Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 145 (всего у книги 344 страниц)

Ночью 18 марта 2015 года пьяный Гао Лэй присел на корточки в траве у входа в бомбоубежище на спортплощадке медицинского университета и сказал, что всегда считал себя первым, кто поцеловал Хуан Шу. Я притворился безразличным и спросил когда. Гао Лэй ответил, что всего за месяц до несчастного случая с Хуан Шу. В то время он, Фэн Сюэцзяо и я сдали вступительные экзамены в старшую школу^[41]. Гао Лэй рассказал, что однажды вечером во время зимних каникул его двоюродный брат предложил ему пойти куда-нибудь отдохнуть, и пятнадцатилетний юноша впервые отправился в ночной клуб в компании нескольких двадцатилетних парней. Решающий момент для подростка, который начинает чувствовать себя взрослым, – это не задувание свечей на торте в честь своего восемнадцатилетия, а когда к нему на равных относятся взрослые. Звон бокалов с вином был утренним ударом колокола, возвещающим о вступлении во взрослую жизнь. Его охватило волнение, и в этот момент он увидел танцующую на сцене Хуан Шу – в вызывающем наряде, с густым макияжем. Психоделический свет отражался от ее блестевшего от пота тела.

За сценой, сказал Гао Лэй, он попытался ее поцеловать. Хуан Шу влепила ему пощечину. Несильную.

– Как ты отреагировал? – спросил я.

Гао Лэй сказал, что притворился пьяным, а Хуан Шу пошла за сцену переодеться.

– Ты ничего не сказал?

Гао Лэй плюхнулся с корточек на землю, его лицо полностью скрылось в сорняках.

– Я сказал, если она может полураздетой танцевать перед другими, почему я не могу поцеловать ее, раз она мне нравится?

– Ты сказал это до или после того, как она тебя ударила?

– До.

– Почему ты не рассказывал этого раньше?

– Мне было стыдно рассказывать о таком, но я рассказал Цзяоцзяо. Она тебе не говорила?

На этот раз я не смог скрыть своего удивления.

– Никогда.

– Тогда никогда не говори об этом с Цзяоцзяо; будем считать, что я сегодня выпил лишку.

– Расскажи, – попросил я.

– Цзяоцзяо мне не поверила и пошла в ночной клуб, чтобы найти Хуан Шу. Вернулась и рассказала мне, что там к ней стал приставать какой-то гопник и что Хуан Шу помогла ей отбиться от него, а потом прогнала ее и сказала, чтобы больше она никогда не смела ходить в подобные заведения.

Оказывается, Цзывэй в конце концов простила Маленькую Ласточку. По словам Гао Лэя, он не ожидал, что это будет его последняя встреча с Хуан Шу. Я сказал:

– Вы двое – единственные, кто видел эту сторону Хуан Шу. Я вам завидую.

– Но она не такая. У нее не должно быть такой стороны, понимаешь?

– Бредятина, – сказал я.

Соучастники преступления, сколько бы лет ни прошло, могут соблюдать определенную договоренность: делать вид, что ничего не произошло. Печально то, что мы с Гао Лэем долгие годы оставались близкими друзьями. Даже когда наше общение сошло на нет, мы всегда первыми обращались друг к другу за помощью. После окончания учебы именно он поддерживал меня: одолжил мне денег, предоставил свою квартиру – и сделал нашу негласную договоренность о молчании еще мучительнее для нас обоих. После случившегося с Цинь Ли мы с Гао Лэем не разговаривали как минимум полгода. Только со смертью Хуан Шу снова стали близки. В 11 классе Гао Лэй случайно подслушал, как несколько выпускников обсуждают дело Хуан Шу в весьма вольных выражениях. Он ворвался к ним в комнату и устроил драку с восемью из них. Пока всех их не притащили к директору, ни один из них не понимал, что произошло и почему началась драка. До этого Гао Лэй несколько раз подходил ко мне, но я сознательно избегал его – или, точнее, избегал сам себя.

Когда Цинь Ли только выписали из больницы, мы с Фэн Сюэцзяо пытались навестить его, но Цинь Тянь закрывал дверь у нас перед носом. А Гао Лэй ни разу не пришел навестить его; он только попросил отца, и тот отправил кого-то с деньгами домой к Цинь Ли. Позже мы узнали, что Цинь Тянь не взял ни фэня.

Фэн Сюэцзяо однажды, заплакав, сказала мне, что хочет признаться отцу: это она виновата в том, что Цинь Ли оказался в таком состоянии. В тот момент я сам не понимал, почему всеми силами старался ее отговорить. Возможно, это была самозащита, а может быть, я не знал, как потом смотреть в глаза своим родителям. Я сказал Фэн Сюэцзяо, что, даже если взрослые все узнают, Цинь Ли не станет прежним. До этого я думал, что вырос и не боюсь ответственности, но всех нас охватил какой-то необъяснимый ужас, и чувство вины будет мучить нас всю оставшуюся жизнь.

В тот вечер Гао Лэй взял такси и уехал домой один. Он мог бы меня подвезти, нам было по пути. А я решил остаться там и поразмышлять о точности своих воспоминаний. На первом уровне было тридцать восемь ступенек, это совершенно точно. Даже если память меня подводит, двоих людей, у которых хватило смелости проверить это, давно уже нет. Я шел пешком – и по дороге домой сказал себе, что я просто тряпка. Ах да! С днем рождения, Хуан Шу.

…После перехода в восьмой класс Цинь Ли продолжал сидеть в углу, как бельмо на глазу для учителей. Он никогда не слушал на уроках. А когда его состояние улучшилось, снова возобновил привычку с головой уходить в чтение. Читал самые разные книги, от древнегреческой философии до трудов о тайнах Вселенной. Самой странной из них была «Инструкция по уходу за терминальными больными». Я никогда не спрашивал его об этом, поэтому не знал, что его дедушка в то время умирал. На каждом экзамене по естествознанию Цинь Ли всегда писал только последний, самый сложный вопрос и всегда указывал только правильный ответ, а не последовательность действий. В контрольных по китайскому и английскому он писал только сочинения; это был непонятный поток сознания, иногда длинный, иногда короткий, а иногда просто какое-нибудь странное стихотворение. Учителя ничего не могли с ним поделать, и, подозреваю, эти взрослые не могли понять, имеют они дело с гением или с безумцем. Иногда на самоподготовке я оглядывался на Цинь Ли и видел, как тот яростно что-то строчит в толстой розовой тетради, и она уже почти вся исписана. Лишь гораздо позже я узнал, что это был дневник, которым они обменивались с Хуан Шу. В то время среди подростков был популярен обмен дневниками. После поступления в старшую школу Фэн Сюэцзяо тоже предложила мне обмениваться с ней дневниками. Я написал в нем всего одно слово: «Скукотища». Неужели она не понимала, что такой взаимообмен возможен только между влюбленными?

После перехода в восьмой класс время понеслось быстрее. Все были заняты подготовкой к вступительным экзаменам в старшую школу «Юйин» годом позже, и самоподготовка продолжалась до девяти вечера. Мои оценки лучше не становились.

Я не понимал, что собирается делать Цинь Ли. Казалось, он махнул на себя рукой, но мы с Фэн Сюэцзяо не осмеливались спрашивать его об этом. Возможно, успеваемость и дальнейшая учеба стали для него неважны, его мысли были заняты делами потустороннего мира. Хотя ему тогда было всего двенадцать, книга «Инструкции по уходу за терминальными больными» и стихотворение «Мысли о дне рождения» подсказали мне, что юный Цинь Ли раньше всех нас задумался о жизни и смерти – той проблеме, которая вообще не должна интересовать в этом возрасте.

После начала учебного года моя классная руководительница, учительница Цуй, изменила мое положение в классе, назначив меня новым ответственным по предмету китайский язык. Я был несколько растерян, так как выступать на публике и давать указания другим не было моей сильной стороной. Более того, бывшей ответственной класса по китайскому языку, которую отстранили, была моя соседка по парте Фан Лю. Это привело к тому, что она стала относиться ко мне отвратительно, отказывалась со мной разговаривать и часто бормотала про себя, что я «лишил ее должности». Когда учительница Цуй на уроке прочла вслух мое сочинение, Фан Лю открыто раскритиковала его, назвав его мрачным, идейно депрессивным, чересчур заумным и не соответствующим экзаменационным требованиям. Я лишь посмеялся в ответ, но на самом деле она вдохновила меня писать еще больше. Каждую неделю я удваивал количество слов в сочинении – и все равно получал от учительницы китайского высший балл. Фан Лю, чувствуя, что я ее дразню, однажды не выдержала и заговорила со мной: «Ван Ди, если ты продолжишь так писать, рано или поздно пожалеешь. На вступительном экзамене тебя будет оценивать не учительница Цуй». Мне было лень обращать на нее внимание, потому что я не понимал, почему она ненавидит меня, как врага, всеми фибрами души. Неужели она будет жить спокойнее, только если враг умрет? Могу лишь предположить, что беспричинная ненависть друг к другу, возможно, заложена в природе человека как стадного животного.

Однажды учительница Цуй позвала меня к себе в кабинет и торжественно объявила, что хочет рекомендовать меня выступить за среднюю школу «Юйин» на всекитайском молодежном конкурсе эссе. Я спросил ее, почему она выбрала меня, и учительница ответила: «У тебя талант, и я не хочу, чтобы ты растратил его попусту. Так что давай участвуй в конкурсе».

О чем я только не передумал, когда вышел в тот день из ее кабинета… Оказалось, что вопросы и сомнения, терзавшие меня днем и ночью с десяти лет, были не напрасны. Я всегда завидовал блестящему уму Цинь Ли, но с того момента понял: пусть я не смогу стать Цинь Ли, но у меня есть свое оружие против мира – писательство. Вернувшись вечером домой, я перечитал требования к сочинению, которые распечатала для меня учительница Цуй, и, вдохновившись, написал рассказ объемом более 10 000 слов. Главный герой также был запутавшимся подростком, переживающим подростковый возраст, смесью Цинь Ли и меня; в рассказе фигурировали также Хуан Шу, Фэн Сюэцзяо и Гао Лэй. Много лет спустя многое в нем показалось мне надуманным и искусственным, но это была попытка осмыслить происходящее в моей юности.

Месяц спустя были объявлены предварительные результаты: я прошел в финал. Учительница Цуй радостно похвалила меня перед всем классом, отчего мне стало очень неловко. Моя соседка по парте Фан Лю возненавидела меня еще больше. Я заметил, что Цинь Ли вообще никак не отреагировал, не говоря уже о том, чтобы выразить какую-то радость за меня. Учительница Цуй подала заявку от имени школы, чтобы лично отвезти меня в Пекин на финал. Мои родители были взволнованы больше всех. Они решили, что их сын буквально бог литературы, что я родился под счастливой звездой. Мечты, которые не удалось осуществить им, предстояло осуществить мне. Мама отвела меня в книжный магазин и одним махом потратила целое состояние на десятки книг, которые я давно любил, но был не в состоянии купить. Отец даже распечатал мой рассказ и приклеил его скотчем к ветровому стеклу своего грузового велосипеда. Когда никто не покупал его шашлычки, он сидел и перечитывал мой рассказ снова и снова, заглядывая в словарь и отмечая карандашом незнакомые слова. Дома он уточнял, все ли правильно понял. В тот момент я видел свет в его глазах – но, к сожалению, много лет спустя оказался не в силах удержать этот свет, чтобы он и дальше освещал бесконечную тьму передо мной.

В поезде до Пекина учительница Цуй спросила меня:

– Ты впервые уезжаешь так далеко от дома?

Я ответил:

– Я вообще впервые уехал из дома.

Учительница Цуй сказала, что когда-нибудь я смогу поступить в Пекинский университет и что юноши должны стремиться вырваться в большой мир. Я ответил:

– Я, наверное, даже в старшую школу не поступлю. У меня плохие оценки по математике, физике и химии.

– Я в курсе, твоя мама рассказала мне об этом и о твоей семейной ситуации. Не волнуйся. Когда мы вернемся, я найду учителей, которые будут дополнительно заниматься с тобой дважды в неделю. У тебя еще два семестра, наверстаешь потихоньку. Что касается китайского, то твоя сильная сторона – сочинение, и ты можешь улучшить свои базовые знания как минимум баллов на десять. В общем, надежда есть.

– Спасибо, учительница Цуй, – сказал я.

Она продолжила:

– У меня для тебя хорошие новости. Я сообщила о твоей ситуации руководству школы. Наша школа специализируется на точных и естественных науках, но, если ты сможешь выиграть приз на конкурсе эссе, это поднимет престиж школы. Руководство согласилось на мое предложение и даст тебе дополнительные баллы на вступительном экзамене в старшую школу в следующем году. Сколько конкретно баллов, обсудим позже. Я не сказала тебе об этом раньше, чтобы ты не слишком переживал насчет завтрашнего конкурса. В любом случае, как учитель китайского языка, я восхищаюсь тобой и не хочу, чтобы такой талант пропал зря. Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Вы с Цинь Ли хорошие друзья, верно?

– Ага, еще с начальной школы.

– Я немного знаю о его семье, некоторые одноклассники сплетничают о нем…

– Цинь Ли – неплохой парень.

– Я понимаю, но он немного не такой, как все. Не обращает внимания на переживания других и серьезно мешает остальным… К тому же у него проблемы с успеваемостью. Руководство школы уже подумывает принять меры относительно него.

– Какие?

– Пока не знаю. Просто сделай вид, что ничего не слышал. Не говори никому, когда вернешься домой, даже Цинь Ли. На самом деле я знаю о драке между ним и Ли Яном в классе в прошлом семестре. Мать Ли Яна мне потом жаловалась. Я также слышала, что и ты чуть в нее не ввязался…

– Не чуть, а ввязался. Если будут приняты какие-то дисциплинарные меры, я тоже должен ответить.

– Не бойся. Не будем вспоминать прошлое. Однако я искренне хочу напомнить тебе: контролировать тебя вне школы я не могу, но в школе ты не должен попасть под его влияние и сделать что-то неподобающее. Если руководство школы узнает об этом, мне будет сложно получить для тебя дополнительные баллы. Понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю.

– Это хорошо.

…В тот день, когда я был на конкурсе в Пекине, Цинь Ли исчез из школы. Точнее сказать, не сам исчез, а его подставили. В тот день школа организовала генеральную уборку. Ученикам восьмого класса нужно было заменить парты и стулья новыми, а старые парты и стулья перенести в подвальное помещение школы. На самом деле это было бомбоубежище, вырытое во время войны с Японией. История школы «Юйин» насчитывает более семидесяти лет, и эти бомбоубежища ученики когда-то рыли вместе с солдатами. Говорили, что они соединяли весь центр города, образуя разветвленную сеть. О таинственных подземных бомбоубежищах ходили разные слухи; кое-кто из учеников даже сочинял страшные истории о привидениях, утверждая, что там бродят духи павших солдат. Это были всего лишь легенды, потому что ни один ученик никогда туда не спускался. Вход в бомбоубежище находился на спортплощадке – металлическая дверь, уходящая под землю. В тот год, когда я поступил в школу, было решено отремонтировать бомбоубежище и использовать его как склад для неиспользуемых парт, стульев и физкультурного инвентаря. В тот день таинственная дверь наконец открылась для учеников. Восьмиклассники начали переносить старые парты и стулья, издалека напоминая муравьев, перетаскивающих добычу. В отсутствие учительницы Цуй наш класс перетаскивал мебель самостоятельно. Каждый работал с соседом по парте, только Цинь Ли все делал в одиночку. По словам Фэн Сюэцзяо, девочки почти никак не участвовали в этом процессе; всю мебель носили мальчики. Вернувшись в класс, Ли Ян и двое других мальчишек рассказали, как они посмеялись над Цинь Ли: заперли его в коридоре бомбоубежища. Они даже спросили Цинь Ли через толстую железную дверь, закрытую на засов, сдается ли он, и, если сдается, они его выпустят. Моей первой реакцией было: они совершенно не знают Цинь Ли. Фэн Сюэцзяо сказала: «Да». Поскольку Цинь Ли не произнес ни слова из-за железной двери, они решили проучить его и ушли, собираясь вернуться через пару часов. Но когда спустились вниз открыть дверь, то обнаружили, что Цинь Ли там нет. Все перепугались. Чем глубже они спускались, тем темнее становилось, и они понятия не имели, какой длины коридор. Вскоре все в страхе вернулись назад. Никто не осмелился сообщить об этом учителям. Самый робкий из мальчишек даже расплакался и стал кричать: а вдруг Цинь Ли там задохнулся или его похитил призрак? Я спросил Фэн Сюэцзяо:

– А ты что?

– Я хотела вызвать полицию, – ответила она.

Я подколол ее:

– Зачем вызывать полицию, почему бы просто не рассказать отцу?

– Я колебалась, поэтому сначала обсудила это с Гао Лэем.

– И что сказал Гао Лэй?

– То же самое, что и ты: они плохо знают Цинь Ли. Мы договорились по очереди звонить ему домой, и, если после восьми часов вечера от него не будет вестей, я сообщу отцу. В результате еще до восьми часов позвонила Хуан Шу и сказала, что Цинь Ли у нее и что с ним все в порядке.

Фэн Сюэцзяо вздохнула и сказала, что Цинь Ли действительно очень крут.

На следующее утро он вошел в класс вовремя, как будто ничего не произошло. Ли Ян и остальные были в шоке.

Вскоре после этого мы впятером стояли плечом к плечу у входа в бомбоубежище на спортплощадке Медицинского университета, и Цинь Ли успокаивал нас:

– Не бойтесь, я уже здесь бывал. Здесь темно, но дорогу я запомнил. Это бомбоубежище соединено с теми, что находятся под средней школой «Юйин» и начальной школой номер один района Хэпин. Вместе эти подземные туннели тянутся километров на десять через центр города.

Цинь Ли рассказал, что в тот день, когда его заперли, он провел под землей четыре часа, пробираясь в темноте на ощупь от спортплощадки средней школы «Юйин» до спортплощадки медицинского университета. Когда попытался выйти, то обнаружил, что металлическая крышка выхода заперта снаружи на полуразвалившийся замок. К счастью, он нашел под ногами кирпич, сломал замок и вышел на свет. Я спросил Цинь Ли:

– Тебе не было страшно там в темноте?

– Сначала было немного, но, когда прошел несколько шагов по стеночке, уже нет, потому что дальше темнее не становилось.

– Как там внизу?

– Звезды видны.

– Ты просто завираешься! – не выдержал я. – Бомбоубежище находится под землей, откуда там звезды? У тебя от недостатка кислорода в глазах зарябило?

– Правда. Похожи на светлячков.

Фэн Сюэцзяо возбужденно воскликнула:

– Я тоже не верю. Я очень хочу это увидеть.

– Мы можем спуститься, и вы увидите все сами.

– Ты имеешь в виду сейчас? – Фэн Сюэцзяо побледнела от страха.

– Ага.

Мы с Гао Лэем решили, что Цинь Ли совсем спятил, и посмотрели на Хуан Шу. Она спокойно ответила:

– Я могу пойти с вами. Без проблем.

Ее слова, видимо, придали смелости Фэн Сюэцзяо, самой робкой из нас, и та стала поддразнивать меня и Гао Лэя, что мы не такие храбрые, как Цинь Ли. В конце концов у нас с Гао Лэем не осталось другого выхода.

Чтобы быть во всеоружии, мы пошли вместе с Цинь Ли в аптеку, купили несколько бутылок медицинского спирта и несколько рулонов бинтов. Когда вернулись на площадку, уже смеркалось. Фэн Сюэцзяо и Хуан Шу сидели на пустых каменных ступенях трибун, уже доев последний пакет со снеками. В тот день был день рождения Гао Лэя, и мы договорились устроить пикник на спортплощадке медицинского университета. Цинь Ли принес снеки, а Гао Лэй – газировку и пиво. Мы, трое мальчиков, выпили по кружке пива, и, видимо, алкоголь вскружил нам головы. Мы с Гао Лэем набрали несколько веток толщиной с руку. Цинь Ли обмотал концы веток марлей, пропитал их спиртом – и тут только сообразил, что ему нечем разжечь огонь. Гао Лэй вытащил из кармана зажигалку и сказал: «У меня есть». Все удивились – мы не знали раньше, что Гао Лэй, оказывается, с седьмого класса тайком курит. Зажглись пять факелов, и Фэн Сюэцзяо издала клич, как первобытный человек из мультфильма, к немалому удовольствию Хуан Шу.

Цинь Ли пошел впереди, Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо – по бокам от него. Мы с Гао Лэем замыкали шествие и шли так, как в детстве играли в «Коршун ловит цыплят»^[42], держа в одной руке факел, а другой опираясь на плечо впереди идущего. Из-под ночного неба мы спустились под землю. Порывы холодного ветра приносили запах сырости, пламя факелов дрожало. Мы считали шаги. Когда спустились на один пролет лестницы, ночное небо над нами скрылось, и последний луч естественного света померк. Первой завопила Фэн Сюэцзяо – она кричала, что ей страшно, и просила меня взять ее за руку. Я отказался. Она, уже всхлипывая, сказала, что ей очень страшно и она не хочет спускаться дальше.

– Тогда возвращайся, – сказал я.

– Подниматься одна я тоже боюсь.

Гао Лэй ответил:

– Тогда я поднимусь с тобой. Мне тут, внизу, немного не хватает воздуха.

Я обернулся и смутно увидел, как в свете факела мерцают глаза Гао Лэя. Я понял, что он тоже боится. Фэн Сюэцзяо нарочно вцепилась в меня и Гао Лэя, чтобы мы вместе пошли обратно, и спросила Цинь Ли и Хуан Шу, шедших впереди:

– Вы правда собираетесь спуститься? Цинь Ли наверняка обманывает. Так темно, откуда тут взяться звездному свету?

Хуан Шу сказала:

– Я верю ему и хочу пойти посмотреть.

Эти слова, словно подтверждая ее решимость, дважды отозвались эхом в глубоком туннеле.

Теперь я могу признаться: в тот момент я перепугался до смерти. Я с детства боюсь темноты. Когда я был маленьким и играл во дворе до вечера, я звал маму, чтобы она встретила меня в подъезде. Пока я колебался, Цинь Ли, стоявший дальше всех от меня, обернулся и сказал:

– Поднимайтесь, подождите нас на спортплощадке начальной школы № 1 района Хэпин. Вход туда не заперт.

После этого он взял Хуан Шу за руку, и два факела быстро исчезли за поворотом в темноте.

Всю дорогу к начальной школе № 1 района Хэпин Фэн Сюэцзяо винила себя за свою неудачную идею. Под землей ночью вдвоем так опасно! Гао Лэй утешал ее: «Не волнуйся, Цинь Ли сам может потеряться, но он ни за что не потеряет Хуан Шу». Я молчал и злился на себя за собственную трусость. Фэн Сюэцзяо была в подавленном состоянии. Вдруг она сказала:

– Это ужасное чувство.

– Какое чувство? – спросил Гао Лэй.

– Чувство разлуки. Мы лучшие друзья, и нам никогда не следует расставаться и идти по жизни в одиночку.

– Согласен, – сказал Гао Лэй. Он, словно старший брат, погладил Фэн Сюэцзяо по голове своей большой рукой. Пока мы шли, я смотрел на ночное небо, размышляя, что красивее: звезды внизу, за которыми у меня не хватило смелости последовать, или те, что наверху.

Вернувшись к нашей родной начальной школе, мы с Фэн Сюэцзяо прошли привычным путем, показали Гао Лэю, как перемахнуть через стену, и оказались на школьном дворе. Следуя указаниям Цинь Ли, нашли незапертый вход в торце учебного корпуса, прикрытый точно таким же куском металла. Все детство я бродил здесь, не подозревая, что под землей находится таинственное бомбоубежище. Школьный двор выглядел уже не таким величественным, как в моем детстве, и как будто стал меньше с тех пор, как мы покинули его. Тогда я не осознавал, что это мы быстро выросли. Там я впервые встретил Фэн Сюэцзяо, Цинь Ли и Хуан Шу, и там все началось… Мы втроем стояли у входа в бомбоубежище, переговариваясь и ожидая, когда появятся Цинь Ли и Хуан Шу. В потемках это было похоже не на бомбоубежище, а скорее на туннель времени, где его счет утрачивается. Вот появятся Цинь Ли и Хуан Шу, и мы все перенесемся в наше детство, где не будет ни насмешек, ни зависти, ни взрослого лицемерия, ни осиного гнезда интриг… Только смех повсюду и усыпанное звездами небо.

…В спальном поезде до Пекина я провел без сна почти всю ночь, валяясь на нижней полке и широко раскрытыми глазами глядя на звезды, которые следовали за мной в окне. Я сбился со счета, сколько раз за студенческие годы ездил один этим ночным поездом из родного города в Пекин. Но никогда больше звезды не сверкали так искренне, как в тот первый раз. Бывали моменты, когда я терял было интерес к свету звезд за окном поезда и вдруг вспоминал спины Цинь Ли и Хуан Шу, входящих в подземное бомбоубежище. Теперь, когда я стал взрослым, мне искренне хотелось узнать, какие звезды мерцают в том ночном небе, которое принадлежало только им двоим.

Фэн Сюэцзяо сказала:

– Я видела американские фильмы, где у каждой семьи есть семейный герб; это потрясающе! Давайте мы впятером придумаем свой герб, пришьем его к одежде или вырежем на печати. Будет здорово!

Я охладил ее пыл:

– Что за детский сад!

Фэн Сюэцзяо огрызнулась:

– Ты-то у нас самый взрослый…

Гао Лэй, улыбнувшись, сказал:

– Отличная идея. Ты единственная из нас умеешь рисовать, так что тебе и флаг в руки.

– Хорошо, а что же нарисовать?

Пока Фэн Сюэцзяо говорила, металлическая крышка наконец-то издала шорох в тишине. Мы втроем дружно кинулись отодвигать ее снаружи, и Цинь Ли с Хуан Шу наконец появились из темноты. Факел Цинь Ли погас, а факел Хуан Шу все еще тлел. Их лица были перепачканы пылью, как мордочки любопытных котят. Хуан Шу вприпрыжку, как маленький котенок, возбужденно подскочила к Фэн Сюэцзяо и, прежде чем мы успели что-то спросить, воскликнула:

– Звезды действительно есть!

За ее спиной я увидел Цинь Ли, улыбающегося так, как никогда прежде, и не сводящего глаз с Хуан Шу. Фэн Сюэцзяо вдруг оживилась, взяла подругу за руку и сказала:

– Я знаю, что нарисовать!

– Что нарисовать? – в замешательстве переспросила Хуан Шу.

Мы с Гао Лэем улыбнулись друг другу. А Фэн Сюэцзяо ответила:

– Просто нарисую факел.

3

Вечером 18 декабря 2013 года большинство коллег уже ушли. Фэн Гоцзинь остался – ему предстояло провести совещание. Единственной женщиной, присутствовавшей на нем, была Ши Юань. Фэн Гоцзиню стало жаль ее: она могла бы уйти домой пораньше, к мужу и детям. Раньше отделы судебной медицины и криминальной полиции располагались в разных зданиях, но министерство общественной безопасности построило новое здание, и они оказались по соседству.

Фэн Гоцзинь и Ши Юань работали на разных этажах, и он намеренно избегал общения с ней, кроме работы. Ноги Фэн Гоцзиня снова болели последние пару дней, причиняя невыносимую боль при каждом сгибании. Ши Юань, понимая это, сама поднялась наверх и принесла на совещание протокол вскрытия. Фэн Гоцзинь и вся его команда курили прямо в помещении, так что у Ши Юань глаза разъело дымом. Она закашлялась:

– Всем следует меньше курить, особенно вам, командир Фэн.

Фэн Гоцзинь кивнул и послушно потушил сигарету. Лю Пин сказал: «Начнем». Ши Юань начала:

– Цзэн Янь, пол женский, девятнадцать лет, умерла два дня назад, около семи часов вечера шестнадцатого декабря. Перед смертью она подверглась сексуальному насилию, но во влагалище не было обнаружено следов спермы, что несколько странно. Причиной смерти стало удушение. На обоих запястьях обнаружены следы связывания, а на спине – многочисленные хлыстовые травмы и ссадины, что свидетельствует о волочении тела по земле после смерти.

Лю Пин перебил ее:

– Все-таки подбросили тело, специально выбрали Башню призраков…

Ши Юань, не комментируя его слова, продолжила:

– Вырезанная ножом рана на животе находится в том же месте и имеет тот же рисунок, что и рана на животе жертвы десятью годами ранее.

– Явно провокация же! – воскликнул Лю Пин. – Черт! Командир Фэн, вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Фэн Гоцзинь покачал головой:

– Нет.

Перед уходом Ши Юань он достал из ящика стола несколько пачек печенья и настоял на том, чтобы Ши Юань их приняла. Сказал:

– Дочка из Америки привезла. Угостишь ребенка. Извини, что задержал тебя на работе и не дал отдохнуть.

– Это моя работа. Не стоит благодарности. Семья Цзэн Янь приезжала еще днем и опознала тело, но они сейчас в таком состоянии, что допросить их невозможно… Предлагаю вам подождать до завтра.

– Доставил тебе хлопот, Сяо Ши… Иди домой.

После совещания Фэн Гоцзинь долго сидел у окна своего кабинета, погрузившись в мысли и глядя в пустоту. Из окна нового здания, построенного в особой экономической зоне, открывался прекрасный вид, намного лучше того, что был из окна старого. Посмотрев вниз, он увидел самый большой парк вдоль набережной в Северо-Восточном Китае. Под лунным светом там играли дети, гуляли старики. Через парк протекала река Мутная. Фэн Гоцзинь всегда задавался вопросом: кто дал ей название Мутная? В его юности река и правда была довольно мутной. Местные жители сбрасывали в нее всякий мусор, по берегам летали мухи, по дну ползали пиявки. В родильном доме выше по течению иногда бросали в реку мертвых младенцев, а старики, рыбачившие ниже по течению, часто вылавливали то ногу, то руку. Но с тех пор как Китай подал заявку на проведение чемпионата мира в городе, правительство начало масштабную очистку. За последнее десятилетие вонь исчезла, и вода стала чище. Однако название Мутная река по-прежнему сохранила, как это ни прискорбно. Фэн Гоцзиню пришла в голову неожиданная мысль: если б человеческие сердца можно было, подобно рекам, очистить от всей грязи, старательно вычерпывая ее – пусть даже много лет, – как бы это было чудесно!

Лю Пин предложил Фэн Гоцзиню сигарету и, когда они стояли рядом у окна, спросил:

– О чем думаешь?

– О Сяо Дэне.

Лю Пин сказал, что в прошлом месяце был на дне рождения его матери и передал подарок от командира. Здоровье у его родителей более-менее. Фэн Гоцзинь сказал: «Хорошо». Лю Пин заявил, что, если они не раскроют дело, это будет несправедливо по отношению к Сяо Дэну. Фэн Гоцзинь ответил:

– Обязательно раскроем.

– А сейчас о чем думаешь, командир?

Фэн Гоцзинь взглянул на Лю Пина. «Десять лет прошло, совсем молодым пацаном был, а теперь тоже постарел… Дело свое знает, умеет работать самостоятельно. Если ничего непредвиденного не случится, когда-нибудь он займет мое место». Но вслух спросил:

– Ты о чем?

– Я думаю о том, что, когда мы арестовали Цинь Тяня, все улики указывали на него – бросил тело он, сжег машину он, и в конце концов ДНК Хуан Шу была обнаружена в кирпичном доме, – но все-таки не было никаких доказательств того, что Цинь Тянь изнасиловал Хуан Шу. Орудие убийства Сяо Дэна так и не было найдено, а ДНК, обнаруженная под его ногтями, не совпадала с ДНК Цинь Тяня. Единственной прямой уликой была кровь на нижнем белье Хуан Шу, и больше ничего. Если б начальник управления Цао не настаивал на закрытии дела, мы точно продолжили бы расследование и разрабатывали Инь Пэна. Ши Юань на днях рассказала мне, что отечественные технологии криминалистики продвинулись вперед. В прошлом году лаборатория Управления общественной безопасности провинции Хубэй смогла обнаружить следы ДНК. На теле Хуан Шу были обнаружены лишь следы спермы. Если дело удастся возобновить, сказала Ши Юань, мы скоро узнаем, кто изнасиловал Хуан Шу.

Фэн Гоцзинь заявил, что необходимым условием является поимка всех подозреваемых в то время.

– Кроме того, – продолжил Лю Пин, – до сих пор нет объяснения узору, вырезанному на обоих телах. Один раз – это бессмысленно, а два раза – намеренно. Я прочитал все газетные статьи по делу о Башне призраков того времени. В них упоминались изнасилование, убийство и пытки, но ни слова об узоре. Это означает, что никто не знал об этом, кроме наших людей на месте преступления и убийцы, а значит, подражание исключено. Вполне возможно, что нынешний убийца – тот же человек, что и тогда, или что убийц было больше одного, или, по крайней мере, кто-то работал сообща и намеренно вырезал узор. Но их цель неясна.