Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 121 (всего у книги 344 страниц)

– Могу поспорить, что и ее мать умерла молодой, – продолжила Велвет. – От тебя веет насилием и горем от потери матери.

Но от Велвет веяло тем же горем, это чувство висело в воздухе между нами. У нее был плохой отец, она сама говорила. Но еще я точно могла сказать, что она росла без матери. Не нужно было и спрашивать. Вот какова была настоящая причина, почему она содержала приют на Бесси-стрит.

* * *

Отработав смену в магазине, я продолжала бродить по городу, но теперь заходила в разные места. Тратила деньги на книги и безделушки, наконец спросила у Мясника, где можно починить отцовскую цепочку, и заплатила ювелиру за ремонт. Я начала носить ее на шее как талисман, чтобы отпугивать мужчин, подобных ее прежнему хозяину. Мой собственный дурной глаз.

Я научилась расставлять товары на полках, собирать специальные заказы, нарезать мясные деликатесы, фасовать анчоусы и тапенаду. Каждый день Мясник учил меня чему-то новому в обращении с товаром: характерным особенностям отрубов от разных частей туши или тому, как приблизительно рассчитать вес куска колбасы, прежде чем бросить горку ломтей на весы. Покупатели не любят перевес, когда приходится возвращать излишки обратно на витрину. Подсознательно люди такое замечают, говорил он, и впечатление влияет на то, вернутся ли они снова, как часто будут заходить и сколько денег тратить.

Между тем я познавала влечение, когда можно испытывать чувства к другому человеку, кроме тебя и отца. Меня пьянило осознание, что взгляды между мной и Мясником становятся тяжелее, приобретают вес. Вместо того чтобы курить на улице с женщиной в кожаных штанах, он начал проводить перерывы в разговорах со мной, пока я работала. Все это, конечно, было хорошо, и настроение у меня от этого значительно улучшилось, но приближался день рождения Селин, а я все еще не зарабатывала достаточно, чтобы прокормить себя и снимать жилье. Я знала, что у меня проблемы.

Поэтому я попросила Мясника о встрече. Профессиональной, уточнила я: поговорить лишь о моем будущем. Мы сели на перевернутые ведра в переулке за магазином, лицом друг к другу, широко расставив ноги в черной джинсе. Он закурил сигарету, и я смотрела, как на руках у него перекатываются мускулы.

– Что у тебя случилось? – спросил он. – Тебе что-то нужно? – Он часто предлагал мне продукты, у которых подходил срок годности и которые все равно скоро выбросили бы, припасал для меня особенно соблазнительные конфетки. – На этой неделе у меня останутся шоколадные батончики с засахаренными розовыми лепестками, которые тебе так нравятся, свиные ушки, пара баночек пасты «Альфредо», еще фасоль каннеллини.

Я рассмеялась. В доме Велвет уже скопилась пара десятков банок каннеллини, хоть и просроченных, но вполне съедобных.

– Нет, дело не в еде.

– Ты действительно хорошая работница, Кей, – сказал он. Слезы неожиданно навернулись мне на глаза, и я спрятала лицо в ладонях. – О нет, только не говори, что ты меня бросаешь! Ты нашла работу получше? Я дам тебе повышение. Не хочу потерять свою лучшую девочку.

– Свою единственную девочку, – поправила я. Это планировалось как шутка, ведь я была единственной девушкой, работающей в магазине, но мы оба услышали иначе.

Он прикусил уголок нижней губы.

– Мою единственную девочку.

Я глубоко вздохнула и призналась:

– У меня нет ни семьи, ни друзей, и, как только мне исполнится восемнадцать, жить мне тоже будет негде.

Мясник, должно быть, все это уже знал, потому что не выглядел удивленным. Он был знаком с Велвет, видел, чем она занимается.

– Тут такое дело, – сказал он. – Мой сосед по комнате вступил в фермерскую коммуну на севере, так что у меня образовалось некоторое пространство. Собирался пожить один какое-то время, но, возможно, получится помочь тебе. Знаешь, давай попробуем, а там как пойдет. Но сначала скажи мне свое настоящее имя.

У меня вспыхнуло лицо. Я написала имя Селин в документах о найме, переписала номер ее социальной карточки и день рождения. Но понимала, что он, вероятно, даже не читал анкету. Я видела, как он сразу передал ее старику со стеклянным глазом.

– Просто Кей, этого достаточно.

Но он возразил:

– Ты больше, чем одна буква.

Я сама удивилась своей следующей фразе:

– Я не буду жить с тобой, если у тебя есть девушка.

Он лукаво улыбнулся, словно знал секрет, которого не знала я.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что я тебе нравлюсь, Кей?

Я встала. Колени у меня тряслись. На что я вообще рассчитывала? Лучше бы покончила с собой. Все это для меня слишком сложно.

– Забудь, – сказала я, поворачиваясь, чтобы взять сумку. – Просто забудь.

Он тоже встал и выбросил сигарету.

– Забыть что?

– Меня.

Он забрал у меня сумку и поставил ее на землю, наши лица оказались слишком близко.

– Боюсь, теперь не получится.

* * *

В ту ночь мы поднялись на холм до Кортленд-авеню, и он повел меня ужинать в пиццерию, где я соскребла весь жирный сыр со своего ломтя и отодвинула на край тарелки. Мясник, не задумываясь, сгреб его и закинул себе в рот. Он задал мне множество вопросов о моей жизни. Зачарованная его вниманием, я пошла против совета Кристины и в общих словах пересказала ему, что́ мы пережили с моим отцом. Я не сильно вдавалась в подробности, но наговорила достаточно, так что парень чуть не расплакался. Было странно ощутить такую власть над чужими эмоциями. Он вроде как не опознал мою историю по новостям. Позже выяснилось, что он вообще не читает газеты и не смотрит телевизор: они только засоряют ум. Он предпочитал музыку, проигрывал целые альбомы в том порядке, в котором их задумали создатели, читал книги по дзен-буддизму и сборники стихов о влюбленных мужчинах и мужчинах под деревьями, «Любовь – это адская гончая»[67]67
  Стихотворный сборник Чарльза Буковски.


[Закрыть].

Я плакала, разматывая перед ним свою жизнь, опьяненная принесенным облегчением. Он ждал, пока я отдышусь, а затем задавал следующий вопрос. Потом накинул свою кожаную куртку на мои худые плечи. Именно после этого доброго жеста я совершила огромную ошибку: рассказала о девочке, которую знала когда-то, и о ее матери, о том, что они сделали для меня. Я не называла имен, только сказала, что обе умерли, но только благодаря им я вообще оказалась в Сан-Франциско. Однако в тот первый совместный ужин он гораздо больше был сосредоточен на моем отце.

– Мужчина, который так поступает, просто отребье. – Он выглядел так, будто хотел покусать кого-то, но это был не гнев: это была страсть. – Твой отец был подонком, худшим из отбросов, каких носит земля.

Я удивилась, насколько стыдно было мне слышать, как другой человек называет вещи своими именами. Мне не нравилось, что теперь Мясник будет думать обо мне как о дочери подонка. Определение «подонок», казалось, совершенно исключало то хорошее, что было в моем отце и по чему я скучала теперь, когда непосредственная опасность в его лице исчезла: его чувство юмора, его обаяние, то, как он пел «Голубые замшевые ботинки», кружа меня по квартире. Без своего темного попутчика отец вовсе не был подонком.

Но как объяснить это другому человеку? Как объяснить, что в глубине души я чувствовала любовь к отцу? Вечер перестал быть приятным. Меня затошнило от желания взять свои слова обратно, никогда не рассказывать этому чужому человеку ничего ни о себе, ни о своем прошлом, но было слишком поздно.

– У меня еще ни разу не было секса, – призналась я, желая показать, что осознаю, какой валютой придется расплачиваться за крышу над головой. Я чувствовала себя очень зрелой, коль скоро подняла этот вопрос заранее, опережая события.

Он откинулся на спинку дивана. В белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и курчавой порослью на груди он выглядел совсем иначе, чем в фартуке Мясника. Хвост он распустил, и каштановые пряди падали ему на глаза. Он был похож на Иисуса на портрете в столовой Велвет, только в узких джинсах.

– Тебе не обязательно притворяться неопытной, чтобы понравиться мне.

– Это правда.

Я видела, что он мне не поверил.

– Когда придет время, секс у нас будет очень хорош.

– Откуда ты знаешь?

Он потянулся через стол и провел пальцем по обратной стороне моей ладони.

– Я могу сказать, что не будет и дня с этого момента и пока я не умру, чтобы я не думал о тебе. Это точно.

Но я не могла успокоиться.

– Если ты когда-нибудь ударишь меня, – предупредила я, – или даже накричишь на меня, обзовешь как-нибудь, захочешь контролировать – все что угодно, – я от тебя уйду. Не стану терпеть. Я не совершу тех же ошибок, что моя мать.

Он обдумал это и переиначил по-своему.

– Нет. Не так, – сказал он после паузы, – это я не совершу тех же ошибок, что твой отец.

* * *

Мясник жил в нескольких кварталах от магазина, в крошечном домике с одной спальней и окнами, занавешенными тибетскими молитвенными флагами. В кухне обнаружился винтажный набор синих с цветочным орнаментом мисок «Пайрекс» – такие же стояли на столе у твоей матери. Я подумала, что, возможно, это знак от тебя, подтверждение правильности моего решения. В первую ночь я попыталась поцеловать его, но он не позволил:

– Тебе еще нет восемнадцати, а я хочу все сделать правильно.

– Но мне совсем скоро исполнится восемнадцать!

Он кивнул.

– Значит, совсем скоро. Считай, у нас свидание.

С того времени мы жили и работали бок о бок, и во время смены я часто представляла, каково это будет, когда мы наконец переспим. Скорей бы уже. Я просыпалась с ним рядом в его постели, между ног пульсировало от возбуждения, потому что мне снились сны, где он подводил меня к краю оргазма, и я тянула к себе его руку, чтобы он помог мне кончить, но он никогда этого не делал.

– Я никому не скажу, – умоляла я. Мне некому было рассказать.

Раньше я думала, что влюбиться значит заниматься сексом, но вскоре обнаружила, что это означало уронить банку томатного соуса, который разлетелся по всей кухне, после чего он поднял меня и посадил на разделочный стол, чтобы я не наступила на стекло, поцеловал в нос и все убрал сам. Вот что было любовью: то, что он не схватил меня за волосы, не ткнул лицом в беспорядок и не прорычал: «Посмотри, тупая сука, что ты наделала!»

На восемнадцатилетие Селин он приготовил мне идеально круглый пирог на оливковом масле и воткнул сверху одну свечу, потому что, как он мне объяснил, это первый день моей жизни. Моей настоящей жизни – жизни, которую я сама выбрала. Жизни с ним. Мы съели весь пирог целиком за маленьким столиком, а потом он пел мне, а потом мы медленно танцевали под музыку, которую он поставил, – нежные фолк-баллады, которых я никогда не слышала, но которые, казалось, раскрыли у меня в мозгу центры любви и возможностей. Меня очень влекло к нему. Этот запах у него за ухом, чистые феромоны.

В ту ночь он провел меня через все основные действия, которые, как он думал, я смогу вынести. Мы вместе преодолели мою боль и вместе вышли за ее пределы, туда, где я почувствовала, что научилась тому, чем мы занимались. Первый в жизни оргазм. Кто бы мог подумать, что такое может случиться между двумя людьми? И это не стоило ни цента.

– Я не хочу брать в рот, – сказала я в какой-то момент, когда он стоял на кровати на коленях, а я лежала перед ним на спине. Его язык только что был внутри меня, медленно раскрывал меня.

Он улыбнулся и начал творить с моей шеей невообразимые вещи. Оказывается, ее можно ласкать, и это приятно. Оказывается, ее можно использовать не для удушения. Я поверила ему, когда он сказал, что я красивая.

Остаток ночи мы провели в полутрансе и уснули, когда за окном начало светать. Когда мы проснулись, в комнате было жарко, далеко за полдень, и мы оба опоздали на работу. Окрашенные в бордовый волосы начали отрастать, и показалось несколько дюймов светлых корней. На щеках у меня появился румянец, я набрала вес на бесконечных макаронах и сыре.

– Я дам тебе имя. Назову тебя прямо сейчас, – мечтательно протянул он. Он окинул меня взглядом. – Придумал: К-love.

Я рассмеялась:

– Клов. Как креативно!

Но имя мне понравилось. Оно сглаживало прошлое и все, что я видела. И много значило для меня. Но он, вероятно, так и не узнал, насколько много.

* * *

Какое-то время наш секс был настолько животным, что голова полностью отключалась и никакие плохие мысли не могли проникнуть в нашу жизнь.

Мы занимались этим на работе в холодильных камерах для мяса. Запах сырого мяса терзал мое обоняние, но желание просто сводило с ума. И все же постепенно я снова начала видеть своего отца.

Вот он прижимает тебя к стене на кухне. Звук его плевка, глухой стук ботинка, сталкивающегося с твоим животом. Я начинала хватать ртом воздух, открывала глаза и видела перед собой Мясника.

– Возвращайся! – командовал он. Он всегда знал, когда я проваливалась глубоко в себя. Я научилась все время держать глаза открытыми. Повторяла, как мантру, что в голове у меня пусто-пусто-пусто. Когда прошел почти год, а Мясник так и не превратился в моего отца, ни разу не швырнул еду, приготовленную мной, через всю комнату, не разбил ни одной тарелки о мою голову, я была счастлива убедиться, что не все мужчины такие, какими я их себе представляла. Мне ужасно хотелось сообщить эту срочную новость Кристине, тебе, но больше всего – Селин: что настоящая романтическая любовь возможна в реальной жизни.

Однако проблема, которую я начала замечать, заключалась в том, что проявления его любви тесно переплетались с жалостью. Мясник жалел меня. Маленькую, спасенную им сиротку. Я жалела тебя всю свою жизнь, поэтому знала, что из этого может выйти. В жалости нет силы. В то время как я думала, что он ясно видит меня, любит меня всю целиком, это было не вполне так. Он смотрел на меня и видел мое прошлое. Видел тебя и моего отца.

Вскоре мне уже не нравилось, что мы спим голыми, прижавшись друг к другу, и даже в самые холодные ночи, когда обогреватель выключался, а простыни были как лед, я тосковала по расстоянию между нами. Кто я, спрашивала я себя, засыпая. Мой любовник, казалось, точно знал, кто я. Достаточно ли мне этого? Он прижимался ко мне, обвивался вокруг всем телом, и я чувствовала запах мяса, с которым мы работали каждый день; кислота паслена и чеснока стояла в горле. Когда мы просыпались, он смотрел на меня, щурясь, будто на солнце, и спрашивал: «Как дела, дорогая?» Иногда, забравшись на меня, он кончал на простыню еще до того, как я успевала даже прикоснуться к нему.

И он курил сигареты, почти пачку в день.

Я сказала ему, что ненавижу эту привычку, что ты и отец постоянно дымили. Но он заявил, что никогда не бросит. Только это он и не хотел сделать для меня. Ему слишком нравилось курить. Я сказала:

– Тогда я тебя брошу.

Но он посмотрел на меня и ухмыльнулся:

– Не бросишь.

* * *

Во время смен в магазине я с удовольствием наблюдала за людьми: что они покупают, чем наполняют свои тела, что составляет их жизнь. Еда действительно служит самой базовой потребностью человека, и мне было любопытно, как она на нас влияет. Самый большой интерес у меня вызывала та сияющая красавица с детской коляской, которую я видела в первый рабочий день; вскоре я узнала, что она у нас завсегдатай. Все в ней казалось чистым и возвышенным. Прозрачный лак на ногтях, свитера без катышков, сидевшие на ней идеально, обувь, которая всегда казалась новой, и кожаные сумки с золотыми пряжками. Она не обрывала заусенцы, так что ранки начинали кровоточить. Не забывала наносить на лицо увлажняющий крем. Покупала вещи, не думая о цене, просто забрасывала в корзину дорогие дуршлаги и венчики и покупала за десять долларов еще одну холщовую сумку с логотипом магазина, когда понимала, что купленную в прошлый раз оставила дома. Она носила с собой бутылку с крышкой, полную ярко-зеленой жидкости, которую пила через соломинку из нержавеющей стали, расхаживая вдоль наших полок, пока я упаковывала ей жареную лопатку.

– Вы едите мясо? – спросила я ее однажды, глядя на сок.

– Только перед месячными. Ради железа. Но вот эта всякая всячина, – она махнула рукой на дорогой сыр, крекеры, связки свежих макарон и банки соуса, – для моего мужа. Он итальянец. И действительно этим гордится.

Мне не было дела до ее мужа-итальянца.

– А что едите вы? – спросила я. Мое восхищение было пронизано завистью. Но зависть лучше, чем жалость. Зависть была полезным инструментом, показывавшим мне, чего я хочу. Ребенок захныкал, и покупательница вытащила его пухлое тельце из переноски, приложила набок, к груди, потом задрала майку и обнажила темно-коричневый сосок, к которому ребенок тут же прильнул с судорожным вздохом. Сияющая Женщина проделала все это стоя, обдумывая мой вопрос.

– Я не ем ничего обработанного. Только цельные продукты. Овощи ярких цветов. Никакой лактозы или глютена. Абсолютно никакого рафинированного сахара. Каждое утро я принимаю высококачественный пробиотик с теплой лимонной водой. Никакого кофеина. Я живу ради горечи какао. Занимаюсь пилатесом. Классическим, конечно, не современным.

Я почувствовала себя так, будто со мной говорят на другом языке. Утром мы с Мясником позавтракали в постели, выпили по чашке гранулированного растворимого кофе неизвестного бренда и слопали по миске сладких хлопьев, плавающих в коровьем молоке. Я прикинула ассортимент витаминов в нашем минимаркете и поняла, что, кроме тайленола, таблеток от изжоги и мультивитаминов, отдающих железом, у нас ничего нет.

– Вряд ли у нас в продаже есть пробиотики, – пробормотала я, не зная, что это вообще такое.

Она отодвинула ребенка от соска; на ротике у малыша жемчужно блестели остатки молока. Ручки и ножки у младенца были пухлыми, с валиками и перевязочками, и он был очень счастлив. Она явно вела правильную жизнь. Женщина чмокнула ребенка в подбородок и засунула его в слинг спинкой к себе. Забрала запеченное мясо у меня из рук.

– Сюда я захожу только раз в неделю. Зато каждый день посещаю «Правильную жизнь» на Кортленд. Вот тот магазин по мне: там есть все необходимое, чтобы построить прочный фундамент здоровья. Как только вы приведете микробиоту кишечника в порядок, остальное само встанет на свои места.

* * *

В тот вечер после смены, вместо того чтобы пойти домой к Мяснику, я поднялась по крутым холмистым улицам к Кортленд-авеню и вошла в «Правильную жизнь». Городские запахи сменились парами эвкалипта, поднимающимися из бамбукового диффузора. На каждой кассе стояли светящиеся лампы из кристаллов розовой соли. Блестящие пучки радужного мангольда и пирамиды лаймов слепили глаза. Возле ананасов я задержалась, вспомнила Гавайи, киоск, где мы покупали половинки папайи, наполненные ломтиками ананаса и кокосовой стружкой. Потом пошла дальше. Я не могла позволить себе погрузиться в воспоминания. И все еще не могла с уверенностью утверждать, что не побегу в ближайшее отделение полиции и не сдамся властям, больше не желая быть Селин, не желая числиться пропавшей без вести. Временами ложь казалась невыносимой, но если удавалось сосредоточиться на настоящем, на будущем, то боль отступала.

Витаминам в магазине отвели три ряда, и расстановка была организована в зависимости от устремлений. Маленькие, написанные от руки плакатики содержали надписи вроде: «Чувствуете себя подавленным? Попробуйте зверобой, природный антидепрессант!»

Целый стеллаж содержал исключительно средства для здоровья кишечника, как и говорила Сияющая Женщина. «Кишечник – ваш второй мозг!» Девушка с дредами, в фартуке с логотипом «Правильной жизни» и бейджиком «Привет! Меня зовут Сейдж» пополняла ряды упаковок препаратов магния (цитрат, глицинат, малат, карбонат). Она взглянула на меня:

– Хотите пробник? – Когда я кивнула с благоговением, она протянула мне пакетик с чем-то под названием «Релакс». – Это не самый любимый мой магний, знаете ли, есть формы и получше, но на этой неделе нас заставляют проталкивать этот. Можете пробовать все, что захотите. Просто спросите у любого из сотрудников. У нас рады открыть для вас любой продукт, не то что в других продуктовых.

– Что такое магний? – спросила я, открывая пакетик. Порошок внутри выглядел как сахар. Я окунула в него палец и лизнула. – Ух ты, какой горький! – хихикнула я, пытаясь скрыть изумление.

Консультант рассмеялась.

– Его нужно смешать с водой, – пояснила она и тепло улыбнулась безо всякого осуждения.

– Никогда здесь не была, – призналась я, – и никогда не принимала никаких витаминов.

Таблетки я ненавидела с давних пор. Они напоминали мне об оранжевых флаконах с лекарствами, которые Селин приходилось принимать каждый день. Но витамины даже не напоминали лекарства. Наоборот, судя по рядам полок и людям, которые их изучали, внушали надежды.

– Тогда позвольте мне предложить вам нечто особенное.

Она присела на корточки, открыла шкаф и начала наполнять тканевую сумку образцами натуральных солнцезащитных кремов, зубной пасты из нима, витаминами для женщин «Раз в день», рыбьим жиром, жевательными пастилками с витамином Д₃ и еще какими-то, под названием «200 мг дзена». За ними последовали «Сантеанин», порошок сушеных грибов рейши и ежовика, экстракт мукуны, «Витаминерал грин», липосомальный витамин С и мощный пробиотик на неделю приема.

Наконец девушка выпрямилась, протянула мне сумку и улыбнулась:

– Вот, пожалуйста!

Глядя на свою добычу, я подумала: а если бы вы с отцом обнаружили такие витамины и восстановили свое здоровье изнутри, вдруг это нас спасло бы? Тут был некий внутренний смысл. Мясник любил повторять: «Что наверху, то и внизу»; я так толком и не поняла, что это значит, но, возможно, смысл тот же: помещенное внутрь тела проявится снаружи. Я обнаружила эпицентр решений проблем любой сложности.

От Сейдж я отплыла легкой и проясненной и почувствовала, что улыбаюсь, доставая из холодильника коробку сырого конопляного молока, кладя в корзинку мешок овсяных отрубей и салат из темной капусты кале в отделе полуфабрикатов, где было полно всяких странных штук вроде тыквенных семечек, тертой сырой свеклы и маленьких кусочков розового грейпфрута. Предпочтение отдавалось сырым продуктам, но также имелся и горячий поддон с блюдом под названием кичари, которое можно было попробовать из подлежащих вторичной переработке стаканчиков.

У стены стояла скамейка рядом с библиотекой для обмена, полной подержанных книг о духовности. Я села и начала листать издание об астральных путешествиях и вдруг почувствовала, как порванные швы моей жизни начинают стягиваться. Возможности вокруг меня расширились безгранично, множество сияющих женщин вроде покупательницы из нашего минимаркета плавно скользили мимо меня сквозь дни своей жизни, воплощенные и пробужденные. Я оглядывала их конечности на предмет синяков, отпечатков пятерней, царапин, переломов и видела только жизненную силу. Они не боялись и двигались с уверенностью: никаких фингалов под глазами, никакого ужаса и потрясения на лицах. Одна из этих женщин спросила сотрудницу, на настоящей ли закваске хлеб, который она держит в руках. Значит, где-то существует ложная закваска, которая выдает себя за настоящую? Я это записала. Мне столькому надо научиться. Вырвавшись из-под вашего с отцом гнета, я хотела узнать всё. Узнать, чего я научусь желать, если буду сидеть здесь, в чреве полезного питания. Что я смогу понять о себе.

Я наблюдала, как мужчины оценивают косточковые фрукты, взвешивают пакеты с пророщенными орехами, нюхают кофе, произведенный по стандартам этичной торговли. Худые ноги отцов с младенцами в походных рюкзаках, обутые в сандалии «Тева», и кожаные браслеты на их загорелых запястьях также обладали таинственным свечением здоровья. Я сжимала пакетик с пробниками, и глаза мои наполнялись слезами. Я хотела эту жизнь. Правильную жизнь. Ни у кого из здешних посетителей не было такого прошлого, как у меня. В этом я не сомневалась. Мясник слишком много обо мне знал, и от него всегда пахло этим знанием. Я любила его, правда любила. Но понимала, что не смогу взять его с собой. Мне придется начать все с самого начала. Кристина была права.

* * *

На следующей неделе я опять увидела Сияющую Женщину в нашем минимаркете, который, по сравнению с «Правильной жизнью», казался теперь откровенно унылым. Я спросила ее, какой совет она дала бы почти девятнадцатилетней женщине.

– Я теперь принимаю пробиотики, – заверила я.

Она с улыбкой наклонилась ко мне.

– Поступай в колледж, – сказала она. – Нужно или получить профессию, которая обеспечит тебе ту жизнь, которую ты хочешь, или найти мужчину, который согласится это делать за тебя.

Совет уже тогда показался мне старомодным, зато реалистичным. У меня не было богатства. У меня не было никакой безопасности.

– А вы что выбрали? – спросила я.

Она весело пожала плечами.

– И то и другое. Я знала, что хочу семью. И вернусь к своей карьере, когда дочка пойдет в детский сад, но сейчас все идеально. Я стала мамой, и у меня есть поддержка, но при этом есть и образование, и я смогу заняться тем, чем хочу, когда наступит подходящее время. Впрочем, вовсе не обязательно иметь детей. У многих моих друзей их нет.

– А как вы поняли, что хотите детей?

– О, наверное, из-за развода родителей я решила построить жизнь по-другому. Вырастить ребенка в счастливой семье. Перепрограммировать свое плохое детство, прожив хорошее детство с помощью дочери. Я прочитала замечательную статью о нейропластичности, и в этом действительно есть смысл. Окончательное исцеление происходит только после того, как мы переживаем положительный противоположный опыт, чтобы переписать старый. – Она поцеловала ребенка в лобик.

«Перепрограммировать…», «нейропластичность…», «положительный противоположный опыт». Я сделала мысленную заметку, чтобы позже поискать информацию.

– У меня нет семьи, – сказала я Сияющей Женщине. – Точнее, у меня есть только он, – я указала на Мясника, который объяснял очередному покупателю, что такое соус песто. – Мы любим друг друга.

Она улыбнулась.

– Ты даже не представляешь, насколько ты еще юна.

– Я примерно в том возрасте, когда моя мать встретила моего отца. Это важно.

– Ага, – согласилась она. – Очень мудро. И, полагаю, очень верно.

Я посмотрела на Мясника, и мне захотелось заплакать. Мне нравилось, как сияют его орехового цвета глаза, как глубоко они видят меня. Я любила вены, которые бежали вверх по его предплечьям. Его сильные руки могли вызвать у меня почти истерический приступ сексуального желания. Несколько месяцев назад он набил татуировку с именем, которое придумал для меня, на костяшках пальцев.

Но нельзя сказать, будто я никогда в жизни никого не бросала. Ты ринулась вниз к мертвому телу отца, а я целенаправленно пошла к Кристине и приняла мою новую жизнь. Я спустилась на лифте, пряча лицо под мягкой соломенной шляпой, а тело под спортивным костюмом оверсайз, и только один раз оглянулась на тебя, воющую над телом отца, а потом повернулась и пошла по Ала-Ваи в сторону Льюерса, чтобы сесть на автобус до аэропорта. Вокруг тебя собралась небольшая толпа людей. Я по глупости решила, что о тебе позаботятся.

Если я смогла уйти тогда, значит, способна на что угодно.

– Послушай, – сказала Сияющая Женщина, возвращая меня в магазин и к нашему разговору. – Тебе стоит потратить некоторое время на ведение дневника, исследовать свои самые смелые мечты. Если бы ты могла стать кем угодно, кем бы ты стала? Люди не понимают, что на самом деле можно изменить всё.

Я хотела сказать ей, что однажды уже сделала это и смогу сделать снова. Только теперь еще лучше. Вместо этого я улыбнулась, и она повернулась, чтобы уйти.

– Подождите, – позвала я. – Где вы учились?

– О, – сказала она, – в небольшом колледже в Портленде, штат Орегон.

* * *

Мясник говорил мне, что однажды хочет стать владельцем минимаркета. Он вовлекал в эти фантазии и меня, пытался воодушевить, каждый день рисуя карту нашего будущего. Я занималась бы персоналом и поставками, и мы обедали бы вместе. А потом однажды мы расширили бы сеть и открыли больше магазинов. Тогда мне было трудно представить, что дело станет прибыльным. Я думала о старике-владельце, его скромном жилище и ветхой одежде.

– Ты хочешь со временем завести детей? – спросила я своего любовника.

– Нет, – покачал он головой. – В жизни много других дел.

– Ну а я хочу детей, – бросила я вызов. Это прозвучало ясно и правдиво. Я хотела быть похожей на Сияющую Женщину, перепрожить противоположный положительный опыт. – Я хочу знать, каково это – иметь полноценную семью. – Она такого не говорила, но я и сама знала, что без детей буду целыми днями оставаться один на один со своими воспоминаниями, правдой о тебе и отце, всегда присутствующей и неизбежной. Приход новых душ в мою жизнь казался мне важным.

– Мы молоды, – сказал он, отмахиваясь от моих слов. – У нас полно времени, чтобы принять решение. – Он стоял, уперев руку в бок, с сигаретой между пальцами и на секунду напомнил мне отца.

На следующий день, пока Мясник работал, я пошла в библиотеку, и там добрая женщина-библиотекарь помогла мне разобраться, как получить аттестат об окончании школы, чтобы я смогла подать заявление в общественный колледж в Портленде. А оттуда я перевелась бы в тот самый колледж, где училась Сияющая Женщина, – заведение мечты из красного кирпича с собственными лесными пешеходными тропами.

– Почему вдруг Портленд? – спросила библиотекарь, быстро щелкая мышкой. – Климат там дождливый.

– Мне нужна перемена места.

– Понимаю. Что ж, определенное сходство с Сан-Франциско есть. Уверена, тебе там понравится. – Она не знала, что я буду вечно тосковать по ощущению влажной жары на коже, по пальмам, качающимся над головой, по внезапным электрически-синим вспышкам цветков имбиря, по продавцу манго, неподвижно сидящему на углу улицы по дороге на пляж. Во мне плескались волны, омывающие берег, их шум навсегда останется со мной. Но мне нечем было заполнить глубокую пропасть тоски по Гавайям и по тебе, дорогая родительница, поэтому я осторожно двигалась по самому краю, стараясь не смотреть вниз.

Я вышла из библиотеки со стопкой распечатанных бланков и полезной информации для ознакомления. Вернувшись в квартиру, я нашла на подушке записку Мясника, он часто их оставлял: «К-Love, ты весь мой мир». Заполняя документы и совершая необходимые звонки, я каждый раз запиналась на своем имени. Казалось неразумным официально сменить имя Селин на какое-то другое. Меньше всего на свете мне хотелось привлечь к себе внимание. Но что такого, если в графе «предпочитаемое имя» я напишу не Селин? По правде говоря, каждый раз, когда я выводила «Селин», меня преследовало ощущение ее присутствия, ее больного тела рядом со мной; мне казалось, что я проживаю одну из версий ее жизни, а не своей. Но Кристина умоляла не мучить себя переживаниями, назвала подаренное имя последним проявлением любви Селин, смыслом ее короткой и трудной жизни, говорила, что дочь была счастлива предложить себя, тем более своей единственной подруге. Ближе к концу Селин, казалось, чувствовала себя еще хуже, чем обычно, ее личность почти полностью затмилась болезнью. У меня не было времени попрощаться с ней в ту ночь, но я жалела, что не зашла напоследок в темную спальню в глубине квартиры, не поцеловала прохладный лоб Селин. Не попросила прощения, что оставляю ее. Я пыталась напомнить себе, что мертвым безразличны формальности вроде номера карточки социального страхования, но имя подруги казалось священным. Я поклялась себе, что никогда не буду им пользоваться, если удастся этого избежать.