому не рассказывать, если только Цинь Ли не показал это своему брату.

Фэн Гоцзинь пробормотал себе под нос: «Значит, Цинь Ли, Ван Ди и Гао Лэй могут быть причастны к смерти Хуан Шу…»

Фэн Сюэцзяо добавила:

– Но когда с Хуан Шу случилась беда, Ван Ди и Гао Лэй, как и я, жили в кампусе школы «Юйин».

– Значит, с тех пор никто из вас не связывался с Цинь Ли?

– Кажется, только я. Мы общались онлайн в QQ^[43], когда я только поступила в университет. Он больше не заходил в тот аккаунт, а может быть, закрыл его от меня.

– О чем вы говорили?

– Он просто сказал, что заботится о брате, тот был в коме. Я спросила, чем он зарабатывает на жизнь, и Цинь Ли ответил, что разводит змей.

– Каких змей? – не понял Фэн Гоцзинь.

– Он разводил хладнокровных животных – змей, ящериц, лягушек – и продавал их онлайн как домашних животных. В то время у него был интернет-магазин. Я видела их фотографии. Змеи продавались по несколько сотен юаней за штуку, а некоторые и по несколько тысяч. Потом он закрыл интернет-магазин.

У Фэн Гоцзиня закончились сигареты. Нетерпеливо порывшись в ящике стола Лю Пина, он наконец нашел полпачки и жадно затянулся. Фэн Сюэцзяо не пыталась его остановить, наблюдая, как жадно, будто бы назло ей, он курит. Она спросила:

– Папа, о чем ты думаешь?

– Было бы здорово, если б я показал тебе фотографию тогда, но я не решился.

– Я понимаю, ты боялся, что я испугаюсь, поэтому намеренно скрыл ее от меня.

– Да.

– Я узнала об этом последней, от Гао Лэя.

– На самом деле я видел эсэмэску, которую ты отправила Хуан Шу примерно за месяц до ее убийства. Я был напуган даже больше тебя. Я боялся, что ты можешь быть в этом замешана.

– Я все понимаю…

Уже посветлел край неба, а отец с дочерью все еще сидели молча. Фэн Сюэцзяо наблюдала, как отец докурил полпачки сигарет, прежде чем спросила:

– Папа, как ты думаешь, смерть Хуан Шу действительно связана с Цинь Ли?

– Не знаю. Если он действительно такой гений, каким вы его считаете, зачем ему совершать такое? Один раз он избежал ответственности – а теперь сделал это во второй раз? Бред какой-то.

– Я не верю, что это был Цинь Ли. Его чувства к Хуан Шу были глубже, чем у любого из нас. Как человек может причинить боль самому близкому человеку?

Фэн Гоцзинь полжизни проработал офицером криминальной полиции. Какой только мерзости человеческой природы ему не довелось увидеть за эти годы… Человеческая природа… Он хотел было сказать: «Дочь моя, человеческую природу понять невозможно», – но промолчал и сказал вместо этого:

– Завтра утром – нет, после завтрака – ты вернешься домой.

– А ты?

– А я отправлюсь на поиски Цинь Ли.

– Я пойду с тобой.

Фэн Гоцзинь поднялся. Нога больше не болела так сильно – или мысли его были заняты совершенно другим. Он подошел к окну и снова окинул взглядом парк. В утренних лучах солнца старики гуляли с детьми, щенки без поводков гонялись друг за другом. Еще стояли морозы, но жизнь текла своим чередом; ничто не могло помешать обычным людям двигаться, стоять, сидеть, спать, есть, пить и справлять естественные надобности. Веками, тысячелетиями бог знай себе морозит, а мы знай себе живем. В этом и заключается человеческая природа. Когда Фэн Гоцзинь поднял взгляд, восходящее солнце издали осветило его, словно назначило ему встречу в этот момент. Он прочистил горло и, не оборачиваясь, сказал дочери:

– Хорошо, пойдем вместе.

4

Весной 2015 года я женился. Свадьба была скромной – просто ужин для двух наших семей. Гао Лэй был свидетелем с моей стороны, все хлопоты были на нем, а я был словно марионетка, плыл по течению и ни во что не вникал. Я всегда был такой – старался избегать трудностей; иначе моя жизнь не была бы такой хаотичной. По мнению Цзяоцзяо, это лень. Я бы сказал, что это страх. Нашей дочери тогда было чуть больше года, и, будучи самым почетным гостем на нашей свадьбе, она, естественно, перетянула на себя все внимание. Иногда, когда я подолгу смотрел на нее, мне казалось, что я вижу себя. Только став родителем, можно по-настоящему понять, что такое тяготы жизни; иначе в твоих представлениях о добре и зле всегда будет не хватать какого-то важного звена.

Мама плакала за столом. Обычно она спиртного в рот не берет, но тут осушила три бокала подряд, затем наполнила еще три, встала и вылила их на пол в память о моем отце. У меня тоже навернулись слезы. Им обоим было всего по двадцать пять, когда они стали родителями, и они были гораздо энергичнее и бодрее, чем я в их возрасте. Домашнее прозвище моей дочери было Байбай^[44]. Все остальные принимали его за английское «пока-пока», что вызывало множество шуток. Только Цзяоцзяо понимала меня и значение этого имени.

Ближе к годику дочери я полюбил подолгу смотреть ей в глаза, погруженный в свои мысли. Казалось, эти глаза обладали магической силой, способной очищать от скверны и даровать мне краткие мгновения покоя. Потом, приходя в себя, я чувствовал необъяснимую печаль. Я знал, что эта магия с возрастом угаснет. Скверна мира затуманит ее зрение, проникнет в сердце и, может быть, даже заставит ее связаться с дурными людьми. Человеческая природа начинается с борьбы черного и белого за душу. У подавляющего большинства людей, которых я встречал, во взрослом возрасте белое терпит поражение, они сдаются черному и умоляют о милости. Я знал, что сам я, видимо, проигрываю эту битву за душу, но упрямо возлагал последние надежды на невинное дитя, надеясь, что по мере взросления ее душа обретет чуть-чуть больше белого, и даже не чуть-чуть.

Если и был в моей жизни до тридцати лет момент славы, то только один. В пятнадцать лет я выиграл первый приз на конкурсе эссе. Результаты объявили через месяц после моего возвращения из Пекина, и я попал на первые полосы местной газеты в рубрике «Образование». Главный приз составлял три тысячи юаней – сумма, которую я никогда не держал в руках до пятнадцати лет. Это был всего лишь банковский чек, не такой толстый, как стопка из тридцати красных купюр, но, когда я протянул его отцу, его руки опустились, а спина согнулась, словно он принимал награду от начальства. Когда я учился в начальной школе, отец был передовиком производства у себя на заводе. Каждый год в конце года он получал упаковку яиц, мешок муки, коробку мороженой рыбы-сабли и, самое главное, грамоту от начальства. Эти грамоты, приклеенные к стене гостиной, занимали целую стену; они пожелтели и покрылись плесенью, как наша старая квартира. Я знаю, что, когда завод закрыли и его сократили, больше всего на свете он тосковал по тому моменту, когда поднимался на сцену и получал награду. Это был момент славы, который ему больше не довелось испытать, пока я не вручил ему почетную грамоту в последний раз. Я долго украдкой смотрел на его руки. Они были покрыты ожогами от кипящего масла, а в трещины в ногтях намертво въелась смесь молотого перца и зиры. Женившись, я часто перед сном вспоминал его короткую жизнь: бо́льшую ее часть он проиграл бедности, но его светлая душа не поддалась тьме, и до самой его смерти белое не проиграло черному.

После возвращения из Пекина только Цинь Ли спросил меня, какая тема эссе была в финале конкурса. Я ответил, что тема была свободная. В аудитории амфитеатром сидели двести человек. Вошел наблюдатель с маленьким телевизором. Тот включился, и на экране появилась рябь, как в детстве, когда телевизор не работал. Наблюдатель поставил его, а потом, не выключая, сказал: «Начинайте писать. У вас ровно один час».

– О чем ты писал? – спросил Цинь Ли.

– О войне добра и зла.

– Годится, – ответил Цинь Ли и, вернувшись на свое место, продолжил читать.

До тех пор пока я не получил награду, его оценка меня оставалась неизменной: «Годится». Какое-то время Цинь Ли общался с другими по настроению. Иногда он внезапно появлялся перед Фэн Сюэцзяо и мной, ни с того ни с сего задавая странные вопросы, а чаще всего сидел в своем углу, что-то писал или читал. С тех пор, как они с Хуан Шу выбрались из бомбоубежища, оба, казалось, изменились и стали ближе друг к другу.

Во втором семестре восьмого класса Фэн Сюэцзяо предложила поменьше отдыхать в выходные, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам в старшую школу, хотя раньше она очень любила активный отдых. Цинь Ли была безразлична его успеваемость. В течение месяца, что я не видел Хуан Шу, они встречались почти каждую неделю. Только после несчастного случая с ней мы узнали, что у них был свой маленький мир – кирпичный дом, где ее убили. В начале осени руководство школы попыталось заставить Цинь Ли уйти, но он отказался и заявил, что намеренно набрал ниже проходного балла на экзаменах. У школы не было веских причин для его отчисления, и он не нарушал никаких правил. Я так хорошо помню это время, потому что Цинь Ли каждый день собирал опавшие листья, вклеивал их в дневник, которым они обменивались с Хуан Шу, и ставил на них оценки. Пол класса был усыпан порванными листьями, дежурные ученики жаловались на это, но он игнорировал их.

Школа никак не могла заставить его уйти, но было совершенно непонятно, почему он остался. По словам директора, Цинь Ли был вундеркиндом в «Детском классе», как же он стал таким бесноватым?

Однажды утром осенью 2002 года дедушка Фэн Сюэцзяо, Ян Шусэнь, умер во сне. Ему было почти восемьдесят, и он ничем сильно не болел. Фэн Сюэцзяо в тот день заметила, что что-то не так, когда дедушка, больше десяти лет готовивший ей завтрак, не встал с постели. Она потормошила его, но он не двигался. Тогда она все поняла. Ее дедушка всю жизнь проработал полицейским, и я слышал, что его провожали в последний путь десятки полицейских машин. Фэн Сюэцзяо не была в школе три дня, сидела дома и плакала.

Те выходные были последними, когда мы впятером собирались вместе. Договорились сходить в кафе-мороженое. Это предложила Хуан Шу – она беспокоилась, что Фэн Сюэцзяо закиснет дома, и хотела ее как-то отвлечь. Фэн Сюэцзяо плакала за едой, а Хуан Шу утешала ее. Гао Лэй сказал, что на следующей неделе школа организует поездку в Далянь на два дня и две ночи, и предложил всем поехать.

– Поезжайте! Хорошо отдохнете, – откликнулась Хуан Шу. – Завидую вам!

Я повернулся к Цинь Ли и спросил:

– Ты поедешь?

– Я еще не решил. Дома кое-что случилось.

– Что случилось?

– У меня умер дедушка.

Мы втроем, кроме Хуан Шу, застыли на своих местах, словно пораженные молнией. Цинь Ли говорил о смерти с таким спокойствием, что поведение Фэн Сюэцзяо по сравнению с ним казалось театральным. Смерть одного пожилого человека неожиданно смогла отвлечь внимание от кончины другого. Я спросил Цинь Ли, почему он не сказал раньше. Разве он не считал нас друзьями? Он ответил:

– Я не собирался, да и поминок не было. Были только я и мой брат.

Я упрекнул его:

– Ты должен был сказать мне, вдруг мы чем-то могли помочь…

– Чем можно помочь мертвецу?

Слова Цинь Ли прозвучали слишком резко и задели меня. Хуан Шу заметила это и, сменив тему, сказала:

– Поезжайте все вместе, а когда вернетесь, расскажете мне. Я всегда хотела поехать в Далянь.

Фэн Сюэцзяо наконец перестала плакать и сказала:

– В этот раз мы съездим, а в следующем году мы тогда впятером поедем за город на два дня, хорошо?

– Договорились, – сказала Хуан Шу.

Когда Фэн Сюэцзяо посмотрела на меня, я сказал:

– Это стоит четыреста пятьдесят.

– Без проблем, – заявил Гао Лэй. – Я заплачу за вас с Цинь Ли.

Тот ответил:

– Не нужно.

– Мне надо сначала спросить родителей, – сказал я.

Фэн Сюэцзяо спросила Цинь Ли:

– Так ты едешь или нет?

– Еду, – ответил тот.

Хуан Шу настояла на оплате счета. Когда она вытащила кошелек, все мы увидели внутри фотографию нас пятерых, а также клочок бумаги с наброском «факела», нарисованным красной шариковой ручкой Фэн Сюэцзяо.

– О, он у тебя сохранился! – воскликнула та.

– Конечно, он очень красивый, – ответила Хуан Шу. – Я бы хотела когда-нибудь сделать себе такую татуировку.

Фэн Сюэцзяо, полностью забыв о своей печали, произнесла:

– Как здорово! Завидую тебе, ведь у тебя нет родителей, которые тебя контролируют… Если я посмею сделать татуировку, отец меня прибьет!

Сказав это, она поняла, что допустила бестактность. Хуан Шу вежливо улыбнулась, и Фэн Сюэцзяо сказала:

– Извини.

– Все в порядке. Как ты считаешь, где сделать татуировку, чтобы она хорошо смотрелась?

– Лодыжка? Поясница? – предложила Фэн Сюэцзяо. – Я слышала, что некоторые девушки делают татуировку на груди…

Девушки засмеялись. Хуан Шу добавила:

– Думаю, на запястье тоже будет хорошо смотреться.

– Да, будет красиво, – согласилась Фэн Сюэцзяо.

Гао Лэй перебил их:

– Нужно хорошенько подумать, прежде чем делать татуировку, чтобы потом не пожалеть.

Хуан Шу ответила:

– Я как раз хотела сказать, что боюсь боли.

– Я тоже боюсь боли, – подхватила Фэн Сюэцзяо.

Если б я знал тогда, что мы пятеро вместе в последний раз, не факт, что меня это ранило бы сильнее. Расставания – обычная часть жизни, и мы не исключение. Но иногда я думаю, что если б я мог вернуться в тот день, то сделал бы это торжественнее: с хорошим ужином, фотографией и долгими, пристальными взглядами друг на друга, когда мы прощались.

В поезде до Даляня учительница Цуй подозвала меня в другой конец вагона и по секрету сообщила, что мы будем жить в комнате по двое.

– Знаешь, другие мальчики не очень-то хотят жить с Цинь Ли, – сказала она.

– Понимаю. Я буду жить с ним, – перебил я.

– Присмотри за ним. В последнее время он ведет себя все более странно. Я боюсь, что он натворит что-нибудь, а школа не может нести за него ответственность за пределами школы.

– Понимаю.

– Руководство школы уже обсуждает возможность начисления тебе дополнительных баллов.

– Спасибо, учительница Цуй.

Когда я вернулся на свое место, Цинь Ли сидел у окна, погруженный в свои мысли. Осенний ветер постоянно развевал его челку. У Цинь Ли были такие же миндалевидные глаза, как у брата. Они были довольно привлекательными, но в них чувствовалась какая-то отстраненность. Я невольно вспомнил его в начальной школе, когда он только что перескочил через класс и пришел к нам. Невысокий, с тяжелым рюкзаком, который явно давил ему на плечи, он несмело представился: «Меня зовут Цинь Ли. Спасибо». И все.

Впервые в жизни мы с Цинь Ли увидели море в Даляне. Бо́льшую часть времени я проводил с Гао Лэем, пока Цинь Ли увлеченно собирал ракушки на пляже. Гостевой дом, в котором мы остановились, был в хорошем состоянии. Его помог забронировать отец Ли Яна. В нем были кондиционер, горячая вода и видеоплеер. После ужина в последний день Цинь Ли куда-то ушел. Гао Лэй зашел ко мне в комнату. Нам было скучно, мы валялись на кроватях. Гао Лэй вдруг сказал:

– Вернусь домой и признаюсь Хуан Шу в своих чувствах.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я просто хотел предупредить тебя. Благородный муж не отнимает то, что нравится другому, но я вижу, что ты долго не предпринимал никаких действий.

– Это не имеет ко мне никакого отношения.

– Ты правда не злишься?

– Чего мне злиться? Но тебе стоит подумать о Цинь Ли.

– Мне кажется, они скорее как брат и сестра. Как думаешь?

– Не знаю.

– Кажется, Фэн Сюэцзяо действительно тебя очень любит… Разве ты не видишь?

– Она больная, – ответил я.

Между нами повисло молчание. Я лежал на спине, наблюдая, как комары то и дело врезаются в раскаленную лампочку на потолке и умирают с громким треском. Все больны…

Дверь была не заперта. Зашел Ли Ян с двумя другими мальчишками и, не обращая на меня внимания, сказал Гао Лэю:

– Мы знаем, что ты здесь. Ты принес что-нибудь хорошее?

Я знал, что они подразумевают под «хорошим». Это было то самое, что я видел в гостиной Гао Лэя, то самое, из-за чего я стал менее чистым, чем раньше.

Ли Ян продолжил:

– Я обменяюсь с тобой, когда вернемся в школу.

Гао Лэй на мгновение замялся и сказал:

– Подожди минутку.

Он встал и вернулся в свою комнату. Ли Ян плюхнулся на кровать Цинь Ли, и мы уставились друг на друга. Я спросил:

– Чего уставился?

– Как ты можешь дружить с Цинь Ли? – спросил Ли Ян.

– А тебе какое дело?

– Посмотришь с нами? – сменил он тему.

– Отвали.

– Ты что, такой крутой?

– Нет, я обычный, просто лучше, чем ты.

Еще немного, и мы бы подрались, но тут вернулся Гао Лэй с кое-чем «хорошим», заправленным за поясницу. Он попросил Ли Яна:

– Возьми и иди к себе в комнату.

– Нет, я живу в одной комнате со старостой класса, – возразил тот. – Я пойду к тебе.

– Со мной по соседству живет завуч Чэнь.

– Тогда посмотрим в этой комнате.

– Урод, – сказал я.

Ли Ян ничего не ответил, уставившись на Гао Лэя. Тот подошел, поднял меня и сказал:

– Пойдем, пусть посмотрят.

Выйдя за дверь, я спросил Гао Лэя, чего он цацкается с этим идиотом Ли Яном. Гао Лэй объяснил, что у его отца проект, который зависит от положительной резолюции отца Ли Яна. Так что его поведению нашлось абсурдное, но аргументированное объяснение. Я не имею права винить Гао Лэя, потому что мои последующие действия были гораздо хуже его.

Когда мы с ним вернулись с улицы, то обнаружили, что дверь приоткрыта. Я почувствовал что-то неладное и осторожно толкнул ее. В комнате находились учительница Цуй и завуч по воспитательной работе Чэнь – и смотрели на нас. Завуч Чэнь держал в руках диск. Это был мужчина средних лет, лысеющий, и вид обнаженной женщины на обложке странно не сочетался с его лицом. До того как я переступил порог, Гао Лэй съежился за моей спиной и прошептал: «Не выдавай меня! Я умру, но никогда в этом не признаюсь». И он исчез. Завуч Чэнь похлопал по журнальному столику и жестом пригласил меня подойти и встать рядом с ним. Учительница Цуй смотрела на меня с разочарованием. Завуч Чэнь спросил: