Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

8

В последние дни ее жизни, сидя в ее маленькой комнатке в доме престарелых, я часто брал маму за руку, поглаживая жесткие, засохшие складки кожи. Позже я изобразил в одном своем романе героиню, которая, точно так же сидя рядом со своей умирающей матерью, находит крем для рук и втирает его в тыльную сторону материнской ладони. Но я этого никогда не делал. Я это придумал. Я придумал это, сожалея о том, что так много времени потратил на сочинение романа о любящих меня людях и так мало писал о своей любви к людям вокруг меня. Может быть, в этом суть прошлого. Мы придумываем его, чтобы мы смогли продолжать жить дальше. Возможно, прошлое – это место, куда мы идем, но где мы никогда не были.

Мама как-то спросила меня, могут ли они с отцом приехать пожить со мной. Она умоляла. Это случилось, когда ей уже было за девяносто, и она поняла, что скоро им придется переехать в дом престарелых, если не удастся что-то придумать. И я, который всегда думал, что соглашусь, сказал ей «нет». У меня на то были свои резоны. Я не смог бы работать и одновременно быть постоянной сиделкой у родителей. Я мог бы стать их сиделкой, если бы бросил работу. Но было ли это возможно? Возможно, да, а возможно, и нет. Не бывает воспоминаний без стыда.

9

Мама умирала три дня. В ее спальне в доме престарелых и в коридоре за дверью толпились родственники и друзья. Ей было девяносто пять, она перенесла несколько инсультов, была очень слаба, и ее мысли иногда путались. Ее тело сморщилось, лицо утратило привычные мягкие черты и превратилось в подобие наскоро нарисованного портрета, причем не сразу узнаваемого. И все же смерть была ей к лицу.

Каждый посетитель склонялся к ее голове, которую она уже не могла приподнять, люди наклонялись к ее губам, к ее рту, который больше не мог издавать ничего, кроме короткого шепота. В затемненной комнате, полной людей, была какая-то странная энергетика, и это создавало ощущение, что она оказалась вне времени, как это иногда происходит с комнатами, где на свет появляются дети. Ей понадобился священник, и священника нашли. Он провел последний обряд. Обряд был ее способом сказать всем нам, кого она любила больше жизни, что она уходит, и она смогла сообщить эту страшную новость, сказав и себе, и нам, что все хорошо, что пришло ее время, и это ее выбор.

Она становилась все слабее, но каждый новый гость доставлял ей радость. Она всегда любила то, что называла «посиделками», – сборища членов семьи и друзей, и ее смерть должна была стать для нее последними, самыми многолюдными «посиделками». Приходило все больше людей, они протискивались мимо тех, кто сидел на полу, прижавшись друг к другу, и мимо тех, кто стоял спиной к стене, шептали извинения, обменивались улыбками, приветствиями, даже шутками, пока не оказывались рядом с ее сморщенным, осунувшимся лицом, утопавшим, как казалось, в чересчур большой подушке. Ее лицо преобразилось, став меньше, но суровее, оно выглядело почти хищным в своем достоинстве и свирепой гордости. Только руки остались прежними. Теперь, однако, они казались чересчур большими и сильными по сравнению с ее хрупким, истощенным умирающим телом.

Она делала жест указательным пальцем правой руки, очень медленно поводя им взад-вперед, знаком приглашая очередного посетителя подойти к ней. К этому моменту она была вконец измучена и не могла даже повернуть голову, но, когда новоприбывший склонялся над ней, ее лицо расплывалось в улыбке, на которую было невыносимо смотреть – столько в этой улыбке было любви и благодарности.

От нескольких инсультов ее мысли путались и мутился рассудок. И все же в последние дни жизни она обрела неожиданную ясность сознания, а вместе с ней и благодать. Каждый вновь прибывший представлялся и ждал ее еле слышного благословения. Через минуту-другую она каким-то образом находила в себе силы произнести какие-то значимые слова каждому, кто приходил с ней проститься. Ее слова всегда звучали уместно, это было странное и неожиданное благословение, и после него каждый уходил утешенный, умиротворенный и немало удивленный. Со времени происшествия на Франклин-ривер я панически боялся смерти, но вот смерть преподнесла нам подарок: смерть, которая порой не только пугает, но и может, если тебе повезет и ты познаешь Божью благодать, даровать покой. Это может прозвучать банально, но в данном случае это правда: мамина смерть за те три дня стала одной из самых прекрасных вещей, которые мне когда-либо доводилось видеть.

Наконец, после долгого приступа кашля, она попыталась прочистить глотку. Было ясно, что она хочет что-то сказать присутствующим. В комнате воцарилась тишина. Она улыбнулась.

«Спасибо вам всем, что пришли, – произнесла она. – Я прекрасно провела время».

Ее руки, которые почему-то запомнились мне больше всего, похолодели. Больше она не произнесла ни слова. В тот же вечер она умерла.

10

Мама и отец…

11

Мама и отец, какими же разными они были: он со своей сдержанностью, она со своей импульсивностью; он всегда такой отстраненный, она всегда такая участливая. Мои мама и отец, сами родившиеся в бедности и с удивлением ощущавшие благодарность за то, что все их дети выжили, не испытывали недостатка в еде и лишь изредка испытывали боль, полностью приняли условия неравенства, которые предложил им окружающий мир. Потому что они выжили и жили. Лишь в одном они остались непреклонны – в неприкосновенности своих душ, которые они каким-то образом уберегли от порчи. Мой неграмотный дед понял одну фундаментальную истину. «Если у тебя нет принципов, – сказал он однажды моему отцу, – можешь просто спрыгнуть с причала». Надо написать эти слова над входом в любом парламент и зал заседаний. «Без труда не вытащишь рыбку из пруда», – как-то изрек Том, брат моего отца, всю жизнь трудившийся чернорабочим. Вытатуируйте это на лбу у любого политика и журналиста.

Том умер, играя в дартс в отеле «Сент-Леонардс». Двоюродный дедушка Малышок играл на пианино в отеле «Сент-Леонардс», а также в заведении у мамаши Дуайер. Однажды ночью там произошла потасовка, и в драке его сборник нот разодрали и разбросали страницы по полу. Малышок – его прозвали Малышком, потому что он был тринадцатым из тринадцати детей, – сам изрядно выпивший, подобрал с пола отдельные страницы и продолжил играть, плавно переходя от «Домика в степи»[165]165
   Американская народная песня, неофициальный гимн штата Канзас.


[Закрыть] на вырванной левой странице к «Прекрасной мечтательнице»[166]166
   Популярная серенада, написанная американским песенником Стивеном Фостером (1864).


[Закрыть] на вырванной правой, не пропустив при этом ни одной ноты.

Мои мама и отец обладали похожим даром – соединять разрозненные фрагменты в некую гармонию в суматохе повседневности. Мои мама и отец своими рассказами и шуточками, своей щедростью и добротой к другим отстаивали необходимую иллюзию, будто их жизни имеют некую значимость в нескончаемой сумятице бессмысленной Вселенной. Чтобы они могли жить, должна была существовать любовь – любовь, которую они ценили превыше всего; они жили этой любовью, боролись за нее и оберегали ее. С течением времени эта иллюзия стала для них с трудом завоеванной правдой. Это было своего рода волшебство, а они – волшебниками.

В своем тщеславии я всегда считал их наивными. Только сейчас, когда я пишу эти строки, я наконец понимаю, что это мне была свойственна наивность.

12

И вот я, взрослый, стоял перед окном своей детской спальни, раздвинув рукой миртовые ветки, словно мог заглянуть внутрь и как будто снова слушал маму, которая учила меня проговаривать слово «больница», которое, как и многие другие слова, я не мог выговорить, заставляя меня произносить слог за слогом, терпеливо и доброжелательно повторяя эти слоги изо дня в день, покуда мой язык не смог ими овладеть. Боль-ни-ца, боль-ни-ца, и я, шестилетний мальчуган, изо всех сил пытаюсь повторить первый слог и не в силах его произнести, но зная, что каким-то образом мы вместе с ней дойдем до следующего слога. И всю эту любовь, и всю непреходящую силу этой любви я в тот момент, спустя столько лет, был не в состоянии выразить, и у меня снова не нашлось слов, когда ветки папоротника расправились и заново продолжили свое вечное колыхание, что и является приметой их особой мудрости. Я вернулся туда, где съемочная группа установила камеру, и притворился, будто отвечаю на вопросы, которые не имели для меня никакого значения, издавая бессмысленные звуки, как это было, есть и всегда будет со мной, заблудившимся вновь в реке времени.

Глава 8

1

«Теперь вы видите, – сказал Эйнштейн за чашкой чая со льдом своему бывшему студенту и старому другу, когда Лео Силард посетил его после Хиросимы, – что древние китайцы были правы. Невозможно предвидеть результаты того, что вы делаете. Единственный разумный выбор – это не предпринимать никаких действий, абсолютно никаких».

Но Силард, при всей его тучности и ненависти к физическому труду, не мог сидеть сложа руки. Сыграв ключевую роль в создании нового мира, основанного на ужасе, он теперь стремился его разрушить, и примером для него, как казалось, снова стал «Освобожденный мир» – книга, где Силард прочитал о том, как Леблан пытался собрать и объединить «всех правителей мира». Он писал бесчисленные письма, он посылал всевозможные обращения, он отправлялся в рискованные путешествия, он заручался любой поддержкой, какую только мог найти… в течение ужасной осени последних [ядерных] войн этот неугомонный коротышка-визионер в очках, должно быть, напоминал исполненную надежды канарейку, своим щебетом предупреждающую о страшной буре.

Будучи по натуре скорее беспокойной совой, нежели исполненной надежды канарейкой, Силард тем не менее обрел теперь новую судьбу, копировавшую судьбу Леблана. Веря, что ядерную войну можно предотвратить, если ученые всего мира объединятся и перехватят контроль над бомбой у государств, политиков и генералов, он стал популярной фигурой послевоенной эпохи, выступая в разных ипостасях: агитатора, писателя, биолога, изобретателя и лоббиста высокого уровня. Самоотверженный и неутомимый, Силард основывал движения, советы и общества, многим из которых суждено было сыграть важную роль в предупреждении мира об опасностях ядерной войны, добиваясь сокращения вооружений и гражданского контроля над ядерным оружием.

Его активная деятельность принесла ему славу, и, хотя он так и не получил Нобелевскую премию по физике, многие выдающиеся ученые и нобелевские лауреаты считали, что он ее заслужил, в то время как другие утверждали, что за свои попытки остановить ядерную войну он достоин Нобелевской премии мира. В свою очередь, Силард шутил, что заслужил Нобелевскую премию мира уже хотя бы за то, что в 1930-х годах он не смог открыть процесс расщепления атома, что, по его мнению, неизбежно привело бы к появлению ядерного оружия в нацистской Германии. И все же, превозмогая муки, достойные древнегреческих героев, он стал свидетелем того, как его слава и влияние парадоксальным образом ослабевали, его идеи и авторитет теряли популярность, а его надежда на мировое правительство Уэллса угасала. Там, где Леблан преуспел, Силард потерпел неудачу.

Он продолжал коротать свои дни в гостиничных номерах, используя фойе и вестибюли в качестве рабочих офисов для ведения своей все более приобретавшей донкихотские черты кампании, которая казалась чуть менее завиральной, чем реальность, в которой мир неуклонно приближался к ядерному уничтожению. Попав в жестокий водоворот собственного творения, Силард, в отличие от Леблана, не смог сбавить ужасающую скорость послевоенного распространения ядерного оружия и застопорить опасное балансирование на грани войны. Шли годы, бомб становилось все больше, а вместе с ними и стран, обладавших ими, покуда Лео Силард становился все толще, а бомбы все мощнее.

2

К концу жизни он вернулся к той форме, которая впервые и привела его к бомбе, – к художественной литературе. Он написал рассказ в духе великих произведений Уэллса. В нем, представленном в виде краткой истории, написанной в будущем, рассказывалось о стае дельфинов, содержавшихся в аквариуме Венского исследовательского института. Выяснилось, что дельфины умнее людей, и ученые института проводят над ними эксперименты, за которые их руководители-люди получают Нобелевские премии. Затем дельфины изменяют ход мировых событий, используя свое растущее влияние на ученых, чтобы покончить с риском ядерной войны и установить мир во всем мире.

Этот рассказ кажется противоречащей фактам автобиографией автора, а дельфины – преображенным в дельфинов «Бундом Силарда» тридцатилетней давности, переосмыслением уэллсовской элиты ученых. Силард, который видел, что его рациональные идеи постоянно терпят поражение от иррационального мира, переделал этот иррациональный мир так, чтобы в нем восторжествовали разумные дельфины. Благодаря такой алхимии наизнанку, фантастическая идея Уэллса, которая не смогла стать реальностью, совершила обратное преображение в вымысел. Этот рассказ был опубликован в апреле 1961 года в сборнике «Голос дельфинов», куда вошли несколько других рассказов Лео Силарда. Через полгода, 30 октября 1961 года, словно в насмешку над ним и всеми теми, кто считал, будто ядерное оружие можно поставить под разумный контроль, СССР взорвал «Царь-бомбу» в российской Арктике[167]167
   Речь идет об испытании самой мощной в мире термоядерной бомбы АНб02 (она же «Царь-бомба») посредством сброса с самолета Ту-95В на ядерном полигоне «Сухой нос» (остров Новая Земля).


[Закрыть]. Это был крупнейший ядерный взрыв в истории.

3

Яркая световая вспышка была видна на расстоянии более 2500 километров, а ударная волна выбила стекла даже в Норвегии и Финляндии. Все в радиусе ста километров было серьезно повреждено, а в радиусе шестидесяти километров полностью разрушено. Мощность «Царь-бомбы», эквивалентная пятидесяти семи миллионам тонн в тротиловом эквиваленте, была в 3300 раз мощнее бомбы, сброшенной на Хиросиму, и в десять раз мощнее всех боеприпасов, израсходованных во время Второй мировой войны. Причем, что характерно – и это самое ужасающее, – при взрыве «Царь-бомбы» была задействована лишь половина взрывной мощности, на которую она была способна.

К этому времени наивный идеал Силарда об уэллсовской элите ученых скукожился до пустой амбициозности, поскольку Силард продолжал верить, будто «помимо того, что они умнее конгрессменов, ученым <…> свойственна честность и неиспорченность». И все же из-за их причастности к созданию бомбы ученые в глазах общества считались безнадежно коррумпированными, вызывающими куда меньше доверия, чем обезумевшие генералы, и куда более опасными, чем беспринципные политики. И такое отношение к физикам-ядерщикам тоже было, в немалой степени, непредвиденным наследием Лео Силарда.

4

За тридцать лет до этого лауреат Нобелевской премии по химии Ирвинг Ленгмюр лично провел Герберта Уэллса по знаменитым научным лабораториям компании «Дженерал электрик» в Скенектади, штат Нью-Йорк, где Эдисон усовершенствовал электрическую лампочку. Ленгмюр предложил Уэллсу идею рассказа о разновидности льда, мельчайший кусочек которого может заморозить целые океаны. Уэллс эту идею отверг. Но тогдашний ассистент Ленгмюра Бернард Воннегут, ученый, проводивший совместно с ним опыты по управлению погодой, не забыл об этой задумке. После войны Бернард устроил своего брата Курта, недавнего военнопленного, выжившего во время бомбежки Дрездена, в рекламный отдел компании «Дженерал электрик». Однажды Бернард поделился с ним идеей Ленгмюра. В 1962 году, после испытания «Царь-бомбы», когда мир в разгар карибского кризиса оказался на грани глобальной ядерной войны, Курт Воннегут использовал отвергнутую идею Ленгмюра в одном из своих самых знаменитых романов «Колыбель для кошки», в котором новое представление об ученых не как о моральных лидерах, а как об «аморальных монстрах» получило мощное литературное воплощение. Рассказав о мире, разрушенном человеческой глупостью, которую воплотил в жизнь ученый, он также использовал фигуру самого Ленгмюра в качестве прототипа для вымышленного доктора Феликса Хониккера, ученого, который, по словам Воннегута, «людьми не интересовался»[168]168
   Здесь и далее цитаты из романа «Колыбель для кошки» (1963) даны в переводе Р. Райт-Ковалевой.


[Закрыть]. Вымышленный Хониккер – первооткрыватель льда-девять, типе льда, способного в результате цепной реакции мгновенно замораживать все, с чем он соприкасается, от людей до океанов. Хониккер ранее был одним из «отцов» атомной бомбы.

«Когда эта штука взорвалась, когда стало ясно, что Америка может смести целый город одной-единственной бомбой, некий ученый, обратившись к отцу, сказал: «Теперь наука познала грех». И знаете, что сказал отец? Он сказал: «Что такое грех?» Воннегут начинает с того, что его рассказчик планирует написать книгу под названием «День, когда наступил конец света» – о том, что сделали «важные американцы» в тот день, когда Томас Фирби нажал на кнопку и бомба упала на Хиросиму, и заканчивает через шесть месяцев после того, как мир перестал существовать для всех живых существ, за исключением нескольких муравьев и горстки людей. Возможно, когда кто-то сталкивается с апокалипсисом, на ум неизбежно приходит пример аборигенов Тасмании. В романе Воннегута «Колыбель кошки» говорится, что на них «охотились для забавы» первые колонисты, «бывшие английские каторжники». Тасманийский пример – это прарассказ о конце света, который многие имитируют, но никогда не могут превзойти.

5

«Нью-Йорк таймс» опубликовала восторженную рецензию на «Колыбель для кошки» Терри Сазерна, в тот момент работавшего над сценарием фильма Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав»[169]169
   Речь идет о знаменитом антивоенном фильме С. Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу» (1963).


[Закрыть], в котором заглавный герой Питера Селлерса является апофеозом безумного ученого. Доктор Стрейнджлав вобрал черты близких друзей Силарда и его земляков-венгров – Эдварда Теллера и Джона фон Неймана, а также бывшего нациста, ставшего американским ученым-ракетостроителем Вернера фон Брауна. В фильме доктор Стрейнджлав отвечает за создание Машины Судного дня, которая была вдохновлена другой идеей Лео Силарда. В качестве иллюстрации того, к чему может привести гонка вооружений, Силард в радиопередаче 1950 года выдвинул идею ужасающей – и технически возможной – Бомбы Судного дня, кобальтовой бомбы, которая может уничтожить все живое на планете.

Во время съемок Селлерс предложил вдохновенную импровизацию, позаимствовав у Кубрика перчатку, которую тот надевал, когда работал с горячим студийным освещением. Селлерс изобразил Стрейнджлава так, словно тот страдает от своей руки в перчатке, вскидывающейся в нацистском приветствии и постоянно пытающейся обхватить его за шею и задушить. Стрейнджлаву приходится бороться со своей неуправляемой рукой, поскольку человеческое и иррациональное в нем комично и неизменно берет верх над контролируемым и рациональным. «Доктор Стрейнджлав» был выпущен на экраны в январе 1964 года. Четыре месяца спустя Силард умер, зная, что мир спасают не дельфины, а безумец, пытающийся задушить себя собственной рукой в перчатке. Последним примером его парадоксального наследия стало то, что он, образец уэллсовского идеала ученых как благородных спасителей, непреднамеренно помог создать прямо противоположный образ ученых – дегуманизированных существ с больным сознанием, лишенных совести, оказавшихся во власти мрачной иррациональности.

Исполненные юмора висельника и фатального отчаяния, «Колыбель для кошки» и «Доктор Стрейнджлав» так же далеки от оптимизма Уэллса, как Земля от Марса, а Хониккер Воннегута и Стрейнджлав Селлерса так же далеки от просвещенных ученых Уэллса, как «Царь-бомба» от фейерверка.

Таковы и любовные истории, которые начинаются с поцелуя перед книжным шкафом и продолжаются в парных банях и на светофорах: взрыв «Царь-бомбы» обращается в грибовидное облако высотой в шестьдесят семь километров, которое, по словам одного очевидца, выглядит так, «как будто земля погибла».

6

Вскоре после грандиозного триумфа Андрея Сахарова, когда Хрущев обнял его на глазах у членов Политбюро ЦК КПСС, главный российский физик, создатель «Царь-бомбы», которого часто называют отцом русской водородной бомбы, прочитал один из рассказов Силарда, опубликованных в сборнике «Голос дельфинов». Рассказ назывался «Суд надо мной как над военным преступником». Силард написал его в 1947 году. В этом рассказе Россия завоевала США. Силарда арестовывают и судят как военного преступника по обвинению в том, что он побудил США разработать ядерное оружие в 1939 году и «внес свой вклад в военное преступление – атомную бомбардировку Хиросимы». Предъявленные доказательства неопровержимы, доводы его защиты – о том, что он пытался предотвратить использование бомбы, – отвергнуты.

Рассказ Силарда оказался созвучным растущим сомнениям самого Сахарова. Глубоко потрясенный, Сахаров показал этот рассказ коллеге-физику Виктору Адамскому[170]170
   Советский и российский физик (1925–2005), главный научный сотрудник Всероссийского научно-исследовательского института экспериментальной физики, известного как «Арзамас-16».


[Закрыть]. «Многие из нас это обсуждали, – писал позже Адамский. – Хотя Силард и его коллеги-физики, которым предъявлены аналогичные обвинения, были невиновны, ни они, ни их адвокаты не смогли представить убедительных доказательств его невиновности, – продолжил Адамский. – Мы были поражены этим парадоксом. Нельзя уйти от того факта, что мы разрабатывали оружие массового уничтожения. Мы считали, что это было необходимо… Но все же моральный аспект этого не позволил бы Андрею Дмитриевичу [Сахарову] и некоторым из нас жить в мире с самими собой».

В самом начале атомная бомба была скорее продолжением гротеска современной войны, чем отступлением от него. Когда Трумэна, бывшего офицера-артиллериста, однажды спросили о его решении применить атомную бомбу, он ответил: «Это было все равно что получить более крупную пушку, чем была у противника, чтобы выиграть войну, и именно для этого она и использовалась. Это было не что иное, как артиллерийское орудие». Сахаров, вслед за Силардом, понимал, что никакое оружие, каким бы мощным оно ни было, не угрожает будущему человечества. А ядерное оружие угрожало. И, создавая его и понимая, что оно значит, он нес моральную ответственность, чем и было продиктовано его решение выступить против него. Попутно он стал самым известным диссидентом в СССР. «Его послание было недвусмысленным: есть лишь один способ избежать жизни, основанной на лжи, – писал о Сахарове его друг и коллега-диссидент Натан Щаранский. – Чтобы стать по-настоящему свободным, ты должен высказывать свое мнение». И вот разочаровывающая реальность была в очередной раз переосмыслена как вымысел, который превратился в неожиданную новую реальность.

7

Дельфины Силарда, умнейшие существа, начинают полностью понимать математику и естественные науки, и им становится скучно. Только политика США вызывает у них интерес, потому что она не поддается пониманию. А что такое политика США или любая другая политика, если на то пошло, как не иррациональное, выраженное в виде системы? Возможно, только дельфины Силарда могли бы наконец ответить на вопрос, который поднимает вся жизнь Лео Силарда: если отчаяние рационально, то почему надежда лежала в основе метаний Лео Силарда? Умирая, Силард просто сказал, что делал все, что было в его силах. Он никогда не прекращал попыток. Он никогда не переставал искать то, что он называл призрачной надеждой, вне зависимости от того, сколь часто она оказывалась призрачной. То, что он потерпел неудачу, делает его борьбу не менее мучительной. Вся его жизнь дает пример человека, который всегда считал, что наука существует в рамках морали. Достижения науки должны постоянно проверяться на соответствие реальности человеческой жизни и соответствовать тому, кто мы есть, иначе научные достижения нас бы поглотили, а возможно, даже уничтожили.

8

Томас Фирби считал оправданным свое участие в уничтожении Хиросимы и ее жителей: в конце концов, сколько бы еще людей погибло, не сбрось он бомбу? В июле 1945 года военному министру США Генри Л. Стимсону было поручено провести исследование о человеческих потерях в результате вторжения в Японию. По оценкам, потери союзников составили от 1,7 до 4 миллионов человек, в том числе от 400 тысяч до 800 тысяч погибших и от пяти до десяти миллионов погибших японцев. В ходе подготовки к вторжению и ожидаемым смертельным подвигам было изготовлено так много «Пурпурных сердец» (этой медалью награждались американские солдаты, получившие ранения или погибшие в бою) – около полумиллиона, – так что их запасы, несмотря на многочисленные войны, не истощились и сейчас, спустя почти восемьдесят лет. Японские оценки были выше, и заместитель главнокомандующего Императорским военно-морским флотом Японии вице-адмирал Такиджиро Ониси предсказал гибель до двадцати миллионов японцев. К грандиозной бойне готовились со всех сторон: также активно рассматривалось применение биологического оружия, и генерал Дуглас Макартур подготовил запасы фосгена, горчичного газа и хлористого циана вблизи линии фронта на Марианских островах и обеспечил подготовку подразделений химической службы США для их использования. Когда дело дошло до выбора оружия массового уничтожения, атомная бомба была просто последним выбором.

Если нет точной статистики, позволяющей количественно измерить гибель людей в Хиросиме, то нельзя также утверждать, что существует какой-то моральный расчет смерти. Нет никакого уравнения ужасов. Все знают о жертвах первой атомной бомбы; мало кто знает о «Железной дороге смерти», число погибших на которой (что, как правило, не всегда точно известно) составляет от 100 тысяч до 250 тысяч человек. В то время как мир все еще скорбит по погибшим в Хиросиме, кто за пределами Японии скорбит о бомбардировке Токио зажигательной смесью, в результате которой от обычных авиабомб, возможно, погибло даже больше людей, чем от первой атомной бомбы – около 100 тысяч? Какое военное преступление является более тяжким? Кого мы помним, а кого забываем? Томаса Фирби или Лео Силарда? Неудавшуюся актрису, ставшую писательницей под чужим сценическим псевдонимом, или успешного киноактера с рукой в перчатке, чей псевдоним стал синонимом безумного зла, в то время как его собственное имя стерлось из памяти? Если Томас Фирби нажмет кнопку в 8:15 утра, крикнув: «Сбрасываю бомбу!», и бомба пролетит шесть миль до того, как взорваться, сколько людей должно погибнуть, чтобы вы смогли прочитать эту книгу?

9

Потом Томаса Фирби спросили, что он чувствовал по поводу бомбардировки Хиросимы. Никто никогда не спрашивал Томаса Фирби, что он чувствовал по поводу участия в первом дневном налете ВВС США на оккупированную немцами Европу тремя годами ранее. В ходе операции по уничтожению железнодорожной станции в Руане половина бомб, сброшенных в ходе налета, не попали в цель, в результате чего пятьдесят два мирных жителя погибли и еще сто двадцать получили ранения. Один француз, вернувшись домой, увидел, что его дом разрушен. В морге он обнаружил среди множества других трупов своих родителей и сына, обнаженных, все еще истекавших кровью, на которых из одежды остались одни носки. От его дочери ничего не осталось (8).

Этот налет был признан успешным, и «по точности он намного превзошел все предыдущие бомбардировки с большой высоты». Хотя это утверждение и было очевидным нонсенсом, оно было использовано, чтобы оправдать усиление бомбардировок. «Точные воздушные бомбардировки» всегда были неправильным термином, используемым для оправдания этих бомбежек. Последующие бомбардировки Франции союзниками унесли жизни, по словам одного историка, 57 тысяч мирных французов. Оценки числа гражданских лиц в Германии, погибших в результате бомбардировок союзников, варьируются от 300 тысяч до 600 тысяч человек.

Никто никогда не спрашивал Томаса Фирби, что он чувствовал двадцать лет спустя, принимая участие в ковровых бомбардировках Вьетнама, которые он проводил в качестве наблюдателя ВВС США. Во время той войны американцы и их союзники сбросили на Вьетнам, Лаос и Камбоджу в два раза больше бомб, чем во время Второй мировой войны, – около 7,5 миллиона тонн боеприпасов. Это остается крупнейшей в истории бомбардировкой с воздуха. За пределами пострадавших стран эта бомбардировка в значительной степени забыта. Общепризнано, что мощность взрыва «Малыша» была эквивалентна 15 тысячам тонн тротила. Однако в крупном послевоенном докладе правительства США «Обзор стратегических бомбардировок», в котором анализировался эффект воздушных бомбардировок во время Второй мировой войны, было подсчитано, что такой же взрывной и пожарный эффект, как при взрыве «Малыша», мог быть достигнут при использовании обычных бомб общим весом в 2100 тонн. Другими словами, бомбардировки Вьетнама могут быть рассчитаны как эквивалент либо 500 бомб, сброшенных на Хиросиму (весом 15 тысяч тонн), либо, используя данные «Обзора стратегических бомбардировок», как эквивалент 3571 бомбы, сброшенной на Хиросиму (весом 2100 тонн). В войне, в которой погибло более трех миллионов человек, из которых два миллиона были гражданскими лицами, невозможно точно подсчитать, сколько погибло от воздушных бомбардировок. Мы помним Хиросиму. А кто, кроме вьетнамцев, помнит о погибших вьетнамцах? А кто помнит погибших камбоджийцев, кроме камбоджийцев? Погибших лаосцев, кроме лаосцев?

Но тогда кто помнит об исчезнувшей дочери того француза?

10

После поездки в Саньо-Онода и вечере в хостесс-баре я вернулся в Токио. Там я встретил человека, который был санитаром японской армии в Хинтоке, лагере для военнопленных на «Железной дороге смерти», где также находился мой отец. Он рассказал, как приехал туда ночью и прошел мимо погребальных костров, на которых сжигали умерших от холеры. Вокруг костров из мяса и бамбука в грязи ползали жалкие голые скелеты. Это, по его словам, были австралийские военнопленные. Мы встретились в чайной, небольшом помещении на лестничной клетке безымянного офисного здания. В одном конце узкой комнаты было большое окно. Это место было лишено очарования, оно имело лишь функциональное назначение и ничего более. По его словам, лагерь был похож на буддистский ад. Я спросил, помогал ли он заключенным. Он ответил, что нет. Я спросил, не считает ли он, как врач, своим долгом помогать больным и страждущим.

«Вы должны понять, – сказал он, и произнес это так, словно комментировал качество своего зеленого чая, – мы не воспринимали их как людей». Зеленый чай нам подали в маленьких чашечках. Эту жидкость было трудно глотать. Он сказал мне, что австралийцы плохо следят за гигиеной. Японцы принимают горячие ванны. Австралийцы – нет. Казалось бы, этим все и объясняется. Я ничего не ответил. «Ты понимаешь?» – спросил он. Я сказал, что понимаю. Я заплатил за его чай и за такси, довезшее его до дома. Ничто не могло подготовить меня к тому, что произошло потом.

11

Позже в тот же день я договорился встретиться с другим бывшим охранником. Я ничего о нем не знал. Он не имел никакого отношения к моему отцу. Он был просто одним из тысяч охранников, работавших на циклопическом проекте, которым являлась «Железная дорога смерти» с сотнями тысяч рабов. Во время поездки на поезде в пригород Токио, где я должен был встретиться с ним в офисе таксомоторной компании, принадлежащей его сыну, я погуглил его и обнаружил, что он только недавно вернулся к своему исконному корейскому имени. Его прежнее японское имя, Какурай Хиромура, имя, которое он носил во время войны, было мне знакомо. В лагере, где сидел мой отец, его считали тамошним Иваном Грозным, человеком, которого австралийцы прозвали Ящерицей. Это единственный известный мне мужчина, о котором мой отец – мягкий, миролюбивый человек – всегда говорил с ожесточением и гневом. Отец рассказывал мне, что ему приснился сон, которого он стыдился – и я не могу передать, насколько это было на него непохоже, – и в этом сне они поймали Ящерицу, истыкали его штыками и, вырвав кишки, ими его связали. После войны Ли Хак Рэ был приговорен к смертной казни за военные преступления. Позже его смертный приговор заменили на пожизненное заключение, а в 1956 году он был освобожден по всеобщей амнистии.