Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 344 страниц)

Фрэнк наставил на меня трубку и прикрыл один глаз, формулируя следующую фразу. Скорее всего этот прием был отработан им во времена Оксфорда.

– Этот малый Штиннес все знает про твою жену, про ее прошлую и нынешнюю работу, и он же допрашивал тебя. После этого служба забила тревогу и стала разыскивать его по свету. Обнаружили его в Мехико. Зачем же по его душу туда едет Дики Крайер, который не кто-нибудь, а начальник подразделения, ведающего резидентурами в Германии?

– Ответ тебе известен не меньше моего, Фрэнк. Дики любит прокатиться за казенный счет. Но на сей раз эта поездка встала ему поперек горла, потому что Брет отхватил у него в это время кусок империи.

– Очень хорошо, – ответил Фрэнк таким тоном, что мне стало ясно: он не разделяет моей интерпретации событий. – А зачем тогда было посылать тебя?

– Потому что я работаю с Дики. Нас обоих услали, и у Брета появился предлог «взвалить на себя часть работы». – Я постарался сымитировать голос Брета.

– Ты лаешь не на то дерево, – возразил Фрэнк. – Им нужно завербовать Штиннеса. Это решение принято наверху, и ему дан зеленый свет. Они непременно хотят заполучить его в Лондон, чтобы он выложил все, что ему известно.

– О Фионе?

– Да, о твоей жене, – ответил Фрэнк. Я заметил, что после ее бегства он называет Фиону не иначе как «твоя жена», он уже не мог заставить себя произносить ее имя. – И о тебе тоже.

– И обо мне?

– Бернард, ну когда же до тебя дойдет? Когда ты поймешь, что останешься под подозрением, пока у тебя не окажется стопроцентного доказательства твоей непричастности?

– Минуточку, Фрэнк. Ты помнишь, что это я навел службу на Фиону и ее деятельность?

– Но она наделала ошибок, Бернард. Если бы не поднял тревоги ты, это сделал бы рано или поздно кто-нибудь другой. Так что почему бы тебе было не сообщить обо всем руководству, причем по приказу из Москвы?

Я немного подумал.

– Не лезет ни в какие ворота.

– Почему? Ты сделал это таким образом, что дал ей шанс сбежать. И она им воспользовалась, Бернард. Ты забил тревогу, это верно, но не забывай, что ты дал ей достаточно времени, чтобы она могла улизнуть.

– Кое-кто в этом здании вздохнул с облегчением, Фрэнк. Тут многие сделали бы все, чтобы избежать нового процесса о шпионаже. Если бы Фиона попала на скамью подсудимых, нашей конторе пришлось бы несладко.

– Тот, кто в таком случае вздыхает с облегчением, законченный дурак, – подчеркнуто произнес Фрэнк. – Считай, что она унесла отсюда кувшин, наполненный золотом. Это не секретные бумаги, нет, этого, насколько мы знаем, не было. Она унесла туда опыт, приобретенный здесь за время работы, и вот это очень важно для них, сам знаешь.

– И здесь поговаривают, что я специально устроил ей побег? – с возмущением от одной мысли об этом спросил я.

Фрэнк увидел, что я выхожу из себя, и торопливо проговорил:

– Никто тебя ни в чем не обвиняет, но нужно проверить любой вариант. Любой. Такая уж наша работа, Бернард. Подумай, ведь если уж решено было выводить твою жену из игры, то почему им было не позволить тебе разоблачить ее? В этом случае КГБ теряет одного ценного агента, но сохраняет в том же учреждении другого, не менее ценного. И с какими верительными грамотами – с золотой каемочкой! Как же, ведь он собственную жену сдал!

– Так вот почему они хотят завербовать Штиннеса?

– Я думал, что ты поймешь это с самого начала. Если тебе удастся привезти сюда Штиннеса, то его показания могут оказаться тем доказательством твоей правдивости, которого тебе не хватает.

– А если я не привезу Штиннеса?

Фрэнк постучал ногтем по трубке.

– Ты себе наживешь лишних неприятностей, если будешь говорить, что Штиннеса завербовать нельзя. Да ты и сам это понимаешь.

– Я просто высказываю то, во что верю.

– Черт возьми, Бернард! Хватит этого «верю, не верю»! Иначе руководство подумает, что ты не хочешь, чтобы мы заполучили Штиннеса.

– Пусть оно себе думает, что ему нравится, – ответил я.

– Глупо так рассуждать, Бернард. Штиннес – это конфетка для нас. Но настоящая причина того, почему служба тратит время и деньги на все это, – тебя ценят, о тебе высокого мнения в нашем ведомстве. И вербовка Штиннеса нужна именно для того, чтобы сохранить тебя на нынешней работе.

Фрэнк изложил мысль очень дипломатично, но основа от этого не менялась.

– Фрэнк, меня такое зло охватывает, если б ты знал.

– Не будь ребенком, Бернард, – продолжал увещевать меня Фрэнк. – Никто по-настоящему тебя не подозревает. Это просто формальность. На тебя даже не распространяются ограничения на доступ к секретной информации. В этой истории смущает еще тот факт, что у вас с Фионой был счастливый брак. Любой, кто вас видел, мог с уверенностью сказать, что вы любите друг друга. Счастливый брак, многообещающая карьера, прелестные детишки. Добро бы вы постоянно ссорились или расходились – тогда видно было бы, что у вас неудачный брак, тогда можно было бы предполагать и политические разногласия.

– А если мы не завербуем Штиннеса? Что будет, если мы не завербуем Штиннеса?

– Если мы не завербуем Штиннеса, то тебя трудно будет держать на оперативной работе.

– Знаю я, что за этим следует.

И я вспомнил нескольких сотрудников службы внутренней безопасности, которые были сочтены непригодными к оперативной работе. Мурашки по коже прошли от одних воспоминаний о людях, степень доверия к которым значительно понизилась в расцвете их карьеры. Это происходило после обычных периодических проверок. В ходе их натыкались на законспирировавшегося гомосексуалиста, который проводил выходные с молодыми официантами из Испании, или на лесбиянку, селившуюся в один номер с женщинами, вовсе не приходившимися ей двоюродными сестрами. Попадались сотрудники, которые благоразумно забыли, что в студенческие годы состояли в международных обществах дружбы – обществах, содержавших в своих названиях слова «свобода», «мир», «жизнь» и считавших своих противников апологетами тирании, войны и смерти. Другие когда-то посещали безобидные на вид и по названию заведения – располагающиеся обычно вблизи университетских городков, – где за чашкой кофе можно было поболтать с хорошо одетым заезжим иностранцем на разные идеалистические темы. Я знал, что такие отверженные или работали на СИС при посольстве в какой-нибудь центрально-африканской стране, или проверяли грузовые документы «Аэрофлота» в лондонском аэропорту.

– Но теперь за твою карьеру оперативного работника я спокоен, – сказал Фрэнк. – Ты добудешь Штиннеса. Теперь ты знаешь, что может случиться, и ты его добудешь. Я уверен в этом, Бернард.

Говорить вроде было больше не о чем, но, когда я встал, Фрэнк сообщил мне:

– Вчера вечером я говорил с генеральным директором, посидели у него, выпили, поговорили о том о сем…

– Да, и?

– Мы очень переживали за тебя, Бернард, думали, как присмотреть за детьми.

– Вся проблема упирается в деньги, – отрезал я.

– Это мы знаем, Бернард. Деньги, деньги. Об этом я и хочу сказать. ГД думает положить тебе специальную надбавку. В МИДе есть что-то такое, у них это называется «подотчетные дополнительные средства на представительство». Во бюрократы, надо ж такое название придумать, правда? За счет этих средств оплачиваются расходы по присмотру за детьми, когда дипломат и его супруга присутствуют на каких-то официальных мероприятиях. У дипломатов выделяются также средства на школу-интернат. Не знаю, сколько это все составит, но это как-то облегчит твое финансовое положение. Потребуется, правда, некоторое время, чтобы это оформить, вот единственная закавыка.

– Но я не желаю посылать детей в интернат.

– Успокойся, Бернард. Резкий ты какой-то стал за эти дни. Никто не будет ходить и вынюхивать, в какую такую школу ты отправил детей. ГД изыскивает возможность помочь тебе, и ему нужны апробированные формы. Ему не хотелось бы просто отстегивать какие-то суммы, потому что, если раскопают, что какому-то сотруднику просто так выделяются средства, может разразиться скандал.

– Я очень признателен, Фрэнк.

– Тебе все сочувствуют, Бернард. – Он положил кисет в карман. Трубку Фрэнк до сих пор так и не зажег. – Кстати, Штиннес снова в Берлине. Приезжал в Западный сектор, повидаться с твоими друзьями – Фолькманами… А именно с миссис Фолькман. Думаю, тебе полезно знать это.

У Фрэнка Харрингтона была любовная история с Зеной Фолькман, и с тех пор они с Вернером в плохих отношениях. Мне подумалось, что Фрэнк сообщает мне эту деталь о Штиннесе, чтобы как-то уязвить Вернера. Сам Вернер про это рассказывать не стал бы.

– Хорошо, я так и буду действовать, Фрэнк. Я поеду в Берлин. Надо так надо.

Я оставил Фрэнка и пошел доложить Брету, что все в порядке. Мне нарисовали такую простую диаграмму, что даже я все понял. И даже сопроводили ее составные части подробными пояснительными надписями.

Я пошел на свое рабочее место и попросил, чтобы мне прислали молодого стажера Джулиана Маккензи.

– Ну? – спросил я, когда тот появился.

– Нет, медсестры в «Аббатах Святой Марии» не носят такой формы, как вы описали, и смена у них меняется не в восемь сорок пять. А в доме напротив вашего жители говорят, что у них нет цветных женщин, ни молодых, ни старых.

– Очень проворно ты это, Маккензи.

– Я и сам так подумал, босс.

Маккензи был довольно нахальным малым, пришедшим к нам после Кембриджа с отличными оценками по иностранным языкам. В конкурсе на поступление на государственную службу он получил высший балл, А-1, который обычно приберегают для друзей и родственников. Теперь он в течение уже нескольких месяцев проходил стажировку в нашем ведомстве. Таков был его послужной список, и к характеристике Маккензи можно добавить, что, несмотря на шотландскую фамилию, он имел сильный бирмингемский акцент. Его повышенные амбиции заставляли его работать упорно и подолгу, при этом он не задавал вопросов и не искал моего одобрения. Меня поражало его неуважение к субординации в отношениях со всеми подряд.

– Я с удовольствием поехал бы работать в загранточку. А с чего надо начать? Хоть намекните, босс.

Вопросы на эту тему стали у него обычными.

– Ну что ж, причесываться почаще, каждый день менять рубашку, в разговоре с начальством держаться как можно подобострастнее.

– Я серьезно.

– И я серьезно, – заверил я его. – Раз уж ты здесь, скажи мне, как фамилия этой девушки, Глории. Машинистки, которая работала у Ранселера.

– Это такая видная блондинка с большими буферами?

– Ты очень деликатен в выражениях, Маккензи. Да, я про нее. Я что-то давно ее не видел. Где она теперь работает?

– Фамилия ее Кент. Глория Кент. Отец у нее зубной врач. Она любит бальные танцы и водные лыжи. Но она не машинистка, она чиновник девятого класса. Надеется получить от конторы стипендию на учебу в университете. Что любопытно, она бегло говорит по-венгерски. – Маккензи широко улыбнулся. – Всеми нами двигают амбиции. Мне кажется, мисс Кент горит желанием сделать карьеру в этом департаменте. А вам не кажется?

– Ты прямо банк информации, Маккензи. А что, ее отец – венгр?

– Угадали. Живет она с родителями черт-те где за городом, очень далеко. Боюсь, вам там ничего не светит.

– Ну и нахал же ты, Маккензи.

– Знаю, вы мне это уже говорили. А сейчас она работает в отделе справок и учетов, бедняга. Только мои ежедневные походы туда и помогают ей выжить среди вороха бумаг.

– Значит, в справках и учетах?

Это была самая нелюбимая работа среди служащих нашего ведомства, хотя там работало около трети всего персонала. По теории, компьютер информационной службы должен был постепенно заменить тысячи пыльных досье и вытеснить людей и положить конец существованию отдела справок и учетов. Но, в полном соответствии с законами бюрократии, штат компьютеризированной информационной службы все рос и рос, а отдела справок и учетов – не сокращался.

– Она с удовольствием работала бы здесь, при вас, сэр. Я знаю, что она отдала бы все, чтобы работать с оперативными сотрудниками.

– Все отдала бы?

– Почти все, сэр, – сказал Маккензи и подмигнул мне. – По крайней мере, я так слышал.

Я позвонил старой фурии, которая руководила отделом справок и учетов, и сказал ей, что хотел бы, чтобы мисс Кент поработала у нас несколько дней.

Когда она пришла ко мне, я показал ей большую стопу бумаг, которые необходимо было приобщить к делам. Они не один месяц лежали в шкафу, и моя секретарша испытала удовольствие от того, что эта неприятная работа уплывала из ее рук.

Глория Кент была высокой, стройной, длинноногой девушкой лет двадцати двух. Ее волнистые волосы цвета светлой соломы впереди спадали ей на лоб, а с боков и сзади доставали ворота темно-коричневого свитера. У нее были большие карие глаза и большой рот. Красилась она мало. Если бы куклу Барби взялся рисовать на упаковочной коробке Боттичелли, то та смахивала бы на Глорию Кент. И все-таки куколкой я Глорию не назвал бы. К ней никак не подошли бы уменьшительные слова. И голову она не пригибала, как это делают многие высокие женщины, чтобы не возвышаться над мужчинами вокруг нее. Держалась Глория прямо, чем напоминала скорее певицу хора, а не госслужащую.

Около часа она сортировала бумаги, а потом спросила:

– А после этого я вернусь в справки и учеты?

– Это не я решаю, мисс Кент, – ответил я. – Мы тут работаем под мистером Крайером. Все решает он.

– А, это который контроллер резидентур в Германии, – назвала она его официальную должность. – Так это же мой отдел.

– Мы обычно называем отдел «германским столом». А теперь тут такая неразбериха творится.

– Я знаю. Я работала у мистера Ранселера. Но это продолжалось только десять дней. Потом в его комитете по экономической разведке работа для меня кончилась. Некоторое время мне приносили работу с верхнего этажа, а потом отправили в справки и учеты.

– И вам там не нравится?

– А там никому не нравится. Окон там нет, а от люминесцентных ламп так устаешь. Потом, целый день эти пыльные папки. Посмотрели бы вы на мои руки, когда я вечером прихожу домой. Не могу дождаться, когда разденусь и в ванну.

Я сделал глубокий вздох.

– Здесь вы, я надеюсь, так не испачкаетесь.

– Здесь от дневного света – уже легче, мистер Сэмсон.

– Меня тут кроме как Бернардом никто не зовет, – сказал я. – Может, и вам так будет легче.

– А меня зовут Глория.

– Да, я знаю, – произнес я. – Кстати, Глория, мистер Крайер любит встречаться со своими сотрудниками в неофициальной обстановке. Время от времени он приглашает то тех, то других к себе на обед, ужин – посидеть, поговорить.

– Хм, это приятно, – сказала Глория, пригладив юбку на бедрах.

– Да, действительно, – согласился я. – Нам всем это очень нравится. И как раз в этот четверг – вот такой ужин. И он особо подчеркнул, что хотел бы видеть и вас за ужином.

– В четверг? Что и говорить, поздновато предупредили.

Она встряхнула головой и потрогала волосы, уже обдумывая, когда бы сходить в парикмахерскую.

– Если у вас есть какие-то более важные дела, то, я думаю, он поймет.

– Но это будет как-то некрасиво, вы не думаете?

– Да нет, ничего особенного. Я объясню ему, что у вас намечена другая встреча, от которой вы не можете отказаться.

– Ой, лучше я пойду, – решила Глория. – Другие дела я как-нибудь передвину. Иначе, – она улыбнулась, – иначе я проведу остаток своих дней в справках и учетах.

– Он будет ждать нас в семь сорок пять, немного выпьем, а в восемь тридцать – за стол. Если вы живете очень далеко, мистер Крайер наверняка предоставит вам комнату, чтобы переодеться. Раз уж речь зашла об этом, то вы можете заехать и ко мне, мы посидим, вы переоденетесь, а потом вместе поедем на моей машине.

По лицу у нее пробежало облачко сомнения. Я испугался, что переиграл, уткнулся в свои дела и больше ничего не говорил.

Ужин у Дики удался. Дафни три дня готовила стол, и я понял, что она не пригласила меня на ленч в прошлое воскресенье только потому, что испытывала на Дики рецепт того же огуречного супа, того же дикого риса и того же киселя из крыжовника со сливками, которые она подала на ужин. Только отварной лосось готовился без репетиции. Случилось так, что голова рыбы торчала из котла – и отвалилась, упав на пол.

На ужине присутствовало восемь человек. Если Глория Кент и ожидала, что будут одни сотрудники, то я по ней не заметил, чтобы она расстроилась или удивилась, встретив у Крайеров их новых соседей и еще одну пару по фамилии Стивензы. Лиз Стивенз была той самой партнершей Дафни по новому бизнесу. Дики и на этот раз не удержался от шутки насчет того, что Дафни зарабатывает деньги раздеванием – мебели, хотя было очевидно, что только Глория не слышала ее раньше. Она и засмеялась.

Беседа за столом ограничилась обычными незначительными темами, которые обсуждаются за таким лондонским ужином – где хорошо покататься на лыжах, в какой ресторан стоит ходить, какие машины лучше, а какие – хуже. Потом речь зашла о переделке мебели. Первый блин у женщин получился комом. Им никто не посоветовал, чтобы они не связывались с мебелью из гнутого дерева, и первая партия стульев развалилась у них после купания в каустической соде. Обе посмеялись над неудачей, но их мужья обменялись сдержанными взглядами.

Соседи Крайеров жили напротив через улицу. С их детьми сидела девочка-школьница, которой надо было пораньше вернуться домой, поэтому они ушли сразу после киселя со сливками. Почти тут же ушли и Стивензы, наскоро выпив по чашке кофе. Мы остались вчетвером. Дики поставил Шопена, убрав звук до минимума. Глория предложила Дафни помочь помыть посуду, но та сказала, что не надо, и Глория стала любоваться примитивистским изображением Адама и Евы над камином. Дафни раскопала эту картинку на «блошином рынке» в Амстердаме и была очень довольна, когда она кому-то нравилась.

– Ты потрясающе вкусно все приготовила, дорогая, – отметил Дики, когда Дафни принесла еще кофе и облитые шоколадом ментоловые конфеты. Голос Дики сейчас напоминал мне слащавый голос Сайлеса Гонта, одного из наших ветеранов. Дики протянул Дафни свою чашку, чтобы она налила ему еще кофе.

Дафни взглянула на него и нервно улыбнулась, пролив кофе на полированный стол. У меня было ощущение, что эти ужины были для Дафни форменным кошмаром. Дафни была пробивной, самоуверенной, самостоятельной девушкой, стремившейся сделать собственную карьеру, когда Дики женился на ней. Но она отдавала себе отчет в ограниченности своих кулинарных способностей, к тому же она знала, насколько придирчив может быть Дики (а он был в Оксфордском университете одно время президентом общества «вин и еды»), исполняя роль радушного хозяина перед людьми, с которыми работал. Иногда казалось, что она его просто-напросто физически боится. Мне-то были хорошо известны резкие перепады в настроении Дики от гнева до благорасположения.

После конкурса – кто затратит больше бумажных салфеток, чтобы вытереть пролитый кофе, – выигранный Дафни, которая бросила сверху сразу кучу и потом унесла их вместе с намокшими сигарами, Глория сказала:

– Какой у вас красивый дом, миссис Крайер.

– Дафни. Ради Бога, зовите меня Дафни. Не дом, а свинюшник. Он когда-нибудь меня доконает.

Я не нашел в доме никаких следов мебели, которую собирала Дафни. Все было вынесено. Их машины стояли на улице. Бедная Дафни, всю мебель она, видимо, перетащила в гараж.

– Нам очень приятно видеть вас обоих, – проговорил Дики, подавая кофе Глории. Слову «обоих» Дики придал особое звучание, чуть ли не сладострастное. Глория растерянно улыбнулась ему, а потом перевела взгляд на меня. – Да, – продолжал Дики, передавая и мне чашку кофе, – Бернард так много говорил мне о вас.

– Когда это? – удивилась Глория. Глория была неглупа, она сразу поняла, что кроется за словами Дики.

– Когда мы были в Мексике, – ответил Дики.

– В Мехико, – добавил я.

– Я знаю о Мексике, – сказала Глория, а мысли ее в этот момент были явно заняты другим. – Мои родители два года назад ездили туда по туристической путевке и наснимали там несколько кинопленок, у меня отец этим увлекается. Это какой-то ужас! – Она повернулась ко мне и мило улыбнулась – одними губами, глаза оставались холодными. – Вот не знала, что обо мне говорили в Мексике, Бернард!

Я потянулся за своим кофе. Глория переключила внимание на Дафни.

– Так не хочется возвращаться в этот отдел, миссис Крайер, – пожаловалась она. – Это самый настоящий ад.

Дафни понимающе кивнула. Это был замечательный ход со стороны Глории. Скажи она это Дики или мне, Дафни сделала бы все возможное, чтобы Глория на следующее же утро отправилась в свой ненавистный отдел.

– Вы не смогли бы попросить мужа, чтобы он нашел мне работу в другом месте?

Дафни несколько растерялась, а потом промолвила:

– Я уверена, что он сделает все от него зависящее, Глория. Правда, Дики?

– Конечно, сделаю, – тут же сказал Дики. – Вы будете работать у нас. Работа всегда найдется. Я поговорю с Ранселером, сделаем кое-какие перестановки, и Глория сможет помогать моей секретарше, секретарше Бернарда, время от времени делать работу для Брета.

– О, это было бы замечательно, мистер Крайер, – воскликнула Глория и улыбнулась при этом Дафни.

Мне стало ясно, что перед Глорией открывается блестящая карьера. Мне вспомнилась шутка про мадьяров: они заходят во вращающуюся дверь позади тебя, а выходят первыми.

– В отделе Дики мы все живем одной счастливой семьей, – вставил я.

Дики насмешливо глянул в мою сторону.

– Но нам пора ехать, – сказал я и, встретившись глазами с Дики, добавил: – Глории надо заехать ко мне за одеждой.

– Ой, только не подумайте, – торопливо стала объяснять Глория. – Просто Бернард дал мне возможность переодеться в его доме. Мои родители живут очень далеко, мне не хватило бы времени ехать переодеваться домой.

Мы пожелали друг другу доброй ночи. В моем старом «форде» Глория сказала:

– Какие славные люди!

– Да, – согласился я.

– А мистер Крайер – очень интересный человек.

– Вы так считаете?

– А вы нет? – спросила она, как бы забеспокоившись, что сказала не то.

– Действительно очень интересный, – поддержал ее я. – Просто я удивился, что вы так быстро пришли к такому выводу.

– Он учился в «Баллиоле», – многозначительно произнесла Глория. – Все яркие личности идут в «Баллиол».

– Это верно, – снова согласился я.

– А вы где учились, Бернард?

– Если хотите, можете звать меня мистером Сэмсоном, – сказал я. – Я нигде не учился. Окончил в шестнадцать школу и начал работать.

– В нашем учреждении?

– Типа того, – ответил я.

– В шестнадцать лет не допускают до экзаменов на госслужбу.

– Это произошло за границей, – пояснил я. – Отец был резидентом нашей службы в Берлине. И я вырос в Берлине. Я говорил на берлинском немецком, как местный. И город знаю. Так что естественно, что я начал работать на контору. Бумаги сделали потом. И никаких конкурсов я не проходил.

У меня получилось нечто оправдательное, я этого не хотел.

– А я при поступлении получила пять А, – с гордостью произнесла Глория.

Все, femme fatale исчезла, и на ее месте появилась школьница, ученица шестого класса, бегущая домой и размахивающая табелем с отличными оценками.

– Приехали, – сообщил я. – Хотите – зайдем, посидим, выпьем чего-нибудь?

К моему удивлению, она наклонила голову так, что коснулась моего плеча. Я почувствовал запах ее духов и тепло тела.

– Не хочу, чтобы этот вечер кончался, – тихо промолвила она.

– Продолжим его, сколько сможем, – предложил я. – Давайте зайдем.

Глория лениво улыбнулась. Я видел, что она выпила мало вина, иначе заподозрил бы, что Глория пьяна. Она взяла меня за локоть и повернула ко мне свое лицо. Я поцеловал ее в лоб и открыл дверцу.

– Тогда пойдемте, – сказал я.

Глория засмеялась и вышла из машины. Когда она вылезала, юбка открыла ноги сверх меры. Глория одернула юбку и сдержанно улыбнулась. В доме она села на софу и снова сказала, что сегодня был замечательный вечер.

– Коньяк? – предложил я. – Ликер? Виски с содой?

– Чуть-чуть коньяку, – попросила она. – Но если пересидим, то я не успею на последний поезд.

Я налил две большие дозы «мартеля» и тоже сел на софу.

– Ваши родители будут беспокоиться? – Я бесстрастно поцеловал ее в щеку. – Если вы не успеете на поезд, они действительно будут беспокоиться?

– Я уже большая девочка, – ответила она.

– Действительно большая, – отметил я с восхищением в голосе. – Вы чудесная девушка, Глория.

С этими словами я обнял ее и притянул слегка к себе. Она была большой, мягкой, теплой. Она была тем, что мне нужно было.

– И что вы говорили обо мне, когда были в Мехико? – спросила она вялым, полусонным голосом, покусывая мое ухо. – Небось поспорили с Дики Крайером, что затащите меня к себе в постель? – прошептала она мне на ухо.

– Конечно нет.

– А-а, сказали, что это уже пройденный этап? Ну?

– Господи, да нет же. Мы обсуждали комплектование отдела, ни о ком в частности мы не говорили. О работе вообще, о загрузке…

Глория потерлась носом о мое ухо.

– Вы враль, и ужасный, Бернард. Вам никогда это не говорили? Вы просто неисправимый лжец. Как вы продержались на оперативной работе? – Я продолжал обнимать ее, а она теперь поцеловала меня в щеку. – Ну признайтесь, что вы сказали Дики, будто мы любовники. – При этих словах она подставила мне губы, и мы поцеловались. Когда поцелуй закончился, Глория промурлыкала: – Говорили ведь, да?

– Я мог сказать что-то такое, от чего у него могло сложиться ложное представление, – признал я. – Вот видите, какой Дики?

Она еще раз поцеловала меня и заявила:

– Я должна ехать домой.

– Должны?

– Должна. Родители могут забеспокоиться.

– Вы уже большая девочка, – напомнил я ей. Но она оттолкнула меня и встала. – Может быть, как-нибудь в другой раз. – От ее вялости не осталось и следа, видно было, что она полна решимости уйти. – Я поднимусь наверх и возьму сумку, а вы… – Она взяла меня за руку и легонько подтолкнула к двери. – А вы идите на улицу и заводите машину, довезете меня до вокзала.

Когда я обозначил намерение исполнить ее указание, она стала подниматься наверх, где оставила свою одежду, и, слегка повернув голову, сказала:

– Если мы приедем на Ватерлоо, а поезд уйдет, то вам придется везти меня до самого Эпсона, мистер Сэмсон. В такое время кататься туда – неприятное занятие. И еще мои родители не спят, они хотят видеть, с кем я. Не люблю, когда они сердятся.

– О'кей, Глория, – согласился я. – Вы меня уговорили.

Мне вовсе не хотелось подвергать себя гневу венгра-дантиста в такое позднее время. Я подвез Глорию к вокзалу Ватерлоо вовремя. Она успела на свой последний поезд, а я вернулся в пустую постель.

Только на следующее утро я обнаружил, что ножницами, лежавшими в шкафу ванной, она разрезала надвое все мои трусы. И только при дневном свете я увидел, что на оконном стекле в спальне она написала губной помадой: «Вы мерзавец, мистер Сэмсон». Мне пришлось здорово потрудиться, чтобы убрать со стекла всякие следы помады и запихнуть подальше куски изрезанного белья, чтобы миссис Диас не увидела всего этого, когда придет убирать. Я не собирался торопить события в отношении Глории. Похоже, глубокий психологический подтекст скрывался за этой карой, обрушившейся на мое белье за то, что мне казалось безобидной шуткой.