Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 182 (всего у книги 344 страниц)

Чисто сработано. Спокойно и безо всякой суеты. Вот что значит школа. И тренировка.

Почувствовав движение слева от себя, Радок начал поворачивать в ту сторону оружие, зная, что там находилась эта свинья Краль. Фрида вскрикнула предупреждающе. Но было слишком поздно: Краль успел нажать на спусковой крючок. Прогремел выстрел, и Радок, со жгучей болью в левом боку, рухнул на днище лодки.

Вверху кругами ходила чайка. Он едва ли почувствовал вторую пулю, которая угодила ему в левую руку. Но зато слышал громкие крики. Кто-то, стоя над ним, орал ему прямо в лицо.

У нее не было времени на раздумья, она могла только действовать. Тело Радока конвульсивно дернулось, когда Краль, выстрелив во второй раз, попал ему в левую руку. Эта сволочь, не успокоившись, прицелился еще раз, и тогда Фрида, бросившись к Радоку, легла на него, прикрыв его своим телом.

– Ну и подыхай вместе с ним, сука! – завопил Краль и нажал на спусковой крючок.

Над головой Фриды просвистела пуля. Но она не ощутила страха, только гнев.

Краль выругался из-за промаха. Она заметила, что он собирается перемахнуть из патрульного катера в их лодку, чтобы покончить с ними с близкого расстояния, и в тот момент, когда оберштурмбаннфюрер прыгнул, Фрида выставила вперед ногу. Опустившись своими причиндалами прямо на носок ее туфли, он взвыл от боли и, повалившись на нее с Ра-доком, выронил пистолет.

Вцепившись зубами в его ухо, она ощутила во рту соленый вкус крови. Снова завопив, он сумел-таки поднять пистолет, но тут же бросил его, высвобождая руку, чтобы защититься ею от Фриды, вонзившей ногти ему в лицо. Фрида, выбравшись из-под Краля, схватила пистолет и, нащупав курок, прижала дуло к его виску. Он лежал неподвижно, чувствуя прикосновение металла. Глаза были широко раскрыты от страха, из уха лила кровь и растекалась по лицу.

– Чуть что, и я пристрелю тебя! – прошипела она. – Двинься на сантиметр, произнеси хоть слово, и тебе конец, подонок!

Его глаза наполнились слезами, когда он смотрел вверх на нее.

Продолжая целиться в голову Краля, она поднялась на колени. Радок лежал под ним и стонал, словно в бреду.

– Сойди с него! – Фрида держала пистолет двумя руками, как это только что делал Радок.

Краль, перепуганный насмерть, молча слез с Радока.

– Ну и что дальше, Фрида? – прозвучал голос Хартмана.

Она совсем забыла о нем. Целясь в Краля, Фрида видела Хартмана только краешком глаза. Он стоял возле бездыханного тела жандарма, который фактически спас ему жизнь, прикрыв его собой, когда Радок открыл огонь. Хартман, с двумя гранатами в руках, улыбался ужасной улыбкой карнавальной маски.

– Взрыватели у них отлажены на одну секунду, – предупредил он. – Или мы все умираем, или мы все остаемся в живых.

– Так он не попал в тебя! – закричал Краль, позабыв на момент о своем страхе.

Фрида видела выражение радости на его лице.

– В таком случае мы умрем все, – произнесла решительно Фрида, плотнее прижимая палец к спусковому крючку.

– Нет! – взмолился Краль. – Она сумасшедшая, Хартман! Она сейчас выстрелит!

Хартман кивнул одобрительно.

– А ты кое-чему выучилась, Фрида!

– У меня были лучшие учителя!

– Но эта игра не для тебя, – заметил Хартман. – Застрелить ты его сможешь, что правда, то правда. И никто не помешает тебе сделать это. Но со мной тебе не справиться.

Фрида покачала головой:

– Посмотрим!

Краль воздел в отчаянии руки вверх.

– Я же говорю тебе, Хаммер, она не в себе! Ей ничего не стоит пристрелить меня! Не зли ее!

– Заткнитесь, Краль! – Словно выплюнув это имя, Хартман повернулся к Фриде: – Пристрели эту свинью, если хочешь. Но если ты сделаешь это, я бросаю гранаты. И тогда уж твоему дружку никак не спастись.

Послышался тихий стон Радока, и Фридой овладели и страх, и тревога. Слова Хартмана поколебали ее решимость, хотя она и понимала разумом, что должна немедленно действовать – стрелять, и пропади все пропадом!

– Брось пистолет, – сказал Хартман. – Это единственный у тебя и твоего друга шанс остаться в живых. Если же выстрелишь, вам обоим конец. Все мы вместе отправимся в рай.

Радок, учащенно дыша, открыл глаза, но взгляд их ничего не выражал.

– Мы покажем твоего друга доктору, – пообещал Хартман.

Фрида посмотрела на Краля, потом на Хартмана. Чайка по-прежнему кружила над ними, словно взывая к ним своими криками. Девушка разжала пальцы, и пистолет выскользнул из ее руки.

Краль бросился к оружию.

– Отлично, Хартман! – Подхватив пистолет, он отступил назад и, взведя курок, прицелился в Радока.

– Нет! – завопила Фрида.

– Опустите оружие, Краль, – проговорил Хартман ледяным голосом.

– Надо избавиться от этого выродка раз и навсегда, – возразил Краль.

– Опустите оружие. И заберите у них документы.

Краль колебался. Фрида смотрела пристально на лицо Хартмана. У того на щеке дергался мускул.

– Ну! – крикнул лейтенант.

Краль опустил пистолет и сунул его в кобуру.

– Документы! – обратился Хартман к Фриде.

Она не шевельнулась.

– Ты отдашь их нам, – изрек лейтенант. – А не то мы добьем твоего друга.

– Мне следовало бы стрелять, – промолвила она.

– Да, – кивнул Хартман. – Ты учишься, но больно уж медленно.

– Документы! – потребовал Краль и, подойдя к ней, дважды ударил ее по лицу – сначала ладонью, а потом тыльной стороной руки.

Фрида сдержала слезы. Она понимала, что это только начало, настоящие же муки их ждут впереди. И проклинала свою мягкотелость, порыв гуманности, заставивший ее выпустить оружие.

– Теперь-то ты видишь, что у вас никакой надежды, – вещал Хартман, держа гранаты в руках. – А поэтому давай-ка сюда документы. Этим ты избавишь и себя и своего приятеля от бессмысленных страданий.

Девушка вынула из кармана пальто оранжевый пакет с документами и фотографиями и протянула его Кралю. Но как только тот потянулся за ним, она швырнула бесценные материалы в воду.

– Ах ты, корова! – крикнул Краль, бросаясь к борту в безумной попытке спасти пакет. И, убедившись, что тот потонул, застонал. – Пропал! Они – там, в Берлине, – никогда не поверят мне! Никогда не поверят, что документы и в самом деле были чуть ли не в руках у меня! – Оберштурмбаннфюрер повернулся к Фриде: – Знай же, сука, ты умрешь за это страшной смертью! Я сам тебя убью!

Но стоило только ему кинуться к ней, как прозвучал голос Хартмана:

– Хватит, Краль!

Подполковник схватил все же Фриду за горло, и Хартман снова закричал:

– Я сказал: хватит!

Краль отпустил девушку, и его лицо стало понемногу приобретать нормальное выражение.

– Ты прав, Хартман. Мы не будем пока что ни ее убивать, ни Радока. Они – единственные, кто может засвидетельствовать, что документы безвозвратно пропали. Уверен, что юная дама подтвердит наш доклад своими показаниями в подвалах на Морцинплац.

– Я лучше умру! – воскликнула Фрида.

– Думаю, что это не так, дорогая! – Краль внимательно осмотрел ее фигуру. – Ты даже не представляешь себе, сколь долго порой не приходит смерть. Как медленно, мучительно медленно умирает иногда человек. И какое удовольствие доставляет это тем, кто ведет допрос.

Фрида перевела взгляд на Хартмана.

– И ты такой же больной, как и он? Вам ведь хотелось бы уничтожить все человечество лишь потому, что сами внутри вы уже мертвы. Мне жаль тебя, Вольф! Все, что ты делал, бессмысленно, как бы ты ни обманывал самого себя. Вся твоя жизнь – сплошное предательство. А во имя чего? Не ради ли таких вот слизняков, как этот? – кивнула Фрида в сторону Краля.

– Заткнись ты, стерва! – завизжал оберштурмбаннфюрер и снова занес руку, чтобы ударить ее.

– Нет! – остановил его лейтенант. – Пусть говорит. Забавно слушать ее.

– Вот что, Хартман, представление окончено, – заявил Краль. – Мы должны побыстрее доставить эту парочку на берег и найти для Радока доктора прежде, чем он умрет, и мы таким образом лишимся возможности оказывать давление на эту девку. Если же они оба будут живы, каждый заговорит у нас, чтобы только спасти другого.

Фрида перевела с отвращением взгляд с Краля на Хартмана.

– Вы же любовники, ты и Краль! Потому-то он и обезумел так, когда решил, что его драгоценный Хартман убит! Вы – любовники! Ну и дела! Ты, наконец, нашел, что искал, не правда ли, Вольф? Вы не знаете, как вести себя с женщинами, вот и стали в погоне за наслаждениями полумужчинами. Бедный Вольф! Бедный, пропащий Вольф!

– Останови ее! – настаивал Краль.

Лейтенант поигрывал гранатами – по одной в каждой руке, – словно прикидывая их вес.

– А ты делаешь успехи, Фрида! – заметил Хартман.

– Послушай-ка, – сказал Краль, снова вынимая пистолет. – Хватит играть с этими проклятыми гранатами. Давай доставим эту парочку на берег.

– Я доверилась тебе когда-то, – продолжала Фрида, обращаясь к лейтенанту. – А ты всех предал. Падре, меня. И даже себя. Какое же ты ничтожество, Вольф! Жалкий сморчок! А было время, когда я верила, будто ты столь же велик, как вселенная.

– Отлично, фрейлейн! – схватил Краль Фриду за руку. – Перебирайся на катер! В Вене у тебя будет предостаточно времени сказать все, что захочешь.

– Отпустите ее, Краль!

Оберштурмбаннфюрер уставился на Хартмана.

– Ты что, спятил? Еврейская сука отправится с нами.

– Отпустите ее. И опустите пистолет.

Краль покачал головой.

– Не вмешивай свою идиотскую сентиментальность в наши дела.

– Ну! – Хартман угрожающе выставил гранаты вперед. – Отпустите, или я разнесу вас в клочья, так что погребены вы будете по частям.

Краль опустил руку Фриды и выронил пистолет.

– Надеюсь, ты понимаешь, какую страшную глупость совершаешь, Хартман? Сейчас не время играть роль Хаммера. Забудь о ней.

Хартман вперил горячий взор в Краля.

– Это-то я и хочу сделать – забыть о Хаммере. Он – уже история. Вымышленный персонаж, плод нашего с вами воображения.

– Ты что, не понимаешь, Хартман? Мы же взяли их! – заскулил Краль. – Хотя с документами и пришлось нам распрощаться, преступников мы все же задержали. И убери эти проклятые гранаты. Они сделали свое дело. Довольно драматических эффектов и блефа.

– Возвращайтесь на катер, подполковник! Да побыстрее! Двигайтесь же! – приказал Хартман, устремив взгляд на Фриду.

Краль поднялся против своей воли на борт патрульного судна, оставив в лодке Фриду и Радока. Девушка наклонилась над своим другом, пытаясь остановить его кровотечение.

– Вот так, – молвил Хартман. – А теперь садитесь, подполковник.

– Убери гранаты, Хартман. Обещаю, я забуду этот инцидент. Не валяй же дурака.

– Заткнитесь, подполковник! – оборвал Краля лейтенант и сказал Фриде: – Садись на весла. Греби в Швейцарию. Их пограничный патрульный катер вернется только через час. Так что вы успеете добраться до Ландшлахта. Городок увидите, как только рассеется утренний туман. – Он показал головой в сторону Швейцарии. – Вперед же, черт возьми! Ну!

Она смотрела на него снизу вверх.

– Не благодари меня, – продолжал Хартман. – Это совсем не то, что ты думаешь. Совсем не то. Никаких сантиментов. И я отнюдь не изменился в последнюю минуту. Вы оба самоотверженно сражались. Но у вас никогда не было шансов. Вы боролись за то, что считаете добром. Ради гуманных целей. Браво!

Краль попытался было встать, но Хартман пригрозил ему гранатами, и тот, съежившись, остался сидеть у кабины катера.

– Скажу прямо, я с самого начала был уверен, что мы схватим вас, – говорил Хартман. – Когда сталкиваются между собой служебный долг и доброе намерение, первое всегда побеждает. А вот теперь я хочу помочь вам. Я сделал свое дело, которое, как я понимаю, касалось только этих документов, покоящихся ныне на дне озера, где они не представляют собой никакой угрозы рейху. Поэтому вы – и ты, и твой друг, или как там его, – можете отправляться куда глаза глядят. И не думай, что это какая-то скрытая доброта. Вовсе нет! Не толкуй превратно побудительные мотивы моих поступков. Я отпускаю вас лишь потому, что есть еще кто-то, кого я ненавижу больше, чем вас. – Замолчав на мгновение, он посмотрел вниз на Краля, потом – на гранаты в своих руках. И произнес: – Я фантазировал, как буду медленно убивать тебя, когда мы вас схватим. Но теперь… Сейчас же убирайтесь отсюда! А не то ты утонешь в крови своего друга!

Оберштурмбаннфюрер возразил резко:

– Если ты отпустишь их, Хартман, тебе конец. Ты загубишь свою карьеру. Уже на следующей же неделе ты очутишься в России.

– Прощай, Вольф! – сказала Фрида, берясь за весла. – Может быть, ты и в самом деле так велик, каким я тебя когда-то представляла себе.

Хартман проигнорировал эти слова.

– Плыви прямо, не сбиваясь с курса. До берега – двадцать минут ходу.

Фрида посмотрела вниз. Взор Радока по-прежнему был обращен в небо и на чайку, кружащую высоко над ними.

– Держись, Радок! – взмолилась она едва слышно. – Держись! Не умирай у меня на руках!

Когда девушка снова взглянула на катер, Хартман уже не смотрел на нее. Повернувшись к ним спиной, он говорил что-то Кралю.

Фрида начала грести, но управляться с веслами она не умела, и лодка двигалась рывками. Радок попытался что-то сказать, но расслышать его было нельзя.

– Что? – спросила она, склонившись над ним.

– Греби ровно, – ответил Радок. – Это же так просто… Сунул – вынул… Сунул – вынул… Главное – соблюдать ритм.

– Ну и проказник же ты! – рассмеялась Фрида.

Прошло несколько минут, и лодка перестала рыскать из стороны в сторону: Фриде удалось наконец найти правильный ритм. На патрульный катер она не смотрела, поскольку не сводила взгляда с улыбающегося лица лежавшего перед ней Радока.

Так и скользили они по воде, тихо и мирно. Над озером все еще висел туман, теперь уже розовый.

Внезапно эту идиллию нарушил ужасный, отдавшийся у них в ушах грохот.

– О Иисусе! – проговорила она, глядя туда, где только что был катер, и увидела лишь горящие обломки. – Вольф! Бедный Вольф!

Лодка запрыгала на волнах, поднятых взрывом. Когда же вода успокоилась, Фрида снова стала грести.

Ричард Флэнаган
Седьмой вопрос

Richard Flanagan

Question 7

Copyright © 2023, Richard Flanagan

All rights reserved

Перевод с английского Алякринского Олега

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается Филу Каллену

Автор не приложил усилий для того, чтобы узнать, является ли это историей, автобиографией, географическим справочником, трагедией, романом, альманахом, мелодрамой или фантазией. Это может быть чем угодно, а может, и нет. Вопрос задан, но где ответ?

«Хобарт таун меркюри», рецензия на «Моби-Дик», 1851 г.

«Нет, это не фортепьянная пьеса, это греза».

Дюк Эллингтон

Глава 1

1

Зимой 2012 года, вопреки всякому здравому смыслу и по причинам, которые не имели прямого отношения к писательству – сколько бы я ни утверждал обратного – и которые даже теперь остаются для меня неясными, я посетил место расположения лагеря Охама в Японии, где когда-то находился в плену мой отец. Это был очень холодный, ветреный день, и железное небо нависало зловещим полотнищем над Внутренним морем, под которым мой отец когда-то трудился в угольной шахте как бесправный раб.

От лагеря ничего не осталось.

Хотя у меня не было на то ни малейшего желания, меня отвели в местный музей, где весьма любезная женщина показала мне множество фотографий, в подробностях запечатлевших историю угольной шахты начала XX века – ее развитие, производственные процессы, японских рабочих.

Фотографий рабов в ее подборке не оказалось.

Женщина была сама доброта и, как говорится, кладезь знаний о местной истории. Она никогда не слыхала о рабском труде на угольной шахте Охамы. Такое впечатление, что подобного здесь никогда и не было, словно никого здесь не избивали, или не убивали, или не заставляли стоять нагишом под снегопадом, покуда люди умирали. Помню снисходительную улыбку той женщины: улыбку жалости ко мне, полагавшему, будто на угольной шахте Охамы когда-то использовался рабский труд.

2

Иногда я задаюсь вопросом: почему мы постоянно возвращаемся к началу – почему мы ищем единственную нить, с помощью которой, если потянуть, можно распустить весь гобелен, называемый нами жизнью, в надежде, что позади него мы обнаружим правдивые ответы на вопрос почему.

Но правды нет. Есть лишь почему. И если присмотреться повнимательнее, мы увидим, что это почему – лишь очередной гобелен.

А позади него – еще один, и еще, и так будет, покуда мы не достигнем забвения.

3

В 8:15 6 августа 1945 года пилот бомбардировщика майор Томас Фирби на высоте 31 тысячи футов над Хиросимой с криком: «Сбрасываю бомбу!» – нажал на кнопку сброса бомбы, и спустя сорок три секунды 60 тысяч человек умерли, а в восьми милях к югу от города мой отец, полуголый раб на четвертый год пребывания в заключении в качестве военнопленного, продолжал свой скорбный труд, толкая тележки с камнями вверх по темным туннелям, протянувшимся под дном Внутреннего моря.

Сломленный, больной, чьи физические и моральные силы были уже на исходе, зная лишь, что, когда в считаные месяцы вернутся зимние холода, он уже не сможет выдержать всего этого и умрет, он понятия не имел, что ему суждено было выжить. Покуда мой отец брел по сумрачному туннелю шахты, кое-где скудно освещавшемуся тусклыми электрическими лампочками, его собрат-военнопленный тасманиец заметил, что все это напоминало ему родной городишко Пенгуин в пятницу вечером.

4

У главного входа в шахту, где мой отец и его собратья-военнопленные когда-то пробегали мимо охранников, которые избивали их на ходу, теперь располагался уютный отель для кратких свиданий. Здесь не было ни мемориала, ни какого-либо памятного знака и, другими словами, никаких вообще свидетельств того, что здесь когда-то происходило. Только сияла какая-то неоновая вывеска. Это было заведение бизнеса, предоставлявшего услуги поспешного случайного секса в крошечных комнатках – только сексуальный выплеск и намеренно ничего больше. После этого оставалось, или, вернее, существовало, лишь забвение удовольствия в чужих объятьях – то самое забвение, которое одновременно предвосхищает и отрицает смерть. Как будто потребность забывать столь же сильна, как и потребность помнить. Возможно, даже сильнее.

А что после забвения? Мы возвращаемся к историям, именуемым нашими воспоминаниями, спутанными и не связанными с нескончаемыми измышлениями, кои и являются нашей жизнью.

5

В тот холодный ветреный день рядом со мной стоял престарелый японец г-н Сато. Он был низенький и тщедушный, аккуратно одетый в спортивную куртку и чересчур длинные брюки с манжетами, которые с годами стали ему велики. На руках у него были тонкие белые хлопчатобумажные перчатки, и когда он указывал рукой на какую-то давно исчезнувшую примету лагеря и шахту под ним, я видел тонкую ниточку, свисавшую с окоема перчатки. В каких он был ботинках, я не помню. Голова г-на Сато припала к моей груди. Он жил заботами о дочери, которая, как рассказал мне переводчик, была инвалидом. Г-н Сато когда-то служил охранником в лагере Охама. Он показал мне, где стояли бараки, где была ферма на вершине холма и где располагался вход в шахту на склоне холма, ближе к морю.

Перед нами, к моему замешательству и немому гневу, толпились члены телевизионной съемочной группы и несколько фоторепортеров из местных газет. Мне пришлось задействовать некоторые мои связи, чтобы оказаться у входа в шахту, и каким-то образом об этом прознали местные власти. Не поставив меня в известность, они пригласили сюда представителей прессы. Команде телевизионщиков и фотокорреспондентам нужно было лишь одно: чтобы мы обнялись с г-ном Сато. А они получили бы образ всепрощения, взаимопонимания, времени, которое лечит. Но это, я знаю, была бы ложь. Я не имел намерения прощать.

Время лечит? Время не всегда лечит. Время калечит. Облаченная в белую перчатку указующая рука г-на Сато поднялась, и болтающаяся нитка рассекла холодный мир внизу.

6

Чуть раньше в тот день я встретился с местными жителями деревни – пожилыми людьми, которые во время войны были детьми. Я не хотел с ними встречаться. Я чувствовал – как бы это выразить? – стыд. Возможно, мой стыд заключался в том, что мое возвращение могло быть ошибочно истолковано как месть или гнев. Но я сам не знал, какова была цель моего возвращения. Они в те годы были детьми, а меня тогда еще не существовало. Короче говоря, я чувствовал себя неравноценным ни им, ни их судьбам. Возможно, мне было отчасти стыдно за то, что я сын своего отца, предполагавший, будто его и их история может быть и моей тоже. Я беспокоился, что меня могут принять за незваного призрака, за привидение, наблюдающее за местом нераскрытого преступления, в котором я был замешан. Но призрак кого? Убитого, убийцы, или свидетеля, или всех троих?

Поскольку это была договоренность, достигнутая не мной, я не знал, как ее отменить, никого не обидев. Пожилые жители деревни были дружелюбными, душевными людьми. Рассказывая свои истории о лишениях военного времени, которые они пережили, будучи детьми сельской бедноты, они вспоминали о несоответствии между тем, что говорили им взрослые, и тем, что они видели в детстве, и детская непочтительность звучала в их старческих голосах и угадывалась на их обветренных лицах. Они вспоминали, что когда военнопленные в конце 1944 года высадились в их родных местах, то эти дьяволы, которых их так долго учили бояться, оказались не более чем жалкими, полуголыми скелетами. Помимо жестокости японских охранников, мой отец рассказывал о доброте японских шахтеров, кое-кто из которых, возможно, приходился отцом этим пожилым деревенским жителям, охотно делившимся когда-то своей скудной пищей с голодающими военнопленными.

7

Окончив школу, я стал работать цепником – так называлась профессия помощника землемера, которой насчитывалось много веков и которая исчезла всего через несколько лет после появления цифровых технологий. В обязанности рабочего-цепника входило перетаскивать двадцатидвухярдовую[80]80
  Длина 22 ярда примерно соответствует 20 метрам. (Здесь и далее прим. перев.)


[Закрыть] цепь с сотней звеньев, с помощью которой измерялось все в окружающем мире. В мое время измерительная цепь представляла собой тонкую стальную ленту длиной пятьдесят метров, но в остальном за прошедшие сто лет в этой профессии мало что изменилось. Цепник по-прежнему носил с собой секатор и топор, чтобы расчищать от кустов и деревьев линии замеров, а также точильный камень и напильник, следя за тем, чтобы и секатор, и топор оставались острыми. Я научился обращать внимание на следы старых замеров, проведенных много десятилетий назад, – разрушенные межевые пирамидки из камней, гниющие колышки или похожие на вульву выросты коры на старых эвкалиптах. С помощью топора я осторожно снимал кору, пока не обнаруживалась глубокая впадинка в форме призмы, искусно вырубленная в стволе дерева давным-давно, иногда более столетия назад. Вершина перевернутой призмы служила землемеру контрольной точкой для его измерений.

Я любовался чудом этой неизменившейся раны, оставшейся точно такой же, как в тот день, когда ее вырубил другой топор. Время не исцелило дерево, а лишь оставило на нем шрамы, скрывая то, что все еще происходило внутри. Ибо под шрамом осталась рана, портал в прошлое, истекающий свежими соками настоящего, в который, если я буду вглядываться слишком долго, я начну падать. В тот день, когда я стоял перед съемочной группой японского телевидения во главе с девушкой-репортером, вместе с местными фотографами и скучающими журналистами, полными решимости снять единственную историю, имевшую особый смысл, и потом поскорее убраться отсюда, у меня возникло ощущение резкого набора скорости. Мне совершенно не хотелось обнимать г-на Сато. Возможно, он испытывал то же чувство. Но, не желая смущать ни его, ни кого-либо еще, я обнял его, а он меня. Казалось, все остались довольны.

Когда фотосессия и видеосъемка были завершены, я опустил руку. Г-н Сато продолжал прижиматься ко мне. Когда же я отшатнулся, собираясь отойти, его голова, казалось, уткнулась мне в грудь. Так мы и стояли. Возможно, он тоже падал в какую-то бесконечную пустоту, а может, все дело было в холоде. Не знаю. Не могу сказать, что мне нравилось, как он меня обнимал, этот человек, который, возможно, когда-то избивал моего отца, но я не знал, как избавиться от него, как лишить его уютного тепла моего тела. Я подумал о г-не Сато, страдавшем из-за своей дочери-инвалида, и о том, как в конце своей жизни он был справедливо наказан. А потом мне стало стыдно за то, что я так о нем думаю, понимая, что за этой мыслью кроется другая, которую я не хотел признавать. Я повернул голову и стал глядеть на деревья, на эти голые, печальные коряги; земля вокруг них казалась неухоженной и холодной, буйные травы и сорняки выглядели жалкими и заброшенными. Вся тамошняя природа казалась истерзанной и хаотичной, и я каким-то образом стал ее частью. Было слышно, как внизу морские волны набегают и отступают вдоль каменистого берега, как это всегда было раньше и всегда будет, словно они соучаствовали в преступлениях, грехах, любовях и страстях тех, кто проходил через эту печальную страну. Вся моя поездка казалась мне такой же непостижимой, как тот звук, с которым камни скатываются в небытие.

Поступил бы я так же, как г-н Сато? Но когда я попытался выбросить из головы этот вопрос, тотчас возник другой. Если г-н Сато, который казался мне порядочным человеком, был способен охранять пленных, творить зло или просто стоять в стороне, когда совершалось зло, мог ли я вести себя по-другому? Стал бы и я тоже участвовать в избиении заключенных, даже если бы мне этого не хотелось, принудил бы я голого мужчину замерзнуть насмерть, стоя на коленях в нескончаемом снегопаде, потому что этого от меня ожидали, потому что было слишком трудно сказать «нет»? Или я бы отвернулся и решил не помогать ему? Тут я потерял нить своих мыслей. День тянулся. Я подумал о пленнике, которого заставили всю ночь стоять на коленях в снегу без одежды, – эта история всегда приводила моего отца в неописуемую печаль из-за своей полной бессмысленности. Поступил бы я так же?

Мне вдруг стали ненавистны объятия г-на Сато, я возненавидел его до глубины души, когда он продолжал стоять, приникнув ко мне. Подул холодный ветер и стих. Потом стало еще холоднее, море продолжало набегать на берег и отбегать, мы больше не замечали друг друга, и мне пришло в голову, что ни один из нас понятия не имел, о чем думал или что чувствовал другой, и что нас, стоявших там, можно было принять за братьев.

Мы стояли так очень долго, покуда журналисты и телевизионщики уезжали, а над нами быстро сгущались темные тучи, которые, казалось, содрогались в неведомом осуждении и быстро рассеивались в разочаровании, а Внутреннее море отражало лишь свою собственную тайну. Что произошло? По сей день я понятия не имею. Нет никакого почему.

8

Не потому ли это так, что мы видим наш мир в сумрачном свете и окружаем себя ложью, которую называем временем, историей, реальностью, памятью, деталями, фактами? Что, если бы время существовало во множественном числе и мы тоже? Что, если бы мы обнаружили, что начинаем жить завтра, а умерли вчера, что мы родились из смертей других и жизнь в нас вдохнули из придуманных историй, которые мы составляем из песен, нагромождения шуток, загадок и прочих фрагментов?

Мой отец обычно смеялся над одним из своих товарищей-военнопленных, который рассказывал, что видел, как взрыв атомной бомбы осветил ночное небо над их лагерем, словно был день. Атомная бомба над Хиросимой взорвалась в 8:16 утра. Прошлое всегда лучше всего видят те, кто его никогда не видел.

9

Когда Томас Фирби нажал кнопку сброса бомбы над Хиросимой, мой отец сумел прожить больше трех лет в японском плену. Он каким-то образом пережил ужасы Чанги[81]81
   Имеется в виду тюрьма для военнопленных Чанги в Сингапуре, где японская оккупационная администрация содержала военнопленных и противников режима.


[Закрыть] и «Железной дороги смерти»[82]82
   Тайско-Бирманская железная дорога, известная как «Дорога смерти», – железная дорога между Бангкоком и Рангуном, построенная Японией в ходе Второй мировой войны. Протяженность дороги составила 415 километров. Дорога использовалась для снабжения японских войск в Бирманской кампании.


[Закрыть]. Он каким-то образом сумел выжить на так называемых «адских кораблях», которые осенью 1944 года доставили выживших на строительстве «Железной дороги смерти» в Японию, втиснутых в непригодные для мореплавания старые корабельные корпуса без палубных сооружений. Теснясь в проржавевших казематах, полуголые люди терпели лишения, связанные с тайфунами, торпедными атаками американских подводных лодок и обстрелами с американских самолетов. К тому времени, когда они высадились на острове Хонсю, мечта о японской империи превратилась в неминуемую перспективу вторжения в саму Японию и того, к чему теперь призывал японский военный режим, – массовому самоубийству 100 миллионов японцев в рамках заново провозглашенного национального культа смерти.

Когда вторжение произошло, гражданское население Японии должно было защищать родину ценой своей жизни. На Окинаве, единственном японском острове, подвергшемся вторжению, погибло около 150 тысяч мирных жителей. Массовые самоубийства гражданских лиц были обычным явлением, некоторые совершались добровольно, многие – по принуждению японских солдат под дулом пистолета. В некоторых случаях дети убивали собственных родителей, когда те не проявляли должного энтузиазма при мысли о смерти, а в других случаях родители убивали собственных детей (1)[83]83
  Авторские примечания приводятся в конце книги.


[Закрыть]. Когда жизни простых японцев так мало значили для их лидеров, неудивительно, что жизням их врагов вообще не придавалось никакого значения: когда началось вторжение, японцы были готовы уничтожить 32 тысячи военнопленных-рабов, находившихся на территории Японии.

Американцы планировали начать последнее наступление на Японию с вторжения на остров Кюсю 1 ноября 1945 года, за которым должно было последовать вторжение на Хонсю в марте 1946 года. Скорее всего, к тому времени мой отец был бы уже мертв, а если бы он был еще жив, его бы убили. А если бы он каким-то образом избежал этой участи – хотя трудно сказать, как такое было возможно, – он не сомневался, что не пережил бы еще одну суровую зиму.

Но американцы так и не вторглись в Японию. Вместо этого они сбросили атомную бомбу. 60 тысяч человек погибли в одно мгновение, многие потом умирали медленно и мучительно, в течение многих часов и дней, и продолжали умирать в последующие месяцы и годы. Три дня спустя американцы сбросили вторую атомную бомбу. 40 тысяч человек погибли в одно мгновение, еще больше умерло медленно и мучительно в течение нескольких часов и дней, и люди продолжали умирать в последующие месяцы и годы.

10

Спустя пятнадцать лет и одиннадцать месяцев суровым зимним утром родился пятый из шестерых детей моего отца. Его хотели назвать Дэниелом, но ирландские католические монахини из монастыря кармелиток в Лонгфорде сказали моей матери, что Дэниел – слишком католическое, слишком ирландское и слишком распространенное имя. Позорное клеймо, как они выразились. Но мы были слишком католиками, слишком ирландцами и слишком простыми людьми, чтобы беспокоиться о позорном клейме. И меня назвали Ричардом. Мой отец ненавидел свое имя, под которым, как он позже обнаружил, его полюбили, и я тоже ненавидел свое, но мы, мое имя и я сам, выросли и переплелись друг с другом, пока, как это бывает со старыми корнями, не стало трудно сказать, где заканчивается одно и начинается другое. На каждый старый носок, как иногда говорил мой отец о странных парах, найдется старый сапог.