Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

«От женщин воняет илом, тебе не кажется?» – сказал мне один студент, и это тоже был не вопрос. Женщинам впервые было позволено поступить в мой колледж всего лишь за год до моего приезда. В индийском ресторане на Брод-стрит посетители считали себя вправе так подзывать официанток: «Эй, Паки-ой! Ты, грязная черная сука, иди-ка сюда!» «Возвращайся к себе домой в колонию, каторжник», – написал в конце одного из моих эссе другой мой оксфордский научный руководитель. «Это доведенный до безумия феминизм!»

Я беспокоился, что все дело во мне, в моем недостатке, который я не мог назвать, что у меня отсутствовало какое-то важное качество, каким обладали окружавшие меня самоуверенные люди. Возможно, так оно и было, думал я. Возможно, я был даже хуже.

12

Я пытался отыскать то, что могло бы послужить мне моральной поддержкой. Как выяснилось, это не был Лондон, который казался мне заманчивым обещанием, которое часто давали, но редко выполняли. Я искал какую-нибудь дикую страну, которая могла бы помочь мне избавиться от клаустрофобии, какой-нибудь большой мир.

Но ничего подобного там не было. Реки превратились в канализационные стоки, что никому не казалось необычным, небо было затянуто дымкой смога, скрывавшего все вокруг, чего никто уже не замечал. Это была издавна отравленная земля, прирученная и омертвевшая, заполненная смрадом дизельных моторов и запахами химикатов, и эту землю, тем не менее, люди считали буколическим или райским уголком. Агробизнес, шоссе, вывески, промышленный шум, ноющая городская рана, разраставшаяся метастазами, которые вызывали одно только стремление убежать.

Там не было ни света, ни простора.

Никто ничего не замечал, потому что никто уже и не знал, что все безвозвратно утрачено. Никто не замечал, что Тернер в своих картинах использовал совсем другую палитру, стремясь передать истинный солнечный свет в лимонно-желтых тонах и нежных оттенках розового и кораллового, характерных для той поры, когда солнечный свет еще не был утрачен и, как сейчас, не преломлялся сильно загрязненной окружающей средой в апокалиптические багровые тона. Там царило всеобщее оцепенение. Мир там был сплошь серым, мир, казалось, окаменел под бременем собственного краха, став одновременно мрачным и безжизненным, где громоздились прямоугольники, складские здания, поликарбонатные трубы, и его рукотворная и насильно поддерживаемая симметрия была бесконечной.

13

В моем оксфордском колледже, где посредственность считалась добродетелью, именовавшейся традицией, был один профессор права, которого считали необычайно талантливым. Судя по его неправдоподобному акценту представителя высшего общества, любви к междометиям на немецкий манер и говору с дергаными ритмами, мешковатым брюкам и твидовым костюмам, а также старомодным манерам, я предположил, что он тоже марсианин. Но все знали, кем он был на самом деле. Они всегда это знали. Они говорили, как есть, о его происхождении – это и причиняло ему страдания, потому что он был, как все беззлобно говорили у него за спиной, грязным маленьким еврейчиком из Ист-Энда. Для него было бы лучше не иметь здесь дома и всегда держать наготове сумки с вещами для отъезда в другую страну.

Это и славилось здесь как чувство юмора, как остроумие, и так оно всегда было и всегда будет, и имя этому было Оксфорд, и это было разрушителем миров, так всегда было и всегда будет. Чем больше этот профессор права подражал таким остроумцам, тем шире становилась пропасть между их статусом и его происхождением, и чем больше он их обучал, тем больше они его презирали.

14

Тем временем по улицам Оксфорда бродили буллеры-задиры, одеваясь нелепо, как им и пристало, или вызывающе, как нацики, а после ужина зазывали к себе шлюх. Один из таких буллеров Б—, которому бы в будущем избраться премьер-министром, хотел, чтобы я, когда он во второй раз решил баллотироваться на пост президента Оксфордского профсоюза, стал его правой рукой – еще одной шлюхой! Я сказал ему, что терпеть не могу профсоюз, что я даже не являюсь его членом, и вообще, с какой стати мне суетиться? Тогда он сказал, что, когда я сам буду баллотироваться, он мне тоже поможет, а я повторил первоначальный отказ, и Б– воскликнул нечто невразумительное вроде «фу-ты ну-ты!», потому что у него и впрямь не нашлось слов, и ни у кого бы не нашлось; он изобразил из себя само обаяние, но при этом нельзя было поверить ни единому его слову: это же здорово, лучше и быть не может, тебе так просто не отвертеться… А я мог бы сыграть австралийского безумца или притвориться марсианином – но, конечно, марсиане всегда знали, кто ты на самом деле. Таков был их метод. Это была их исправительная колония. Теперь я понимаю, что они и были настоящими марсианами в своей непостижимой, пугающей уверенности, которая была настолько чистой, что казалась невинностью истинных марсиан.

15

И этот момент всегда возвращался, капкан для мужчин всегда ждал свою жертву, и «борона» захлопывалась, и были готовы желобки для льющейся крови, и все, что я мог сделать, так это только написать еще одно предложение, еще один абзац. Писать и надеяться, и писать еще, чтобы выплеснуть ненависть, которая слишком долго меня снедала. Я бы написал миллион слов, чтобы забыть, убежать, стать свободным. Чтобы понять, что я был не хуже их. Но чувство унижения осталось надолго.

Я бы молчал годами и десятилетиями и удивлялся, почему я так долго молчал, и если бы меня спросили об Оксфорде, я бы произнес что-нибудь, используя так называемый оксфордский язык, какую-нибудь тонкую остроту, что-то эпиграмматичное, сбалансированное, и тотчас же пожалел бы об этом. Потому что это был не оксфордский язык. Маленький грязный еврейчик из Ист-Энда. Возвращайся к себе домой в колонию, каторжник. От женщин воняет илом, тебе не кажется? Эй, Паки-ой! Фу-ты, ну-ты!

Вот истинный язык Оксфорда, его необходимый язык ненависти.

16

Много лет спустя после рассказа, в котором фигурирует седьмой вопрос, Чехов написал другой, под названием «Случай из практики». К взрослой дочери владелицы фабрики вызывают врача. Фабрика – гнетущее, грязное место. Дочь владелицы фабрики, живущая в достатке, больна, и доктор считает, что это результат не менее ужасного угнетения, чем угнетение фабричных рабочих. Он усматривает источник ее несчастья в ее богатстве. Он понимает, что сильный неизбежно угнетает слабого – это закон природы, истина, о которой, как известно доктору, пишут в газетах и учебниках. Но теперь он задается вопросом, закон ли это или логическая несообразность, «когда и сильный, и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений, невольно покоряясь какой-то направляющей силе, неизвестной, стоящей вне жизни, посторонней человеку».

На мгновение доктор осознает трагедию, в которой участвуют все и из которой никто не может выпутаться. Но он не может найти нужных слов, чтобы передать дочери владелицы фабрики, насколько он ее понимает.

Под пером менее талантливого писателя история закончилась бы на этом моменте прозрения. Но не у Чехова. Потому что доктор замечает эту истину лишь для того, чтобы затем она от него ускользнула. Уходя, он слышит звон церковных колоколов и трели жаворонков и тут же забывает о фабрике, о ее несчастных работниках и о больной дочери владелицы фабрики, а вместо этого думает о том, «как это приятно в такое утро, весной, ехать на тройке, в хорошей коляске и греться на солнышке».

Фраза Чехова о том, что «и сильный, и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений», звучит как запретная истина. Кто бы осмелился написать такую фразу сегодня? Кто бы осмелился даже подумать об этом?

Пугающая жалость Чехова – это тоже истина о том, кто мы такие. Его доктор – это вопрос почему, лежащий в основе «бороны» Кафки, а вместе с тем и истины о зрителях и жертвах, о дочери владелицы фабрики и ее рабочих, о трагедии марсиан и всех тех, кого они уничтожают. И когда рассказ заканчивается, у нас за этим почему остается еще одно почему – неожиданное забвение, которое является одновременно прощением и местью, поражением и освобождением. Когда я представляю себе Чехова, я вижу его в последние дни жизни, умирающим от туберкулеза, с козлиной бородкой и в пенсне, стоящим на вершине скалы в Крыму. Затем он спотыкается и летит в пропасть, и мы вместе с ним, одновременно свободные и невесомые, и на миг все понимаем.

17

Мы не можем быть теми, о ком не мечтаем. И иногда мы обнаруживаем, что живем в чужих мечтах и кошмарах, и снова начинаем мечтать. Я пишу книгу, которую вы сейчас читаете, как всего лишь любовное послание моим родителям и моему дому на острове, миру, который исчез, потому что более века назад другой писатель написал другую книгу, которая десятилетия спустя захватила умы других людей с такой силой, что стала реальностью, изменившей мир. Это была история его ужаса, в которой он описал свой страх любви, абсолютной любви, безмерной и безграничной, и вместо нее придумал идею безграничного разрушения. Таким образом, мир породил книгу, которая, в свою очередь, породила иной мир.

Без поцелуя Ребекки Уэст Герберт Уэллс не сбежал бы в Швейцарию, чтобы написать книгу, в которой все сгорает в атомном пожаре, и Лео Силард без книги Уэллса никогда бы и не подумал о цепной ядерной реакции, а не представив себе цепную ядерную реакцию, он никогда бы не ощутил растущий ужас – и, не испытав растущего ужаса, Лео Силард никогда бы не уговорил Эйнштейна убедить Рузвельта, а если бы Эйнштейн не убедил Рузвельта, не было бы Манхэттенского проекта, а без Манхэттенского проекта не стало бы кнопки, которую в 8:15 утра 6 августа 1945 года нажал Томас Фирби, чтобы сбросить бомбу с высоты 31 тысячи футов над Хиросимой, и на Хиросиму не была бы сброшена бомба, и на Нагасаки не была бы сброшена бомба, и 100 тысяч, или 160 тысяч, или 200 тысяч человек остались бы живы, а мой отец умер бы в лагере. Возможно, поэзия не в силах ничего изменить[180]180
   Цитируется строка из стихотворения У. Х. Одена «Памяти У. Б. Йейтса» (1939).


[Закрыть], но один роман уничтожил Хиросиму, а без Хиросимы нет меня, и эти слова стирают себя, а вместе с ними и меня самого.

Глава 10

1

Сначала я решил, что сумею с легкостью спастись. Мне был двадцать один год, я плыл на каяке во главе группы туристов, сплавлявшихся по Франклин-ривер. За ночь вода в реке поднялась. После нескольких неудач выше по течению, когда у кое-кого из туристов перевернулись лодки, я был полон решимости увести группу подальше от опасных порогов на середине реки в спокойное место, к дальнему правому краю водопада, где виднелась чистая, глубокая протока.

Вот тогда-то я и допустил первый промах.

Я позволил слабому течению подхватить свой каяк над водопадом. Предупреждая других держаться от него подальше, я сам подплыл чуть ближе к краю порога. Только оказавшись почти у самой кромки, я попытался преодолеть течение и направиться к открытой протоке справа. Но было уже слишком поздно. Уверенный в своей способности найти проход в этом уродливом нагромождении валунов, о которые река разбивалась и падала вниз, я развернул каяк, выровняв его так, чтобы он встал параллельно течению реки и перевалился через край водопада. Это была моя вторая оплошность. Острый нос каяка врезался в каменный выступ у основания порога, и меня швырнуло вперед, когда каяк намертво застрял на середине водопада. Зажатый в бурлящей стремнине, думая, что вода вот-вот столкнет каяк с места или, на худой конец, что мне удастся поднять нос лодки, оставаясь в ней, я совершил третью ошибку. Я остался сидеть в каяке вместо того, чтобы выбраться из него к чертовой матери.

2

Я раскачивался из стороны в сторону, чтобы высвободить нос каяка. Но это только еще больше загоняло его в углубление между камней. Мое раскачивание становилось все более отчаянным, пока не лопнул спрейдек – неопреновое покрытие каяка, защищающее его внутреннюю часть от затопления. Речная вода хлынула в каяк, за считаные секунды обрушив в него тонны воды. Я почувствовал, как треснул стеклопластик за моим сиденьем и каяк начал проседать подо мной. Его корпус начал складываться пополам. Когда передняя часть лодки опустилась на дно реки, увлекая меня за собой, я почувствовал, что вот-вот исчезну в стремнине. За моей спиной сломанная корма приподнялась кверху, удерживаемая выступом обрыва, и каяк еще прочнее застрял в камнях. Закругленная передняя часть каяка сковала мне ноги под сильным напором течения, и мои колени оказались зажаты литыми захватами для бедер. Неодолимая мощь воды, бьющей мне в спину, оторвала мое туловище от сиденья каяка, так что я не сидел, а словно парил над ним, удерживаемый зажатыми, раздавленными ногами. Река теперь перекатывалась через меня, черный водяной шлейф над моей головой превращался в пенящийся каскад бурлящей воды, перед моим лицом образовался небольшой воздушный карман – и лишь это могло сохранить мне жизнь в течение считаных часов.

Я быстро обнаружил, что если позволю речному потоку, толкающему меня в спину и голову, сильно отбросить меня вперед, то река швырнет меня лицом на корпус моего сплющенного каяка, спасительный воздушный карман исчезнет, и если я не смогу выпрямить тело, то утону. Но если бы я отклонился слишком далеко назад, река точно так же кинула бы меня лицом вверх в свой мощный поток, и я бы все равно захлебнулся. Упираясь торсом в водяной поток за спиной, не в силах наклониться ни назад, ни вперед, не имея возможности передохнуть, я сконцентрировал все внимание и силы на том, чтобы удерживать равновесие и как можно лучше противостоять упрямой мощи реки, держа свое напряженное тело под таким углом, чтобы наилучшим образом уравновесить свои силы с силой реки и стараясь зря не растрачивать энергию на ненужные движения, а еще я старался не думать о боли, начинавшей пронзать мои зажатые ноги там, где обшивка корпуса каяка врезалась в бедра. Сохранять такую вымученную позу перед водной стеной быстро стало для меня слишком утомительно. Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы сопротивляться мощному течению реки всем телом, как будто я был валуном, заставляющим речной поток течь вокруг себя. Но я не был валуном. Я был похож на одну из тех изгибающихся, хрупких палочек, которые вы иногда видите воткнутыми прямо под поверхностью текущей воды, яростно вибрирующую до тех пор, пока она внезапно не сломается и не исчезнет в маленьком водовороте. Я пытался оценить все варианты спасения, которые с каждой секундой убывали. Но я не мог придумать ничего путного. Каким бы молодым и глупым я ни был, я знал, что мои силы иссякали. А мощь реки – нет.

3

Мне пришлось выбраться из каяка. Я отчаянно пытался приподнять провалившийся корпус, чтобы высвободить колени и голени и таким образом спастись. Это было невозможно. Я почувствовал, что мои движения ускорились – мои мысли, мое дыхание, мои мышцы, мои чувства, когда мой разум и тело напряглись, изготовившись к какому-то выплеску энергии, но у меня не было никакой возможности этот выплеск произвести. Мне больше не было понятно, как я смогу спастись. Только после того, как я перепробовал все физические упражнения, а затем попробовал еще раз и понял, что они безнадежны, до меня дошло. Я оказался в ловушке. Моей единственной надеждой теперь могли быть другие люди, но и этой надежды я был лишен.

Я был единственным, кто умел ориентироваться на реке. Сплавщики были моими друзьями, но никто из них не имел опыта плавания в бурлящей воде, и они не знали, как организовать спасательную операцию посреди бушующего потока. Только у одного из них, П—, опытного скалолаза, имелся какой-никакой опыт активного отдыха на природе. Но П– не любил реки. Я оказался в одиночестве. Отсутствие выхода означало – и осознание этого факта приходило ко мне медленно, потому что оно было настолько необычным, что какое-то время я не мог его постигнуть, – что я мог умереть. И мысль о смерти была для меня удивительной. Она казалась какой-то бессмыслицей.

И все же смысл был. Я знал, что попал в ловушку именно по той же причине, по какой гибли каякеры той эпохи – один из них погиб буквально на прошлой неделе на Франклин-ривер, на порогах, которые в нескольких днях пути ниже по течению называются «Свиная лохань». При преодолении крутых спусков заостренные носы длинных каяков из стеклопластика 1970-х и 1980-х годов втискивались под подводные камни, каяк обрушивался на каякера, и его ноги оказывались прижатыми к плоской передней части крошечной кабины. И оказавшийся в ловушке каякер, застряв посреди стремнины или водопада, где никто не мог прийти к нему на помощь, быстро или медленно тонул.

4

Мне показалось, прошло очень много времени, час или даже больше, но на самом деле это были минуты, а может, и часы, когда из реки вдруг чудесным образом вынырнуло лицо и возникло рядом со мной. Это был П—! Я был вне себя от радости. Он все это время каким-то образом болтался на веревке в воде, подвешенный в бурном потоке реки другими людьми, которые, как он теперь рассказал мне, находились на маленьком островке выше по течению и закрепили веревку. Он организовал их и придумал этот способ добраться до меня. Я объяснил, что нужно высвободить лодку. Но после того, как он нащупал под водой не слишком надежную опору, ему не удалось сдвинуть ее ни на сантиметр. Не смог он и освободить мое тело. То, что казалось простым, больше не было таковым. Как П– теперь будет меня спасать, не было ясно ни ему, ни мне. Водный поток давил на нас обоих, ему было трудно удержаться на ногах – река не позволяла ему осуществить мое спасение. В те дни у лодочников не было ни спасательных инструментов, ни оборудования, ни опыта. В нашем наборе походного снаряжения не было ничего, чем П– мог бы воспользоваться, чтобы выпилить меня из стеклопластикового каяка. И, как он ни старался, ему не удалось вручную сломать корпус каяка.

Он пытался освободить каяк, в котором я был взаперти. Проявив недюжинную силу и яростную решимость, П– старался вырвать каяк из-под каменного выступа, в котором он застрял. Он попытался вытолкнуть каяк обратно. Он пытался вытащить меня из каяка. Снова и снова он исчезал под водой, стараясь поднять каяк снизу, чтобы я каким-то образом смог высвободить свои зажатые ноги, но это, если бы было возможно, потребовало бы от меня сверхчеловеческих сил. Но он отказывался прекращать попытки. Когда один метод в очередной раз оказывался неудачным, П– возвращался к другому, иногда с расчетливым изменением, иногда в отчаянной ярости. Я действительно не помню, сколько способов он перепробовал. Помню только, что ни один не сработал. Он был сильным парнем, но мощь реки, стремительно несущейся на нас, сделала его задачу невыполнимой, если не сказать нелепой. Меня нельзя было освободить.

В промежутках между этими попытками он иногда покидал воздушную яму и куда-то уплывал вверх по течению реки. Я не знаю, как ему это удавалось, то ли он сам подтягивался на закрепленной на нем веревке, то ли его вытаскивали обратно собравшиеся на берегу люди. Но каждый раз, когда он возвращался, мне было ясно, что он теряет силы. За долгие часы его все более отчаянных усилий холод подорвал даже его непоколебимую храбрость. На нем был только тонкий гидрокостюм, который казался неуместным из-за того, что при быстром подъеме воды на шее и плечах образовывались прорехи, и холодная вода заливалась внутрь, сводя на нет изолирующий эффект неопрена и выхолаживая его тело. И так продолжалось несколько часов.

5

Я сказал «несколько часов», но я понятия не имел, сколько прошло времени на самом деле. Силы мои убывали. Я начал бороться с течением реки, пытаясь удержаться на ногах. В какой-то момент П– вернулся с веревками, которыми он обвязал меня вокруг груди и плеч. Мне запомнилось, что это были дешевые тонкие веревки, но, возможно, П– принес с собой альпинистский канат и использовал его тоже, но я уже не помню. В любом случае, он обвязал мой торс и поднял над водой, точно тушку цыпленка, предназначенного для жарки на костре, а его помощники, находившиеся выше по течению, крепко держали веревки, чтобы я не свалился лицом вниз и не разбился насмерть. Но они были бессильны предотвратить мое падение навзничь. П– снова пропал. Через какое-то время он вернулся с другой веревкой и с другой идеей. Сплавщики, оставшиеся на каменной скале выше по течению реки, должны были выволочь меня с помощью веревки – подтянуть мой каяк к водопаду и потом вытащить из него.

П– обвязал меня веревкой. Потом он исчез, веревка резко натянулась, когда те, кто находился выше по течению, попытались, применив силу, выдернуть меня из каяка. Но меня удерживали застрявшие ноги.

Я испытал жуткую боль. Стоило им начать тянуть изо всех сил, веревки лопнули на моих неподвижных плечах и груди. Когда несколько человек сильно растянули мое тело, мой торс и голова оказались запрокинуты назад и скрылись под водяным каскадом. Мне пришлось крепко сжать рот, иначе вода хлынула бы внутрь и утопила бы меня. Я задержал дыхание в надежде, что они не будут тянуть меня слишком долго, и я не выдохнусь. Но вместо того, чтобы вытащить меня наружу, мои спасатели только еще больше зажали мне ноги, сильнее притиснув мои бедра и колени к смятому корпусу каяка. Казалось, что этот безжалостно натягиваемый канат разорвет мне ноги. Я мог лишь вытягивать тело, но не сдвинуться с места. Мучительная боль пронзала меня, мои руки, плечи, бедра и колени. Когда веревки ослабли, мне пришлось отчаянно бороться, чтобы вытащить туловище и голову из потока воды и вернуть себе вертикальное положение в воздушном кармане.

Они предприняли еще несколько попыток. После каждой неудачной попытки П– снова пытался зафиксировать мое тело с помощью другой системы крепления, стараясь сгладить угол наклона моего тела, найти более надежную опору, облегчить мне боль, каким-то образом сделать невозможное возможным. Теперь я представляю себе его узлы, какими, наверное, красивыми они были, эти фирменные красивые узлы скалолаза, мастерски завязанные, элегантные и прочные. Но я их совершенно не помню. Я помню только, что приступы агонии повторялись снова и снова. Даже с такими красивыми узлами, как у П—, мои ноги были слишком туго зажаты, ничего не помогало, боль усиливалась, я все больше окоченевал и выбивался из сил.

6

Я понял, что меня покидает нечто существенное. Это было очень конкретное ощущение, такое же реальное, как эта книга. Это нечто покидало меня, и это был я сам, который уходил, поднимался, покидал реку, поднимался в ущелье, высоко в небо. Там, в выси, было необычайно спокойно. Там не было боли. Не было страха. Посмотрев вниз, я заметил спасателей, беспомощно сидевших на скале посреди реки, выше по течению от водопада, на котором под бурлящей речной водой виднелся цветной шлем. Я, конечно, знал, что это был я. Но это был и не я, потому что я парил в небе.

И с этими словами я внезапно осознал, что покидаю свое тело. Люди внизу теперь натягивали веревки, которые удерживали меня в воздухе, все еще живую марионетку, не давая мне упасть ничком и утонуть, но только до тех пор, пока мои силы не иссякли, моя голова не откинулась назад, и я не смог ее поднять, мой рот наполнился речной водой, и горло наполнилось водой, и мои легкие наполнились водой, и я утонул. Что-то уходило из меня, оставшегося далеко внизу, что больше уже не было мной. Происходило что-то, что уже произошло и будет происходить вечно.

И затем я резко погрузился в боль, в мучительную борьбу за то, чтобы держать голову под правильным углом. Я изо всех сил старался держать ее именно так. Я боролся за то, чтобы удержать себя. Так началась борьба между мной и моим телом. Но что-то внутри меня ломалось, я словно покидал свое тело, и с каждым разом возвращаться мне становилось все труднее.

7

Я воспользовался бременем существования, чтобы вернуться. Сокрушительное, карающее бремя жизни, невыносимая тяжесть реальности – я воспользовался всепоглощающей болью, которую каким-то образом оставил, чтобы она вернулась и прижала меня к мокрым черным камням, к ревущей стремнине, к острому, живому запаху насыщенного кислородом воздуха, чтобы попытаться не позволить тому, что не было мной и было мной, подняться и уйти. В этом была какая-то неизбежная легкость, а моя тяжесть, тяжесть всего мира и тяжесть моей боли казались уродливыми и глупыми по сравнению с ней. Оно все поднималось и поднималось, и почему бы этому, а вместе с ним и мне, не подняться? Легкость смерти казалась неопровержимым упреком этой тяжести.

8

Я старался не думать о маме и об отце. Я ощущал стыд, невыразимый стыд, как будто самим фактом своей смерти я совершил бы в отношении них акт некоего фундаментального, неизбежного предательства. Я поймал себя на том, что вызываю в памяти образ лица Дж—, чтобы оно стояло вместо воды перед моими глазами, хотя у нас с Дж– все было уже кончено, хотя на самом деле между нами было не так уж много чего, это милое лицо Дж– теперь стояло у меня перед глазами, словно вода, заливавшая мне лицо. Увидеть их, моих родителей, позвать маму было бы концом, и поэтому вместо этого я звал Дж– по имени, видел, как ее лицо заполняет небо, весь мир, и снова и снова звал Дж—, чтобы не позвать маму и не умереть. Позвать маму было бы так похоже на конец, что это был бы и впрямь конец, я не сомневался в этом тогда и уверен сейчас, спустя десятилетия, но я не мог признать, что это был конец, и я не мог позвать маму, и эта река, эти скалы… эта стремнина и узкие скалы вокруг нее должны были стать моей могилой.

И все же я знал, что это произойдет – и очень скоро.

9

От глухого рева вверху вода содрогнулась, и по мне пробежала волна дрожи. Я понял, что, должно быть, прямо над стремниной завис вертолет. Я знал, сам того не подозревая, что меня снимают для вечерних новостей. Или, возможно, П– сказал мне об этом. Глухой рев двигателя приблизился и удалился, а потом вернулся. Я и без того знал, что за историю они создают. Я уже видел такое слишком много раз. Очередная сенсация с печальным концом для вечерних новостей. Я не уверен, тогда ли именно я начал кричать, или это было невозможно, покуда я барахтался в воде. Думаю, я закричал или должен был закричать. Я был жутко испуган. Я боялся, что люди узнают об этом происшествии и станут думать обо мне хуже. Я был не тем, за которого мне хотелось, чтобы меня принимали, и даже не тем, за кого я сам себя выдавал. Я чувствовал, что на меня устремлены глаза всего мира, и в глазах этого мира я был перепуганным червяком, никем больше. Учитывая, что никто, кроме П—, не мог быть свидетелем моего унижения, странно, что меня это тогда волновало. Но я переживал. Возможно, мы никогда не перестаем переживать.

10

Когда река захлестнула мое тело, меня охватила паника. С детства я вылепил из себя, ребенка, абсурдный образ, который носил мое имя, но река все это смыла. Я был пустой ложью. То, что от меня осталось, было просто плотью. Я не был человеком. Я был испуганным животным, одиноко ожидающим смерти в капкане на человека. Я не мог себе представить, что могу умереть. Я не хотел умирать. Мне был двадцать один год. В двадцать один год ты что-то выбираешь для себя. Ты этим управляешь. Но я не контролировал ситуацию. Это смерть. Смерть выбрала меня. Меня мучило осознание того, что я умру таким образом, я прекрасно осознавал, что никогда больше не увижу людей, которых люблю, и что они никогда не увидят меня. Неправильность этой ситуации мучила меня, как будто я был за это в ответе. Теперь, после всех отчаянных усилий П—, я понял, что любая попытка освободиться была тщетной. Я не был храбрым или стойким человеком. Я поддался боли, которую пытался превозмочь. Река смыла с меня всякое достоинство. Страх поглотил меня. Это был страх, какого я никогда не испытывал, страх одновременно физический и духовный, опустошение, огромное, как вселенная, в которой я теперь исчезал. Река уносила меня прочь.

Силы П– были на исходе. Я чувствовал, что он слабеет, в его усилиях уже не ощущалось той грубой животной силы, как в его первых попытках меня спасти. Он, должно быть, находился на ранней стадии переохлаждения. Его первоначальный оптимизм по поводу того, что он сумеет меня освободить, сменился упрямым отказом сдаваться. Я почувствовал, как холодеет влажный воздух и темнеет вода. Свет покидал ущелье, и день сменялся вечерними сумерками. Я мог думать только о том, что скоро наступит ночь. Я хотел, чтобы это закончилось.

11

Я продолжал взмывать в небо, где ощущал себя в безопасности, не чувствуя боли и страха, и с каждым разом мне было все труднее вернуться обратно в свое измученное тело. Я предложил П—, чтобы его подтянули вверх по течению реки и чтобы потом он смог поплыть обратно и, нырнув под водопад, схватить меня за туловище и поволочь вперед с такой силой, чтобы сломать мне обе ноги. И когда у меня будут сломаны ноги, он, возможно, сумеет высвободить мое застрявшее в ловушке тело. Сначала он не понял, что я имел в виду. Он подумал, что я начал бредить. Возможно, моя придумка бы не сработала. Я даже не знаю, возможно ли это физически. Скорее всего, это была нелепая идея. Я лишь знаю, что это была единственная идея, единственная надежда, которая у меня оставалась. Времени в обрез. Мы были близки к концу, и нашей последней надеждой стала попытка вытащить мои ноги из ловушки. В конце концов, он признался, что не в силах ничего сделать. Вот тогда я ему это и сказал.

И только услышав свои слова, я понял, что это правда.

«Я умираю», – сказал я. Это были мои слова. Я не понимал, что происходит, пока не услышал, как я их произношу.

Я умирал.

Но, похоже, П– не воспринял всерьез того, что я сказал. Это очень странное чувство, когда ты начинаешь умирать, когда обнаруживаешь, что существуешь между двумя мирами, подвешенный между жизнью и смертью, и смерть бесконечно привлекательна, нежна, легка, и ты осознаешь, что что-то из тебя уходит.

«Я умираю», – повторил я еще раз.

И это было правдой. Во мне росла сила смерти, а сила жизни быстро убывала. То, что было мной, продолжало подниматься, и я больше не мог бороться ни с тяжестью реки, ни с этой тяжестью реальности, ни с этой растущей легкостью, которая уносила меня туда, где я не страдал. Каким-то образом до П– наконец-то дошло. И он снова исчез из воздушного кармана. Я понял, что он ушел, что он ничем не мог уже мне помочь – и, как бы он ни старался, это было выше его сил.

12

Я все еще видел Дж– и пытался удержать ее после того, как П– исчез, но потом и она тоже исчезла, и я очень долго оставался один, а дальше за стремниной, я знал, текла речка, которая довольно быстро расширялась и превращалась в большую реку, а затем в гавань, а затем в море. Я увидел реку во всей ее полноте и море во всей его бесконечности. Я хотел погрузиться в речной поток и слиться с морем. Это казалось необходимым, это казалось желанным. Это казалось надеждой, даже если на самом деле это было отчаянием. Я хотел, так или иначе, вернуться к реке и впасть в море. Я знал, что не могу оставаться там, где находился. Это было невыносимо. Еще одна секунда – это станет выше моих человеческих сил. Я ломался. Я разваливался на куски. Еще немного, и моего тела не станет. Я был готов вернуться в небо и в море.