Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 203 (всего у книги 344 страниц)

Глава 17

Я сидела за металлическим столом в тени дома, ощущая дующий с моря горячий ветер. Стол был завален листами бумаги, поверх которых лежали пустой конверт и ручка. Я постоянно порывалась написать ответ нашей кузине Деборе, письма которой горкой возвышались передо мной, но никак не могла заставить себя сделать это. Дебора осталась где-то там, в другом месте и другом времени. После приезда в Ньюпорт как-то незаметно Америка стала моим домом.

Оторвавшись от бумаг, я стала наблюдать за Джеком, стоящим возле низкого забора, окружающего загон для лошадей, и указывающим рукой на кормушку. Он разговаривал с другим конюхом. Потрепанная шляпа отбрасывала тень на лицо Джека, и я могла видеть лишь выпуклость его щеки и безмолвное движение губ. Обернувшись, Джек посмотрел в мою сторону, и я, хоть и знала, что он не может рассмотреть меня на таком расстоянии, непроизвольно подняла руку, приветствуя его. Мое лицо тут же запылало – как, должно быть, по-детски выглядит этот жест в его глазах! Джек поднял руку в ответном приветствии, и так же поступил другой конюх, но тот сразу же вновь отвернулся к лошадям, в то время как Джек продолжал смотреть на меня.

Приятный океанский бриз остудил мое разгоряченное лицо, и я закрыла глаза от избытка чувств. Жизнь в Нью-Йорке была настолько лишена удовольствий, что, когда подобные моменты наступали, я цеплялась за них бесстыдно, безрассудно и без малейших угрызений совести.

Я чуть повернула голову и увидела Викторию, стоящую на краю утеса. Она держала за руку какого-то высокого незнакомца, и до меня донесся свойственный только ей звонкий смех Виктория указала в сторону дома, и мужчина, всматриваясь, приложил другую руку козырьком ко лбу.

Я нахмурилась. Может, это просто заблудившийся турист? Нет, поведение Виктории намекало на нечто иное. Прищурив глаза, я наблюдала за тем, как мужчина, поцеловав Викторию в щечку, снял шляпу и направился вниз по склону, а она, помахав на прощание рукой, послала ему вслед воздушный поцелуй. Когда он скрылся из виду, Виктория мелкими шагами пошла по усыпанной гравием дорожке по направлению к дому. Я недоумевала: кто был этот мужчина и что сестра делала там, на краю утеса?

В последнее время я почти не видела Викторию. Во время вечеринок она обычно куда-то исчезала и возвращалась с пылающими щеками почти к самому завершению. Дни она проводила в розовом саду, рисуя, как она уверяла, но брызжущая из нее по возвращении домой энергия заставляла мое сердце трепетать.

Подойдя, Виктория подняла голову и посмотрела меня.

– Здравствуй, – произнесла я, стараясь скрыть звучащее в моем голосе недовольство.

– Привет, – отозвалась Виктория. – Я встретила приятеля Бибы, который прогуливался вдоль берега, и он хотел узнать, дома ли она.

– Понимаю, – кивнула я.

– Он был очень разочарован, когда я сказала, что ее нет.

– Разве он, как приятель, не должен знать, что они на все лето уехали в Европу?

Виктория смешалась, и эта пауза сказала мне о многом. Сестра была умелой лгуньей, но лгать мне для нее было все равно что лгать себе самой.

– Он сам приехал лишь пару дней назад, – пробормотала она, не вдаваясь в подробности.

– Ты сидела на земле? – спросила я, заметив испачканный подол ее юбки.

– Я ходила в стойло к Фейбл. Она все-таки совершенно особенная.

Глаза Виктории блестели как-то странно. Я не поверила ей, но не знала, что сказать. Взяв со стола томик стихов и повертев его в руках, она небрежно бросила его обратно, потом изо всех сил дунула на разложенные по столу бумаги, разметав их по сторонам.

– Кому ты пишешь? – спросила она, перебирая письма Деборы. – Мне кажется, все это было сто лет назад, разве не так?

Я неопределенно хмыкнула, удивляясь тому, что иногда наши мысли совершенно совпадают. Но заметив, что она смотрит в сторону загона для лошадей, я снова встревожилась, осознав, что перестала понимать ее. Это было ожидаемо, ведь мы взрослели и менялись, но ощущение тревоги не покидало меня.

– Ничто не стоит на месте, – сказала я просто для того, чтобы не молчать.

– Слава богу, – вырвалось у Виктории. – Только оказавшись здесь, я поняла, как мало мы знали и имели. Здесь столько возможностей! Я словно попала в персиковый сад, увешанный спелыми плодами, и могу есть столько, сколько захочу, ни у кого не спрашивая разрешения.

Мы посмотрели друг на друга, погруженная каждая в собственные мысли.

– А раз так, почему бы мне их не попробовать? – как бы невзначай произнесла Виктория и, прежде чем я успела спросить, что она имеет в виду, продолжила: – Господи, как жарко, а ведь еще нет и полудня! Пойду поищу чего-нибудь холодненького.

И она направилась к дому, расправив плечи, а я посмотрела в сторону загона для лошадей. Джек стоял возле забора один, а его кожа, казалось, отражала сияние солнца.

Услышав нарушившее тишину щебетание воробушка, я вдруг почувствовала во рту вкус персика. Проведя рукой по кожаному переплету томика стихов, я так поспешно принялась собирать письма Деборы, что и они, и ручка упали на землю. Лихорадочно прижав книгу к груди, я направилась в сторону конюшни.

Джек продолжал стоять возле забора, и, хотя его взгляд был направлен на лошадей, я могла поклясться, что он чувствует мое приближение.

– Она уже почти освоилась, – произнес он, когда я подошла достаточно близко.

– Фейбл?

– Океан на многих действует возбуждающе, – кивнул Джек. – Но Фейбл он успокаивает. Надо выгулять ее еще раз.

– Ей это нравится, – согласилась я, ощутив внезапную сухость во рту. – Да и мне тоже.

У меня здесь оставалось немного времени для верховой езды. Уиффи была права, говоря, что пикник будет следовать за пикником. Их нескончаемая череда уже начала утомлять.

С того вечера, когда мы с Джеком танцевали вместе, я не могла думать ни о чем, кроме ощущения своей руки в его ладони и отчаянного желания снова прикоснуться к нему.

– Ты поедешь со мной?

– Думаю, нам не стоит этого делать, – произнес он медленно, словно пережевывая слова.

– О! – только и могла произнести я. Мне хотелось повернуться и убежать, но ноги словно приросли к земле.

– Вовсе не потому, что мне это не нравится, Аделаида, – произнес Джек, глядя на меня своими небесно-синими глазами. – Просто… я не хочу неприятностей.

Я продолжала смотреть на него в упор. Почему все вокруг меня могут есть свои персики и получать удовольствие любым другим способом, все, кроме меня?

Медленно, как тогда, когда впервые прикасалась к Фейбл, я положила свою руку на лежащую на заборе ладонь Джека. Не поворачивая головы, он скосил глаза на наши руки и снова перевел взгляд на лошадей. На шее у него пульсировала жилка. А вокруг нас стрекотали кузнечики, чирикали птицы, и свежий бриз с океана шевелил листья на деревьях.

Когда мне начало казаться, что я сделала самую большую глупость в своей жизни, Джек безмолвно взял мою ладонь и приложил ее к своей груди. И все это время взгляд его был сфокусирован на лошадях. Его сердце под моей ладонью трепетало как лошадь, жаждущая вырваться на свободу.

Я не могла думать ни о чем, кроме его сильной, грубой и в то же время необыкновенно мягкой руки, прижимающей мою ладонь к сердцу. И тут внезапно поняла, что он был готов пожертвовать всем ради этого единственного прикосновения.

Так же, как и я.

Постояв так некоторое время, Джек осторожно опустил мою ладонь на забор, не сводя глаз с лошадей. Будто ничего не случилось. Хотя на самом деле изменилось все. Деревянный брус под моей ладонью, блики солнца на моих щеках, налетающий порывами ветер. Все теперь было другим. И теперь я знала, что имели в виду поэты, воспевающие любовь, потому что была абсолютно уверена в том, что чувство, которое я испытывала, называлось именно так.

Я скосила глаза на Джека. Не знаю, о чем он сейчас думал, но выглядел он как мужчина, готовящийся принять на себя удар.

Я не могу отчетливо вспомнить, что случилось потом. Может быть, я снова положила ладонь на его руку, желая, чтобы он обернулся ко мне и увидел сияние в моих глазах. Может быть, встав на цыпочки, прикоснулась губами к его губам. А может, безмолвно побрела к дому, слыша хруст гравия под подошвами, а остановившись на холодном мраморном полу прихожей, обернулась и увидела, что Джек неподвижно стоит на месте, глядя невидящими глазами куда-то за горизонт.

Глава 18

– Уинфрид! – разнесся по всему саду чей-то гнусавый голос.

Услышав его, Уиффи замерла, и лишь трепещущие ноздри выдавали ее крайнее неудовольствие.

Женщина в парчовой накидке и такой огромной шляпе, что было непонятно, как та держится на столь тонкой шее, приветливо махала нам рукой с болтающимся на ней огромным усыпанным бриллиантами браслетом.

– Наналин Броунли. Ты обязательно должна на это посмотреть, – прошептала мне Уиффи, пошевелив в ответ пальцами поднятой руки.

Мне эта леди показалась достаточно безобидной: пухлые щеки, выдающаяся грудь. Она была привлекательной, хотя и немного вычурной.

– Почему?

– У нее полно прожектов, – произнесла Уиффи еще тише.

– Каких прожектов?

– Как изменить все это, – провела она рукой вокруг себя. – Это. Понимаешь?

Я огляделась вокруг. Мы присутствовали на знаменитом – или, как говорила она сама, печально известном – обеде, который давала Уиффи. Жемчуга и бриллианты блистали на шеях и запястьях сидящих вокруг нас нездорово бледных дам, на лицах которых было написано одинаковое презрительное выражение. Они были прекрасны и устрашающе неприступны, но весь этот гламур был не более чем позолотой, нанесенной на тусклое ржавое железо.

Море ничего не выражающих лиц напомнило мне различающихся лишь платьями бумажных кукол, которых мы с Викторией наряжали в детстве. Пустые лица, бездушные сердца. При этой мысли я, несмотря на дующий с моря теплый ветер, поежилась, будто на меня пахнуло ледяным дыханием.

Прикурив еще одну сигарету, Уиффи изучающе посмотрела на меня и снова перевела взгляд на Наналин.

– Неужели ты не понимаешь? Есть люди, готовые на все ради того, чтобы попасть в этот круг. Для них привилегии, деньги и бриллианты – все равно что патока для пчел, – произнесла она, указывая на ожерелье на своей шее. – И эти пчелы будут готовы ужалить тебя сзади в тот момент, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Ради этого они пойдут на все, буквально на все.

Выпустив в воздух длинную струю дыма, она снова посмотрела на меня, склонив голову набок.

– Нани! – вскричала Уиффи, поцеловав Наналин в обе щеки, причем та, явно не ожидавшая второго поцелуя, чуть не обожгла щеку о сигарету Уиффи. – В Европе все целуются дважды. Ой, совсем забыла, ты же там не бывала. А мы как раз говорили о тебе с моей лучшей подругой, леди Стэнли.

Уиффи исподтишка подмигнула мне, и я не смогла сдержать улыбку. С кем бы она ни говорила – попрошайкой или миллиардером, – ее речь всегда отличалась изысканностью. Чем же эта женщина смогла так насолить ей?

– Я хочу, чтобы вы перестали так меня называть, Уинфрид. Мое имя – Наналин Броунли. Я так рада познакомиться с настоящей леди, – произнесла женщина таким тоном, словно все леди, с кем ей довелось познакомиться ранее, были ненастоящими.

– Как поживаете? – осведомилась я, пожимая протянутую мне руку. Интересно, привыкну ли я когда-нибудь к американской манере рукопожатия между женщинами?

– О господи! – Улыбнувшись, женщина продемонстрировала набитый жвачкой рот. – Как я обожаю этот акцент!

– Нани, – вмешалась Уиффи, – ты должна называть ее «ваша светлость».

– Простите, ваша светлость, – на щеках Наналин выступили красные пятна.

– Вам придется извинить Нани ее невежество, ваша светлость, – повернулась ко мне Уиффи. – Могу вас уверить, что мы, старички, знаем правила приличия, а вот прочие… Что поделаешь…

Я хотела что-то сказать, чтобы разрядить повисшее в воздухе напряжение, но слова застряли у меня в горле. Мы продолжали молчать: я пылая щеками, Наналин скрежеща зубами и Уиффи – безмятежно потягивая сигарету. Что на нее нашло, недоумевала я.

Я оглянулась вокруг. Слуги в ливреях носили между гостями подносы с устрицами, перепелиными яйцами и политыми липкими соусами кусочками мяса, и, если дамы молча отказывались от еды (ну как, скажите, можно было взять устрицу рукой в шелковой перчатке), мужчины, не переставая болтать, поглощали одну закуску за другой. При виде повисших на толстых пальцах капель соуса мне сделалось дурно, и даже шампанское не смогло привести меня в чувство.

Ни Стэнли, ни Виктории в толпе я не заметила. Везде, куда ни кинь взгляд, стояли одинаковые, словно размноженные под копирку, мужчины: черный фрак, галстук-бабочка, прилизанные волосы, хриплый голос и пронзительный смех.

Наналин продолжала смотреть на меня немигающим взглядом. Запах сигарного дыма вызывал у меня тошноту. Мне хотелось оказаться где угодно, только не здесь.

– Здесь так жарко, – провела я тыльной стороной ладони по лбу. – Простите, но мне надо присесть.

– Давай найдем тебе тень, – взяла меня под локоть Уиффи. – Отличное представление. Терпеть не могу этих карабкающихся наверх любой ценой. Поверь мне, я чувствую их за целую милю.

К счастью, Уиффи была вполне довольна собой и ничего не ждала от меня. Пробравшись сквозь толпу, мы подошли к расставленным по периметру лужайки стульям. Здесь, под сенью высоких буков, чувствовался освежающий ветерок.

Услышав донесшийся до меня знакомый звон серебряного колокольчика, я посмотрела налево и увидела стоящую под одним из буков Викторию. В проникающем сквозь его ветви мерцающем солнечном свете мне казалось, что сияние исходит от нее самой.

У меня перехватило дыхание. Она была самой красивой женщиной среди всех присутствующих и казалась мне чудесной незнакомкой, выражения лица которой я не могла прочитать. Она выглядела спокойной и счастливой, но внутри нее явственно бушевал ураган эмоций. Это было видно по ее улыбке и особому изгибу бровей, когда она поворачивалась к очередному поклоннику, никогда не останавливаясь ни на одном более секунды.

Сестра была окружена стайкой мужчин всех возрастов, жаждущих обратить на себя ее внимание, но, казалось, не замечала ни одного из них, постоянно оглядываясь на стоящих особняком, склонив головы друг к другу, мужчину и женщину. В их позе чувствовалась такая интимность, что мне захотелось отвести глаза в сторону.

Вложив мне в руку очередной бокал, Уиффи продолжала препарировать находящихся в поле зрения гостей.

– Кто это там? – прервала я ее. – У фонтана.

Скользнув по толпе, взгляд Уиффи остановился на упомянутой паре, к которой теперь примкнула увешанная блестящими каменьями круглолицая женщина.

– L’homme – Генри Рот, la femme – Офелия Квинс, – подмигнула мне Уиффи. – Она – дебютантка сезона. Бриллиант чистейшей воды, как сказало бы большинство.

Генри прошептал что-то Офелии на ухо, отчего та, засмеявшись, шлепнула его по руке.

– Лакомый кусочек, правда? – спросила Уиффи, имея в виду Генри.

Именно с этим «лакомым кусочком» беседовала на краю утеса Виктория.

– Но тот еще ловелас. Держись от него подальше, – продолжала Уиффи.

Словно почувствовав наши взгляды, мужчина посмотрел в нашу сторону и послал моей спутнице воздушный поцелуй. Вздернув подбородок, Уиффи шутливо пригрозила ему пальчиком. Затем мужчина переключил внимание на меня, оглядев с головы до ног, и что-то в его улыбке изменилось. Совсем чуть-чуть, но я заметила это и отвернулась.

– Что вы знаете о нем?

Он – хороший человек, хотела спросить я, добрый, любящий? Будет он любить мою сестру? Не из-за него ли ее глаза пылают огнем, а губы сжаты в тонкую линию?

– Он разведен, милочка, – произнесла Уиффи с таким видом, словно речь шла о неизлечимой болезни. – Причем инициатива развода исходила от его жены.

От удивления я раскрыла рот. Мне, разумеется, приходилось слышать о подобном, но до сих пор не встречался никто, кто, перенеся такой позор, продолжал бы вращаться в обществе.

– Ты выглядишь потрясенной, – засмеялась Уиффи.

– Это правда, – призналась я. – В Англии такое просто немыслимо. Его жена что, обезумела?

Чем еще, думала я, можно объяснить желание человека пройти через все ужасы развода?

– Обезумела? – переспросила Уиффи, роясь в сумочке в поисках портсигара. – Возможно. После того как нашла его в постели с гувернанткой.

– Ой!

– Когда я уже перестану шокировать тебя? – засмеялась Уиффи, не вынимая сигареты изо рта.

– Я имела в виду «сошла с ума».

– Понимаю, – прищурилась Уиффи, глядя в сторону Генри. – Но его папочка владеет табачной компанией, так что желтая пресса практически ничего не смогла пронюхать. Чтобы понять суть этого человека, вовсе не нужно глубоко копать. Милый и обаятельный, но совершенно ненадежный. Его можно любить, но в него нельзя влюбляться.

Итак, Генри – не лучший вариант. Интересно, знает ли об этом Виктория? Скорее всего, нет, иначе она мгновенно перестала бы бросать в его сторону влюбленные взгляды.

Солнце стало клониться к закату, и слуги зажгли развешанные по деревьям свечи. Когда все уселись за стол, Генри постучал серебряным ножом по хрустальному бокалу, и все взоры мгновенно обратились в его сторону.

– Я безумно рад тому обстоятельству, – объявил он, купаясь в восторженных взглядах присутствующих – всех, кроме моего и Уиффи, – что Офелия согласилась выйти замуж за такого старого негодяя, как я.

Когда Генри встал и театрально взял Офелию на руки, зал разразился восхищенными возгласами. Я не сводила глаз с Виктории. Лицо ее исказилось, и, опустив плечи, она резко отодвинула стул назад. Аплодисменты и восклицания стали громче. Вскочив с зажатым в руке бокалом, Виктория стала наблюдать за тем, как гости похлопывают Генри по спине и посылают Офелии воздушные поцелуи. Я затаила дыхание. Что сестра собирается делать? Бокал в ее руке задрожал.

Когда Виктория, распрямив плечи и высоко подняв голову, кинула на Генри полный ненависти взгляд и исчезла в сгущающейся тени на краю поляны, мне показалось, будто на шее у меня затянулась петля. Несмотря на непреодолимое желание броситься за ней, я заставила себя сдержаться.

Обед из пяти блюд, в течение которого я тупо наблюдала за тем, как стрелки на часах медленно ползли по циферблату, был настоящим мучением. Но всему когда-нибудь приходит конец. Стулья были отодвинуты, столы убраны, бокалы то и дело наполнялись вином, голоса сделались громче, и мужчины столпились на краю лужайки, окруженные облаком сигарного дыма. До меня никому не было дела.

С колотящимся сердцем я пошла по ведущей вдоль берега океана каменистой тропинке, сжимаясь при одной мысли о том, что кто-то может увидеть меня, последовать за мной. Свет, мерцающий в конюшне, манил меня, как голоса сирен завлекали проплывающих мимо путешественников. Раз свет горит, значит, Джек там?

При мысли о нем внутри меня все сжалось. Чем он был занят, когда мы не были вместе? Вспоминал ли обо мне, как я вспоминала о нем? Томилось ли его тело от близости моего, когда мы, будучи на людях, не могли себе позволить даже случайного прикосновения? Иногда, когда он, стоя рядом, избегал даже моего взгляда, хотелось завыть во весь голос.

Каждый день я сидела в слишком мягком – специально предназначенном для леди – кресле и с тоской смотрела, как минутная стрелка медленно-медленно движется по тусклому циферблату часов, тиканье которых убаюкивало меня, пока вокруг не оставалось ничего, кроме разделяющего нас времени. Я ела, разговаривала, улыбалась, вечером готовилась ко сну, а затем тихо сидела на кровати, как сова на суку, пока наступившая тишина не подсказывала мне, что все в доме спят. Лишь тогда я выскальзывала из дома и, стараясь держаться в тени и не издавать ни звука, кружила у конюшни.

Я прекрасно понимала, что могу лишиться всего, что имею. Поначалу я уговаривала себя не рисковать, но ноги сами несли меня в ту сторону. Это было выше моих сил. И я перестала лгать самой себе. Я знала, что в конце концов пойду к Джеку. Только в его присутствии я чувствовала, что живу, что нужна кому-то. Это было именно то, что и должно ощущаться между мужчиной и женщиной, а то, что у нас со Стэнли, – просто обман.

Шум вечеринки остался позади. Я подошла к конюшне и, остановившись на пороге, сквозь приоткрытую дверь стала смотреть на Джека, плавная грация движений которого наполняла меня благоговением. Его сильное, мускулистое тело было скрыто под одеждой, но мне казалось, что я слышу его голос: «Да, но я готов в любой момент сорвать с себя все это ради тебя».

Мне казалось, что я никогда уже не смогу дышать полной грудью. Я готова была отказаться от своей роскошной жизни, лишь бы оказаться рядом с Джеком среди побелевших от времени досок на земляном полу, по которому ступал он.

Как я ненавидела эту Америку с того самого момента, как моя нога ступила на ее берег! Нет, даже раньше: еще когда Стэнли впервые произнес в Харевуде слово «Нью-Йорк». И кто бы мог подумать, что теперь я буду благодарить ту череду событий, которая привела меня сюда. Я нашла тут любовь, о которой не смела даже мечтать.

Джек замер, и по моему телу пробежала дрожь. Медленно обернувшись, он бесшумно пошел к двери, как будто зная, кто за ней находится, и молясь, чтобы это оказалось неправдой.

Проведя рукой по шершавой древесине, я приоткрыла дверь шире, чтобы Джек смог увидеть меня.

Наши взгляды встретились, и в моем мозгу вихрем пронеслись мысли обо всех словах, которые порядочные девушки никогда не должны произносить, и поступках, которых они не должны совершать. Я закрыла за собой дверь, и Джек опустил грубый деревянный брус, служивший засовом. Почувствовав исходящий от него запах – кожи, лимона, конского навоза и свежего пота, – я почти лишилась чувств. Вся моя кожа горела от желания прикоснуться к нему. Как я любила этого мужчину! Почти до безумия.

Я не сводила с него глаз, стараясь запомнить каждую его черточку. Мелкие морщинки, образующиеся в уголках глаз, золотые отблески в зрачках, длинные черные ресницы, голубые глаза, словно старающиеся прочесть мои мысли.

– Как вечеринка? Неужели ничего скандального не произошло? – спросил он.

Я проглотила подступивший к горлу комок. Мне не хотелось приносить сюда грязь внешнего мира.

– Все как всегда. Ничего особенного.

– Если Уиффи узнает, что ты это сказала, – притворно расширил глаза Джек, – она будет в отчаянии. Так что же случилось? В чем дело? – с беспокойством спросил он, заглянув мне в глаза.

Что я могла ответить? Слова любви были здесь излишни. В этих стенах любовь можно было лишь почувствовать. Она была во всем: нежном прикосновении мозолистых рук Джека, его взгляде, манере говорить. Зарывшись лицом в его плечо, я тихо шептала его имя, а мир вокруг нас рушился, и звезды падали с небес на землю.

Встав на цыпочки, я прикоснулась губами к его губам. На мгновение Джек заколебался, словно не веря в реальность происходящего, а в следующее мгновение его губы слились с моими.

Ничего более восхитительного в своей жизни я не испытывала.

Но, чувствуя пальцы Джека в своих волосах и соленый привкус его губ, я не переставала слышать голос, доносящийся до меня из никогда не дремлющего окружающего мира: «Это все плохо кончится». Положив голову Джеку на плечо, я прислушалась к его дыханию. Одинокая слезинка скатилась ему на рубашку, оставив на ней мокрое пятно.

– Я люблю тебя, – вдруг вырвалось у меня.

Джек не ответил, но все его тело напряглось, словно для того, чтобы отразить грозящий мне удар. Тишину нарушало лишь тиканье часов, отсчитывающих мгновения. Сырой ночной воздух обволакивал меня.

Неужели своими словами я все испортила?! До меня доносились шелест ветра в ветвях деревьев, удары волн, разбивающихся о скалы, но я не слышала слов Джека. Потому что их не было.

– Тебе, может быть, не нравится такое слышать, – сказала я, – но это правда. Я тебя люблю.

Джек отступил на шаг, и я почувствовала жгучую боль, которую невозможно было заглушить ничем.

– Ты думаешь, это мне не нравится? – спросил он. – Да разве на свете может быть что-либо лучше этих слов? Я хочу запомнить их навсегда, чтобы продолжать слышать их даже тогда, когда все это закончится.

– А если не закончится? – Во рту у меня пересохло.

– Мне нечего предложить тебе, – покачал головой Джек. – Платье, которое на тебе надето, стоит больше, чем я зарабатываю за месяц. А может, и за год. Что я могу дать тебе?

А как же любовь, радость, защита? Разве это не имеет значения? Разве все это пустое? Может, кому-то и да, но для меня это было всем.

– Мне ничего не надо, кроме тебя, – сумела вымолвить я сквозь подступавшие к глазам слезы.

Джек издал сдавленный смешок.

– А когда нам нечем будет платить по счетам? Когда мы не сможем купить хлеба на обед? Что будет тогда?

– У меня есть платья, украшения. Мы сможем продать их…

– Этого мало, – покачал головой Джек. – Ты не знаешь, как тяжела жизнь. Она…

Я закрыла глаза. Сердце билось так сильно, что я не могла говорить. Так прошла минута, другая…

– Ты сможешь смотреть за лошадьми на ранчо. Там, где они не смогут нас отыскать. А я буду готовить, убирать, шить… Буду делать все, что потребуется. Главное, быть с тобой.

– Ты думаешь, они тебя отпустят? – спросил Джек, кивая в сторону дома.

Нет, уж они-то точно никуда меня не отпустят. Это я знала точно. Но как бы ни тяжела была реальная жизнь, она во сто крат лучше, чем та, которой я жила сейчас.

– Ты заслуживаешь лучшей участи, – продолжал Джек, стараясь не смотреть мне в глаза. – Ты заслуживаешь шелковых платьев и завтрака, подаваемого в постель, и ты не должна стирать руки до мозолей и думать о том, что мы будем есть завтра.

Горячие слезы брызнули у меня из глаз. Да, у меня были шелковые платья, украшения и кареты. Но ничего из этого мне не было нужно.

– Я заслуживаю этого, – произнесла я, прикасаясь губами к ямочке на шее Джека. – Пожалуйста, забери меня отсюда.

Какое блаженство я ощущала, когда его сильные руки, могущие согнуть подкову, прикасались ко мне с такой нежностью, словно я была бабочкой, сидящей на цветке! Джек обернулся ко мне, и в его пылающих глазах я увидела что-то, чему я не могла подобрать определения.

– Что я должен делать, когда ты говоришь мне такое? – спросил он. – Когда целуешь меня…

Да, я не знала жизни, но ответ на этот вопрос имелся у меня совершенно точно.

– Самому поцеловать меня.

Именно это он и сделал…