Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

11

В ту ночь пошел дождь, такой сильный, что дождевые капли казались тяжелыми монетами, сквозь струи которых ты вынужден шагать, и в любом помещении, куда ты вбегаешь, чтобы укрыться, тебе дышится легко. В городе Саньо-Онода меня пригласил посидеть в баре Кэндзи И—, сотрудник отдела по международным связям и обеспечению равных возможностей Совета Саньо-Онода. Кэндзи И– был одет в слегка мешковатый офисный костюм, который выдавал в нем человека, выполняющего свои служебные обязанности в добром расположении духа и с некоторой оторопью, как человек, чьи мысли и душа пребывали где-то далеко – чему он был рад. Похоже, он был вполне удовлетворен тем, как он зарабатывал на жизнь, проводя часы, отведенные на работу, и смирялся с любой нелепостью, с которой, как, например, со мной, он сталкивался на своем пути. Кэндзи И– любил свою жену и ребенка, и ему нравилось катание на горном велосипеде. Вещи, которые не были прямолинейными, ставили его в тупик, но он чувствовал правду, даже когда не осознавал ее полностью. В нем ощущалась доброта души.

Кэндзи И– рассказал мне, как его дед сражался на войне в захолустье, которое называлось Новая Гвинея. По возвращении у него возникли большие трудности в отношениях с семьей. Он построил хижину в горах, где в течение все более продолжительных периодов времени жил в одиночестве. Он пил.

– Они знали, почему он был таким? – спросил я.

– Нет, – сказал Кэндзи И—, – он никогда не говорил об этом.

– Родные понимали, почему он стал таким? – спросил я.

– Нет, – ответил Кэндзи И—, – он никогда об этом не говорил.

– Он рассказывал о войне? – спросил я.

– Он никогда не рассказывал о войне, – ответил Кэндзи И—.

– Говорят, в Новой Гвинее был сущий ад, – сказал я.

– Он никогда об этом не говорил, – ответил Кэндзи И—.

Хостесс-бар[84]84
  В Японии ночной клуб или бар с караоке. В заведениях такого типа женский персонал обслуживает мужчин, составляя им компанию за столиком и заводя с ними беседы на интересующие их темы.


[Закрыть] представлял собой уютное помещение с несколькими посетителями – офисными служащими – все они были наемными работниками, – которым подавали напитки официантки-хостесс, молодые, сильно накрашенные женщины с глазами как у персонажей аниме, в чьи обязанности входило проявлять смешливость и выказывать интерес к отдельным мужчинам, которые не казались ни интересными, ни смешливыми, по мере того как напивались в стельку местной картофельной водкой. Дождь продолжал лить, но как-то приглушенно, вдалеке, как бывает, когда ты засыпаешь и уносишься в другой мир.

12

Одна хостесс, невысокая девушка, говорила по-английски, и ей выпал жребий сесть рядом со мной. Она спросила меня, что я делаю в Саньо-Онода. Она была милой или, по крайней мере, профессионально умела выглядеть милой. В любом случае, мне казалось важным тоже быть с ней любезным, хотя я понимал, что в Саньо-Онода приезжало не так уж много туристов, и мне было трудно понять, что значит быть любезным в данной ситуации. Я ответил, что я писатель и провожу исследование для книги. Как я, кажется, уже говорил, это было одновременно и правдой, и неправдой. Я все чаще не понимал, зачем я вообще здесь находился, потому что ничего из здешних фактов и впечатлений никогда не появится в книге, которую я собрался написать. То, что я был писателем, ее заинтересовало, или казалось, что заинтересовало, поскольку она заявила, что любит книги. Она спросила, о чем моя книга.

А я и сам толком не знал, о чем моя книга. Возможно, я пробормотал что-то вроде «о любви», и мой ответ обладал тем достоинством, что не был лживым и был настолько неопределенным, что казался бессмысленным. Она поднесла руку ко рту и вежливо рассмеялась. Я почувствовал, что для нее город Саньо-Онода и любовь не были понятиями, между которыми существовала естественная взаимосвязь. Она снова улыбнулась и повторила свой первоначальный вопрос: так почему я оказался в Саньо-Онода?

В нескольких шагах от нас Кэндзи И—, теперь уже сильно опьяневший, орал в микрофон караоке любовную балладу. Никто его не слушал. Возможно, в этом и был смысл этого заведения, подумал я. Ты здесь пел от всей души, и никто этого не замечал, ты говорил с людьми от всего сердца, и никто тебя не слушал. Я перевел взгляд на хостесс и сказал, что приехал туда, где мой отец когда-то в плену занимался рабским трудом. Она посмотрела на меня мечтательными анимешными глазами и моргнула. И, все еще улыбаясь, спросила:

– А что такое рабский труд?

13

Она продолжала улыбаться, и ее рот словно застыл в гримасе недоумения. Да и если уж на то пошло, весь мир, казалось, застыл с гримасой недоумения – и я вместе с ним. Как будто в этот момент мы оба участвовали в спектакле театра кабуки – я улыбнулся в ответ и продолжал улыбаться, и она продолжала улыбаться, и я продолжал улыбаться, и было трудно во что-то поверить или о чем-то подумать, потому что в тот момент я почувствовал, как меня наполнила вся печаль мира: за г-на Сато, прижавшегося ко мне, за моего отца, за улыбчивую японскую хостесс с глазами персонажа аниме, за всех в этом слишком теплом баре и за весь мир в эту чудовищно холодную, сырую ночь.

Я подумал о дедушке Кэндзи И—, который жил один в убогой хижине в горах и не мог подобрать нужных слов, как и я сам теперь не мог подобрать нужных слов, которые смогли бы выразить все мои чувства. Дедушка Кэндзи И– ходил среди призраков. Возможно, он, как и я, сам стал таким призраком перед смертью, живя в мире, где никто не знал и не желал знать, что когда-то произошло. Где-то существовал реальный мир, где все, что прошло, продолжало существовать. Но этого не было здесь, и, как ни странно, это казалось одновременно облегчением и кошмаром. Никто ничего не слышал из того, что я говорил, и никто ничего не видел из того, что я видел, и мы вместе, дедушка Кэндзи И– и я, продолжали вглядываться в бездну времени, зная только одно: то, что произошло, происходило всегда и никогда не перестанет происходить.

Я посмотрел в глаза девушки-хостесс.

– Да так, ничего, – сказал я. Кто-то похлопал меня по плечу. Это был Кэндзи И—. Не хочу ли я спеть что-нибудь?

14

Можно было бы утверждать, что наука неумолимо приближалась к открытию процесса расщепления ядра атома, и, следовательно, к изобретению атомной бомбы, и, следовательно, к Хиросиме. Но ничто в нашем мире не является неизбежным, и меньше всего атомная бомба в середине XX века – проект, который, как отметил один из его ключевых теоретиков, датский физик Нильс Бор, мог бы осуществиться только в том случае, если бы кто-то смог превратить целую страну в единую мастерскую, занятую этой задачей. На конференции высокопоставленных нацистских функционеров 4 июня 1942 года бывший ученик Нильса Бора, блестящий немецкий физик Вернер Гейзенберг, рассуждал о бомбе размером не больше ананаса, способной уничтожить целый город. Но позже, когда Альберт Шпеер задал Гейзенбергу вопрос, ответы физика показались ему «отнюдь не обнадеживающими… На разработку технических предпосылок для производства потребовались бы годы, самое малое, два года, даже при условии максимальной поддержки программы».

Шпеер потом доложил Гитлеру о результатах конференции.

«Гитлер когда-то говорил о возможности создания атомной бомбы, но эта идея, очевидно, была слишком сложна для его интеллектуальных способностей. Он также не смог осознать революционный характер ядерной физики. В двухстах конспектах моих бесед с Гитлером, – продолжал Шпеер в своей доскональной и утомительной манере, – ядерное расщепление упоминается только один раз, да и то в предельно сжатой форме. Гитлер иногда высказывался по поводу его перспектив, но то, что я рассказал ему о конференциях с физиками, подтвердило его мнение о том, что в этом вопросе не было особой выгоды».

Когда же Гитлер услышал, что Гейзенберг так и не дал окончательного ответа на вопрос Шпеера о том, можно ли управлять процессом расщепления атомного ядра, он был «не в восторге от возможности того, что земля в его подчинении может превратиться в сияющую звезду».

К тому моменту, когда Гейзенберг описывал возможность создания атомной бомбы размером с ананас, война в России уже обернулась для нацистов катастрофой, и в таких условиях любой проект должен был обещать несомненную выгоду. Поскольку Гитлер по-прежнему был убежден, что к 1943 году он разгромит и Советский Союз, и Великобританию, оставалась незыблемой его установка, согласно которой нацистский режим поддерживал лишь производство такого вооружения, которое могло быть приведено в боевую готовность в течение восемнадцати месяцев.

После того как нацисты прекратили исследования по созданию бомбы, они выделили ограниченные ресурсы на разработку «уранового двигателя», который впоследствии получил известность в США как ядерный реактор. Но и в этом они потерпели неудачу. В конце войны ведущих немецких ученых-ядерщиков, тем не менее, арестовали и поместили в английский замок недалеко от Кембриджа с целью выяснить, что им было известно, а что нет. С ними обращались как с уважаемыми гостями, проявляя к ним учтивость, а они и не подозревали, что все спальни и гостиные прослушивались. 6 августа 1945 года, незадолго до ужина, им сообщили, что союзники создали атомную бомбу и взорвали ее над Хиросимой.

15

Поначалу немецкие ученые отказывались верить, что отсталые, неотесанные американцы сумели достичь того, чего не смогла достичь германская цивилизация. Но, по мере поступления все большего числа подтверждений, их презрение сменилось гневом, а в конце концов благородным ужасом – когда они, не без своекорыстного лицемерия, осознали, что будет создано такое оружие, использование которого они как люди цивилизованные считали омерзительным и гнусным.

Беседы с ними продолжались: смятение от нанесенной им профессиональной обиды смягчалось показушным морализаторством, покуда англичане пытались выяснить, создавали ли они бомбу ради родины или ради нацизма, или, если уж на то пошло, собирались ли они вообще когда-либо серьезно заниматься созданием бомбы.

Сомнения немецких ученых по поводу проекта, их собственных способностей и самих их намерений росли по мере того, как их опасения и нескрываемое недоумение множились. Могли ли они создать бомбу? Создали бы они бомбу? Собирались ли они когда-либо создать бомбу? Был ли их провал неудачей или это была уникальная форма их пассивного сопротивления? Был ли их провал их провалом или это был их негласный триумф – или, в конце концов, это была ошибка их руководителей?

Пауль Хартек (физический химик): «Мы могли бы добиться успеха, если бы высшие инстанции нам сказали: “Мы готовы пожертвовать всем”». Карл Фридрих фон Вайцзеккер (физик): «В нашем случае даже ученые утверждали, что это невозможно». Эрих Багге (физик): «Это неправда. Вы сами были на той конференции в Берлине. Я думаю, что это произошло 8 сентября, когда всех спросили – Гейгера, Боте и вас, Хартек, которые тоже были там, и все сказали, что это нужно сделать немедленно. Кто-то сказал: “Конечно, вопрос о том, следует ли делать нечто подобное, остается открытым”. После этого Боте встал и сказал: “Господа, это необходимо сделать”. Тогда слово взял Гейгер: “Если есть хоть малейший шанс, что это возможно, это должно быть сделано”». Этот разговор произошел 8 сентября 39-го года… (2)

16

Возможно, единственной страной, способной в середине XX века изобрести и произвести действующую бомбу, оказалась страна, которая смогла справиться с таким масштабным разворотом своей экономики, – Соединенные Штаты Америки. В ходе войны, в рамках сверхсекретного Манхэттенского проекта, эта страна задействовала большую часть своих ресурсов – равную объему средств, которые в то время инвестировались в автомобильную промышленность, – труд полумиллиона рабочих и интеллектуальные усилия тысяч ученых в одну рабочую группу, имевшую одну-единственную цель – создание атомной бомбы.

– Сбрасываю бомбу! – воскликнул Томас Фирби в 8:15 утра 6 августа 1945 года, нажав кнопку сброса бомбы на высоте 31 тысячи футов над Хиросимой. Двери бомбоотсека бомбардировщика B-29 распахнулись, и из его чрева выпала атомная бомба под кодовым названием «Малыш», приведя в действие сложную цепочку последовательных растяжек, электрических вилок, таймеров, барометрических предохранителей и высотомеров. Сорок три секунды спустя на высоте 1900 футов над уровнем земли замкнулся последний контур, и четыре шелковых мешочка с порохом, каждый из которых содержал по два фунта кордита, были сдетонированы миниатюрным взрывом, который, в свою очередь, вызвал мощнейший рукотворный взрыв в истории человечества. И тогда четыре шелковых мешочка с порохом превратились в пар и энергию, вместе с 60 тысячами японских душ, вознесшихся вместе с ними на небеса.

Такова жизнь.

17

Я говорю 60 тысяч душ, потому что таким числом сразу же оценили количество первоначально погибших. Но никто точно не знает, сколько людей погибло в тот момент или впоследствии. Каждый, кто пытался подсчитать количество погибших людей в Хиросиме, потом уточнял свою оценку, признавая, что выяснить, сколько же людей погибло в Хиросиме, невозможно. Одни говорили о 60 тысячах погибших, но, по другой официальной оценке, число погибших составило 80 тысяч человек, а по другой официальной оценке – 140 тысяч, и все три оценки считаются авторитетными, и все они получили веские подтверждения, но, по правде говоря, никто на самом деле ничего не знает. Также никто не пришел к единому мнению о том, почему закончилась война. Как никто не пришел к единому мнению и о том, почему война началась. Никто не пришел к согласию, никто ничего не знает, и все, что можно сказать с абсолютной уверенностью, так это лишь то, что тем утром в виде чистой энергии и испарившихся фрагментов в небо взмыли, помимо животных, зданий, дорожных знаков, повозок, автомобилей, трамваев, бесчисленного множества людей и разнообразного бытового мусора, четыре шелковых мешочка с порохом.

То, что осталось от Хиросимы в тот день, – это одни только вопросы. Возможно, большее количество трупов завтра оправдает меньшее количество трупов сегодня? Мы выдумываем, будто у нас есть ответы на подобные вопросы. Мы выдумываем, будто знаем. Мы выдумываем, будто в войне есть моральный расчет. Мы выдумываем много чего. Однако на войне невозможна даже простая арифметика. В последнее время мы стали заложниками идеи, что все в жизни можно измерить, что все человеческие желания, страдания и смех, вся ненависть и вся любовь могут быть сведены к модному сегодня слову «измерение». Другими словами, на все вопросы имеется ответ, который можно найти в цифрах.

Но ускользающая природа бесчисленных неведомых душ, погибших в то голубое утро, не поддается вычислению и является насмешкой над любыми измерениями. Они существуют вне чисел. Чехов считал, что роль литературы заключается не в том, чтобы давать ответы, а лишь в том, чтобы задавать необходимые вопросы. Один из самых ранних рассказов Чехова был пародией на вопросы из области безумной арифметики, задаваемые школьникам, самым типичным из которых является чеховский седьмой вопрос: «В среду 17-го июня 1881 года в 3 часа ночи должен был выйти со станции А поезд железной дороги, с тем чтобы в 11 час. вечера прибыть на станцию В; но при самом отправлении поезда получено было приказание, чтобы поезд прибыл на станцию В в 7 часов вечера. Кто продолжительнее любит, мужчина или женщина?»[85]85
  Цитируется рассказ А. Чехова «Задачи сумасшедшего математика» (1882).


[Закрыть]

Кто?

Вы, я, житель Хиросимы или военнопленный, занятый рабским трудом?

И почему мы делаем то, что делаем, друг с другом?

Таков седьмой вопрос.

18

Кто продолжительнее любит?

Несмотря на то что рассказ про седьмой вопрос был написан Чеховым ради заработка в самом начале его писательской карьеры, он во многом является характерным чеховским рассказом всего в двух предложениях. Как и многое из того, что писал Чехов, его седьмой вопрос – о том, что мир, из которого, как нам представляется, мы черпаем смысл и цель нашей жизни, не является истинным миром. Это поверхностный мир, наносный мир, застывший мир видимостей, под которым бушует совершенно другой мир, и этот другой мир, словно бурный поток реки, в любой момент может нас утопить. Женщина, которую игнорируют за обеденным столом, девушка из хора, которую предали, мужчина, который обманывает себя, будто ему счастливее живется в деревне, бабник, который доказывает самому себе, что он не влюблен, горюющий извозчик, который пытается рассказать своим пассажирам, что у него недавно умер сын, но никому нет дела до его горя, и в конце концов оказывается, что единственная живая душа, у кого есть время его выслушать, – это его лошаденка[86]86
   Имеется в виду рассказ А. Чехова «Тоска» (1886).


[Закрыть]; так много фальши, за которой только в последних абзацах, а иногда даже в последнем предложении мы находим правду об этих людях, а через них и о самой жизни.

Одежды добродетели и морали у Чехова срываются, обнажая жестокость и порочность души, в то время как жестокость и порочность, в свою очередь, срываются, обнажая доброту и душевную щедрость. Как и бывает в жизни, мы шокированы. Есть в Чехове нечто святотатственное, нечто шокирующее в его нежных, непритязательных рассказах, таких по видимости простых, что в конце концов они отказываются принимать логику этого мира и всегда удивляют нас, открывая нам другой мир, который мы и признаем реальным и в котором живем.

Кто продолжительнее любит? Гениальность Чехова заключалась в том, что он никогда не брал на себя смелость давать ответы. Об «Анне Карениной» Толстого Чехов просто сказал, что в романе писатель правильно поставил вопросы[87]87
   Имеется в виду фраза из письма Чехова Суворину 27 октября 1888 года: «…Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все вопросы поставлены в них правильно».


[Закрыть]. У каждого из нас есть общественная и личная жизнь. Но за пределами того и другого есть еще и тайная жизнь, которая нас озадачивает. Возможно, единственный ответ, который можно дать Хиросиме, – это задать чеховский седьмой вопрос. Даже если это вопрос, на который никогда нельзя найти ответа, мы все равно должны продолжать задавать его хотя бы с целью понять, что жизнь никогда не бывает бинарной, не сводится к клише или коду, а является тайной, которую мы в лучшем случае разгадываем. В рассказах Чехова глупцами оказываются лишь те, у кого есть ответы.

19

Соединенные Штаты сделали то, что сделали, создав атомную бомбу, только потому что человек по имени Лео Силард, мучимый различными вопросами, убедил своего президента в необходимости этого, а затем помог сделать невозможное возможным. А Лео Силард сделал то, что сделал, только потому что однажды прочитал роман. Роман был написан из страха перед любовью, и этот роман в равной степени ужасал и завораживал Лео Силарда, пока не стал его судьбой. Написал роман Герберт Уэллс.

20

Герберт Уэллс отвел взгляд от книги, которую читал, и посмотрел на женщину, которая только что вошла в комнату. Она оказалась даже моложе, чем он думал. Книга Фредерика Содди[88]88
   Английский химик (1877–1956), лауреат Нобелевской премии по химии (1921), изучал радиоактивные вещества, речь идет о книге «Интерпретация радия» (1909).


[Закрыть] была посвящена последним открытиям в области изучения радия. Содержавшиеся в ней идеи физически возбуждали Уэллса, как секс, который он тоже находил возбуждающим, и, когда думал о нем, эта тема действовала на него еще более возбуждающе. Правда, он так не думал, когда размышлял об этом объективно, то есть научно, то есть рационально, потому что в такие моменты он обнаруживал, что его мысли, обычно такие ясные, такие уверенные и самонадеянные, становились странным образом спутанными, и в той же мере недоуменными, сколь и вызывающими недоумение в подобных вопросах, как сгустки чувств, которые вместо того чтобы распутываться, будучи осмысленными, только стягивались еще сильнее.

В своей жизни он спал с кем хотел, не чувствуя, что изменяет жене, а скорее, как он ей объяснил, оставаясь верным своей философии. В конце концов, на дворе был 1912 год. В своих размышлениях Уэллс стремился соотнести сексуальную свободу с рациональностью и общественной пользой. Он разрабатывал теорию «любовника-тени», чтобы объяснить свои действия как необходимое социальное благо и, возможно, как первооснову общества, но, похоже, его теория так и не вышла за рамки ряда запутанных концепций. В своих мечтах он ходил по тонкому льду в туфлях на стеклянной подошве – с предсказуемым результатом. Тем не менее он с некоторой гордостью сознавал, что никогда не позволял сексу превалировать над его научными изысканиями, общественно-политическими устремлениями или чувством долга. И все же он не стал бы подавлять сексуальное чувство, поскольку подавление для него было запретным грехом. Он делал все, что ему нравилось, будучи, как ему казалось, освобожденным, благодаря его призванию, от запретов, которые налагались на юристов, врачей и школьных учителей. Он полагал, что у большинства других мужчин было столько же или даже больше позывов, но меньше возможностей для самовыражения. Он начал спрашивать себя: «А почему бы и нет?» И, не услышав отрицательного ответа, поступал так, как ему хотелось. Он так и не смог дать этому удовлетворительного объяснения, но кто вообще мог? Ему нравилось трахаться, и он мог, и делал это. Возможно, дело было не только в этом; он часами мучился, пытаясь понять, что бы это могло быть, и не понимал, в то время как правда заключалась в том, что женщины заставляли его трепыхаться, как рыбу, и та, что сейчас улыбалась ему, стоя в дверях гостиной – верхние зубы слегка выделялись на ее шаловливом лице, а ягодицы еще заметнее выпирали под синей шелковой юбкой, – действовала на него как электрический разряд. Она была знаком вопроса, на который он намеревался ответить.

21

Стоявшую перед ним молодую женщину звали Сисели Фэйрфилд, это была неудавшаяся актриса, которая недавно занялась журналистикой. Она решила выбрать для себя амплуа распущенной бесстыдницы. Она считала, что эта роль принесет ей пользу, но через несколько лет отказалась от нее, решив, что в пожилом возрасте эта роль стала бы считаться лишь предвестьем смерти. А молодая женщина намеревалась жить: долго, много и оставить после себя по-своему заметный след. Сисели Фэйрфилд наслаждалась моментом преображения. Она изображала усталость от мира, которая была ей не по годам присуща. Дабы усилить эффект, она выбрала для своего nom de plume[89]89
   Псевдоним (франц.).


[Закрыть] имя персонажа из модной пьесы Ибсена[90]90
   Имеется в виду Ребекка Уэст – героиня пьесы Генрика Ибсена «Росмерхольм».


[Закрыть] – прототипа «новой женщины», искательницы приключений, с христианским именем, древним, как Библия, и фамилией, неколебимой, как магнит. Спустя год с тех пор, как она взяла себе этот псевдоним, юная девушка обрела самобытный голос, язвительность и очарование, подкрепленные даром использовать порой сюрреалистические метафоры, – талант, благодаря которому десятилетия спустя ее стали восхвалять как крупнейшую писательницу, писавшую на английском языке.

Она довольно рано поняла: ее главная сила как писательницы заключалась в том, что она писала о том, что сама чувствовала, в то время как большинство писателей писали только о том, что думали другие. Вместе со своим новым именем она позаимствовала у Ибсена совершенно неанглийское убеждение в том, что мир заставляют вращаться идеи, и уберегла себя от надменности этой фантазии благодаря тому, что обладала не собственными оригинальными идеями, а лишь даром к зоркому наблюдению за теми, кто ими обладал.

Как и следовало ожидать, она начала свою новую карьеру с рецензирования книг – этой идеальной площадки, откуда можно было подпрыгнуть повыше, взобравшись на плечи знаменитостей, на которых она сидела и поливала грязью. Ее рецензии были оживлены мимолетным знакомством с трудами новомодного философа по имени Фридрих Ницше, который больше восхищал ее силой своей немецкой прозы, нежели своими мыслями. В соответствии с новообретенным андрогинным образом феминистки-Ubermensch[91]91
   Сверхчеловек (нем.).


[Закрыть] она позаимствовала у Ницше литературный абсолютизм, который превратила в свой личный стиль. Если ее литературные суждения не всегда фигурировали на первом плане и она предпочитала восхвалять несущественное и ныне забытое, то напористая язвительность и бесшабашная смелость наиболее ярко проявлялись и были наиболее красноречивы и наиболее выигрышны, когда она отправлялась на охоту за самыми громкими именами с целью их опорочить. Ее скандальные инвективы приводили в восторг читателей и принесли ей славу.

Молодая женщина поняла, что подошла к одному из тех поворотных моментов, когда история скрипит и трескается, словно ледник, от которого откалывается айсберг. Она была голосом Нового, которое определяет свою природу, показывая, что Старое созрело для осмеяния и презрения. Если это и не была оригинальная игра, но она придала ей новое звучание благодаря своему полу и ловкости своих инвектив, направленных точно в цель, словно отравленный дротик. Ее время пришло, и когда она обратила свой взор на скитальца по времени, пророка будущего, м-ра Герберта Уэллса, она подвергла его унижению за то, что он всегда интересовался только прошлым.

Ребекке Уэст было девятнадцать.

22

Со своей же стороны, Берти Уэллс уже давно перестал быть Берти, и теперь у него осталось даже не имя, а просто два инициала – те самые инициалы Г. Дж., что красовались на обложках и корешках его книг перед фамилией – того самого Герберта Джорджа Уэллса, одного из самых известных писателей Британской империи, о котором всего за неделю до выхода его последнего романа Ребекка Уэст опубликовала язвительную рецензию в радикальном феминистском журнале «Фривумэн», где иногда публиковался и сам Уэллс.

«Манерность стиля м-ра Уэллса в “Браке” выводит из себя сильнее, чем где бы то ни было» – так начиналась ее рецензия, и эти слова, как потом поняла Ребекка Уэст, могли послужить как ее личным, так и литературным суждением. Дело в том, что Уэллс был столь же предан семейным узам со своей второй женой Джейн, как и своим любовным романам – самым скандальным из которых был роман с двадцатиоднолетней Эмбер Ривз, дочерью известных фабианцев[92]92
  Фабианство – философско-экономическое течение, выступавшее за реформы капитализма с целью его постепенного преобразования в социализм. Уэллс был активным приверженцем фабианских идей.


[Закрыть], от кого у него родилась дочь; а совсем недавно – с Элизабет фон Арним, знаменитой писательницей австралийского происхождения и женой немецкого аристократа, которая прославилась романами о тяготах своей жизни в поместье в Померании и о своих устремлениях быть сопричастной судьбе юнкерской аристократии. Народный пророк перемен в личной жизни был мастером удивительного бездействия.

Герберту Дж. Уэллсу было сорок шесть.

23

В писательской карьере Уэллса наступил если не головокружительный спад, то во всяком случае благодушное затишье. После таких поздневикторианских сенсаций, как «Машина времени», «Война миров» и «Остров доктора Моро», он отошел от научных романов, как их называли, к более традиционному повествованию и написал серию книг, которые не всегда принимались читателями с восторгом. На каждую «Тоно-Бенге» и «Историю мистера Полли» – обе книги имели успех, хотя и не столь же масштабный, как его предыдущие книги, – приходилась «Анна-Вероника», признанная настолько скандальной, что Уэллсу пришлось даже искать нового издателя после того, как его собственный отказался от нее, и «Новый Макиавелли». Обе книги приобрели дурную славу как олитературенные версии любовного романа Уэллса с молодой фабианкой Эмбер Ривз.

В обеих книгах Уэллс соединил осуждение викторианской морали с активной защитой сексуальной свободы. И все же, ведя обычную буржуазную жизнь с женой и двумя сыновьями, он одновременно служил зримым воплощением старого порядка, чтобы стать мишенью для нападок Ребекки Уэст, и в то же время был ярким представителем нового порядка, предлагая ей скабрезный материал, которым она не преминула воспользоваться.

«Разумеется, – ядовито продолжала она, – он словно старая дева среди наших романистов; даже его сексуальная одержимость, которая, как холодный белый соус, уснащала «Анну-Веронику» и «Нового Макиавелли», была всего лишь манией старой девы, реакцией на плотские утехи разума, слишком долго очаровывавшегося аэростатами своих фантазий».

24

В тот день Ребекка Уэст решила надеть синюю шелковую юбку, которую она одолжила у подруги несколько месяцев назад и до сих пор не вернула. Возможно, думала мисс Уэст, она никогда и не вернет юбку. Ей нравился этот наряд, нравилось, как юбка туго обтягивала ее бедра, нравилось, какие ощущения она вызывала у нее и как привлекала внимание окружающих, и ей нравилось, как эта юбка одновременно привлекала и смущала мужчин, которые ожидали, что она появится в панталонах или еще какой-нибудь суфражистской ерунде. Она думала о своем наряде как о юбке Ребекки Уэст. Только сейчас, выходя из кэба, который был ей не по карману, но в котором она, как ей думалось, была просто обязана приехать, она заметала, что подол юбки немного пообтрепался. Возможно, она все же вернет ее владелице.

Она сунула руку в сумочку и не без усилий – уж больно тесный был крой у этой юбки – присела на корточки и маникюрными ножничками обрезала торчащие нитки, хотя бы временно придав подолу приличный вид. Обрезая нитки, она заметила грязь под ногтями. Она зажала кончики пальцев между зубами, выдавив грязь из-под ногтей, сплюнула на тротуар и толкнула ворота дома Герберта Уэллса.

Экономка, которая провела экзотически растрепанную и бойкую молодую женщину в поношенной одежде в дом, чтобы представить ее чете Уэллсов, позже рассказала дворецкому, что у нее в тот момент возникло такое ощущение, будто она подавала жареного ягненка волку, если не считать того, что ей не было вполне понятно, кто здесь ягненок, а кто волк. Ребекка Уэст проследовала за экономкой в гостиную, где ее встретила привлекательная женщина средних лет, оказавшаяся женой Уэллса, которая, в соответствии с современной неформальной манерой общения, представилась как Джейн[93]93
   Вторая жена Герберта Уэллса и мать его двух сыновей.


[Закрыть]. Это вызвало у гостьи раздражение. В библиотеке, куда ее затем привели, находился сам Уэллс, и, когда он поднялся с кресла ей навстречу, Ребекка Уэст была вынуждена признать, что испытала нечто вроде шока. Выпотрошив произведения Уэллса в рецензиях с помощью своих язвительных слов, Ребекка Уэст оказалась совершенно не готова к тому, кто в тот день предстал перед ней во плоти.

Мужчина, о ком отзывались как о гиганте, оказался довольно маленького роста. Для человека, в отношении которого обычно употреблялись такие слова, как будущее и энергия, он казался сильно постаревшим и полноватым. Когда он заговаривал, от него исходил землистый запах. Его глаза, которые часто сравнивали с очами провидца, показались ей бесцветными, водянистыми под печально опущенными веками, придававшими ему сходство с домашней птицей какой-то редкой породы. Проще говоря, это был один из самых уродливых мужчин, с кем ей когда-либо доводилось встречаться.

25

На ее счастье, он заговорил. Он извергал нескончаемый поток слов – женский вопрос? Избирательное право? Анархо-синдикализм в Ронде[94]94
   Угледобывающий район в Южном Уэльсе.


[Закрыть]? Что конкретно она думает о миссис Хамфри Уорд[95]95
   Родившаяся на Тасмании английская писательница и общественная деятельница (1851–1920).


[Закрыть]? О Панкхёрстах? О Доре Марсден[96]96
   Панкхёрсты – семья известных суфражисток, среди которых наибольшую известность приобрела Эммелин Панкхёрст (1858–1928), ставшая в Англии лидером движения за права женщин. Три ее дочери также стали активными суфражистками. Дора Марсден (1882–1960) – видная суфражистка.


[Закрыть]? О быстро меняющемся характере женской моды и гендерной путанице в некоторых новых стилях одежды как мужской, так и женской – и все это было обильно приправлено низкопробными сплетнями, научными терминами и вызывающими оторопь мнениями.