Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 133 (всего у книги 344 страниц)

– Чего-то тут не хватает, – заявила Селин.

Я знала, что она права.

– Подожди-ка, – попросила я. – У меня есть идея получше.

Когда я ее изложила, Селин пришлось согласиться.

– Но с одним условием, – предупредила я.

Мне нужно было сначала встретиться с тобой.

* * *

На следующее утро в тюрьме я увидела тебя в белом хлопковом костюме-двойке. Хотя ожидала другого цвета: агрессивно-неонового или унылого.

Кожа у тебя была загорелая и морщинистая, лицо представляло собой карту того, что с тобой сделал отец. Все это отпечаталось там. Но ты сохраняла элегантность. Волосы, длинные и прямые, с пробором посередине, обрели цвет чистого серебра. Ты выглядела как целительница, как ведьма в пустыне. Твоя фирменная помада «дикая орхидея» была нанесена идеально, но рот стал другим, словно втянулся сам в себя.

Ты закрыла лицо руками, спрятавшись, как ребенок. Прятки. Родительница. Ты все еще принадлежала мне. Мой муж завис рядом со мной, бедняга, и на лице у него застыла дружелюбная улыбка, но осанка была слишком прямой. Он в первый раз встречался с тещей. Момент, который я никогда не представляла. Наши дети, казалось, чувствовали себя комфортно, даже скучали, уже побывав тут накануне.

– Привет, бабушка, – поздоровалась Нова.

У меня сжалось горло. Вот уж не думала увидеть тебя и свою дочь в одной комнате. Мне следовало дотянуться до тебя, попытаться тебя обнять, но нас разделяли океаны стыда, твоего и моего. Жажда почувствовать твою любовь, наконец заполучить тебя предательски скрывалась в глубине души. Но на этой жажде держался весь мой мир. И сейчас ты стояла передо мной, создательница этого мира. Моя мать.

Ты посмотрела на моего мужа, но не сделала ни единого движения, чтобы встретиться с его протянутой рукой. Он медленно опустил руку.

– Он бьет тебя? – спросила ты.

– Нет, – отрезала я. – Ни разу не поднял на меня руку.

Ты кивнула, как будто скептически.

– Пожалуй, я научилась не доверять мужчинам, – сказала ты. А я подумала, но вслух не сказала: «Давно пора». – Малыши у тебя красавчики. Очень напоминают мне тебя. Словно заглядываешь в прошлое.

– Я хочу помочь, – сказала я, – хочу тебя вытащить.

Ты кивнула.

– Я здесь на хорошем счету.

– Ну еще бы.

– Пойду куплю детям чего-нибудь перекусить, – нервно пробормотал мой муж. Он повернулся и пошел к торговым автоматам, где надолго застрял, позволяя сыну и дочке выбирать чипсы и конфеты. Еще во время поездки в машине у мужа словно сорвало клапан, и он никак не мог перестать плакать. Даже сейчас шмыгал носом, разрывая пакеты с лакомствами. Мои дети находились в тюрьме, навещали бабушку. Вот вам и все мои представления о нормальности.

– Я должна кое-что сказать, – прошептала я.

– Здесь нет приватности, если это что-то личное.

Я глубоко вздохнула, и рыдание сорвалось с губ.

– Прости, мама. Прости, мне очень жаль. – Как мало значило слово «прости». Каким бесполезным оно было перед лицом случившегося. Я могла бы попросить прощения тысячу раз, и это ничего не изменило бы.

Ты посмотрела на свои руки.

– Многое произошло в тот день. – Помолчала. Жестом велела мне наклониться. Ты подошла так близко, что я ощутила запах твоей кожи: это и правда была ты, твоя кожа все еще пахла тобой. – Он почти убил тебя в тот день, – прошептала ты. – Почти утопил. Найдя тебя на песке, я увидела смерть в твоих глазах. И в итоге случилось то, чему суждено было случиться. В этом я уверена.

– Ты должна была меня найти, – всхлипнула я.

– Я не справилась. Без твоей помощи я просто не справилась.

– Все было против нас, – напомнила я.

– Как ты написала в своем письме, – сказала ты, – мир не создан для матерей.

– Почему мы не ушли? – спросила я. Я держала тебя за руку. Взрослая Клов знала, почему мы не могли сбежать. Но другая часть меня, юная Калла Лили, до сих пор не понимала.

– Он бы никогда нас не отпустил, – пожала плечами ты. – Вот насколько он любил нас.

– Это не любовь.

– Все мне так говорят. И раньше говорили. Но твой отец любил нас. В глубине души действительно любил. Но тут ты всегда была мудрее: ты его понимала, а я нет.

– Меня переполняет гнев.

Ты огляделась.

– Знаю. Но я все равно не заслуживаю заключения.

С этим мы обе были согласны.

– Пока ничего не говори, – предупредила я. – У меня есть план.

– А ты видала Селин? Просто бомба!

– Именно благодаря ей я здесь.

– Когда она меня навещала, я ни разу не узнала ее, – улыбнулась ты. – Считала ее адвокатом.

– Мы обе многое упустили из виду, – согласилась я.

Ты обдумала мои слова.

– Тут ты права.

Мне слишком многое хотелось сказать. Хотелось вернуться к самому началу.

– Когда я выйду, если я вообще выйду, – начала ты, – я не собираюсь тебя беспокоить. Эту часть твоего письма я отлично поняла. И поняла, какой ты хочешь видеть свою жизнь. Приличной. Но я здесь не пью. Совсем не пью. И, может быть, со временем… – Ты опустила голову, начала плакать. – Я даже не надеялась увидеть тебя снова. Моя малышка, моя дочь.

И тогда я ринулась к тебе. Я слышала, как охранник выкрикивал предупреждения, но вцепилась в тебя, а ты вцепилась в меня.

– Мама! – кричала я. – Мама. Мама, мамочка, мамулечка.

У нас столько всего украли. В какой-то момент ты отстранилась и показала мне свой рот: зубы сгнили, остались лишь мягкие десны. Где когда-то были твои крепкие зубы и щербинка, которую я так любила.

– Может быть, ты поможешь мне исправить это.

Отсюда и начнем.

Глава 28

В ту ночь, когда моя семья спала в гостиничном номере дальше по коридору, мы с Селин превратились в девочек, которые не легли спать в положенное время. По телевизору крутили повтор «Джерри». Селин принесла с заднего сиденья «шевроле» потрепанную коробку, которую я видела в тот день, когда она переехала в наш дом; сверху лежал какой-то тряпичный узел. Она поставила коробку и развернула передо мной невероятное платье. Цветочное. Твое.

– Откуда оно у тебя? – изумилась я.

– Когда ты убежала, моя мама вышла посмотреть на место происшествия. Она хотела увидеть тело твоего отца. Убедиться, что он мертв. А я встала и пошла в вашу квартиру. Дверь была открыта настежь, и я вспомнила, где, по твоим словам, ты прятала Альмино любимое платье. Я схватила его, а заодно и коробку. В глубине души я знала, что когда-нибудь ты захочешь забрать эти вещи. Если бы мы снова встретились, я смогла бы передать их вам с Альмой.

Я прижала платье к себе. Точно такое, как я помнила. И твоя коробка с фотографиями. Невыносимая доброта Селин обезоруживала: подруга продолжала заботиться обо мне, даже когда я ее бросила. Но мне следовало потрудиться, чтобы простить себя. Иначе я не выживу.

Мы не спеша выбирали нужную фотографию и в итоге остановились на той, где ты сидела на пляже. Это я тебя снимала: один из тех долгих дней на берегу океана, когда мы могли притворяться туристками, матерью с дочкой, горячо любимыми и чрезвычайно достойными. Повернувшись ко мне, ты улыбалась, держа в руках книгу, и камера поймала твой подбитый глаз.

Я поставила подпись, использовала нужные теги. Видишь ли, дорогая родительница, я поняла, что не хочу ждать, пока другие сочтут нашу историю заслуживающей внимания. И не могла позволить им попытаться рассказать ее. Это мое дело. Мое и твое. В наше время. Нашими словами. Сейчас.

Я опубликовала фотографию для многочисленных подписчиков, которые накопились за годы ведения моего аккаунта, но ничего не знали обо мне настоящей. Первым лицом в моем профиле стало твое лицо, мама. Тщательно продуманная подпись была открыта для комментариев.

Никакой правды: Селин верно придумала. Мир не заслужил правду, которую могут обернуть против нас, – мы решили выложить вымышленную историю, которая сработает. Еще одна ложь, чтобы все исправить; несколько героинь. Кристина, соседка, которая застала драку и, защищая нас, влезла между нами и отцом и столкнула его с балкона навстречу смерти. Дочери, которые сбежали в страхе. И ты, избитая мать, взявшая на себя ответственность, чтобы защитить подругу, которая тебя спасла. В глазах Селин я видела: несмотря ни на что, она гордилась своей матерью, совершившей этот воображаемый храбрый поступок.

Иногда можно и нужно верить в собственные истории. Если повезет, они помогают нам выжить.

Прежде чем сон одолел меня, я еще успела подумать об отце, о его цепочке, запутавшейся в моих пальцах, и моей любви к нему – преступной, гневной, всепоглощающей.

Он отнял у меня радость, жизнь, мать. Он отнял у меня идентичность, превратил в вымышленную личность. Но теперь я видела, что его смерть может означать нечто прекрасное. Длительный цикл закончился с его падением. Этот цикл закончился на мне.

Глава 29

Следующее утро я провела с выключенным телефоном, молчаливым мужем и послушными детьми, которые наслаждались жизнью, с энтузиазмом крутя мультики и поглощая гидрогенизированные масла и бог знает что еще, содержащееся в гостиничных континентальных завтраках. Моя жизнь стала по-настоящему моей. Меня привело сюда все, что я вынесла. Но мои страдания имели куда более глубокий смысл. Глядя на детей, я знала, что это правда.

Я не ждала исцеления только потому, что движение #MeToo набирало обороты. Я не рассчитывала, что первобытной ярости, которая копилась на протяжении многих лет и многих поколений женщин, окажется достаточно, чтобы отменить все то, что случилось с тобой, с нами. Но в то утро во мне пробудилась надежда. Я знала, по крайней мере, что никогда не вернусь к прежней личности, полной секретов. Муж украдкой поглядывал на меня. Как мне представлялось, скоро он свяжется с одним из своих многочисленных друзей-юристов, чтобы проконсультироваться по поводу развода. Я не хотела расставаться, но поняла бы мужа.

Наконец он заговорил.

– Ты меня поражаешь.

– Правда?

– Не верится, сколько всего ты сделала ради выживания. Я восхищен.

Теперь он видел меня, настоящую меня.

– Нам еще многое предстоит обсудить, – предупредила я. – Я пойму, если ты больше не захочешь быть со мной. Правда пойму. – Я проглотила набежавшие слезы. Я любила мужа, потому что он принадлежал мне, а я ему, и, что самое главное, мы оба принадлежали нашим детям.

– Нам действительно есть о чем поговорить, – согласился он, – но у нас впереди куча времени.

Казалось, я всю жизнь задерживала дыхание и наконец позволила себе сделать вдох. Отныне я не одна. Что бы ни случилось дальше, это настоящее.

В дверь ворвалась Селин. Сегодня она была без парика. Вопреки ее опасениям, короткие черные волосы не напомнили мне о Кристине: Селин просто выглядела самой собой.

– Срань господня! – воскликнула она. – Ты вообще заглядывала в телефон? – Мои дети цеплялись за ее ноги, пока она без конца прокручивала ленту. – Серьезно, как ты можешь не смотреть?

– Люди комментируют?

– «Комментируют»?! Кажется, именно такие посты называют вирусными. Народ с ума сходит. Думаю, это сработает. О боже. Действительно сработает!

Я включила телефон и открыла приложение. Мне показалось, что оно сейчас просто взорвется под стеклом экрана. Сообщение летело за сообщением, комментарий за комментарием. Я докрутила до твоей фотографии, и десятки тысяч лайков хлынули на меня потоком. Число подписчиков выросло до целой армии. Творилось что-то невероятное. Пост распространяли, меня отмечали. Во всплывающем окне на меня выпрыгнул розовый квадрат с твоим увеличенным снимком и моими словами под ним, а наверху хештег заглавными буквами: #СВОБОДУАЛЬМЕ.

Было очень много сообщений в личку, все с просьбой об интервью. Мне предлагали поддержку. Несколько настоящих адвокатов-феминистов обещали юридическую помощь и просили с ними связаться. Обычные пользователи проявляли солидарность, делились своими жизненными историями. И таких было огромное количество. Наверняка множество женщин кивали, читая комментарии. Я снова выключила телефон. Мне хватило мужества публично рассказать самое сокровенное о себе, и теперь этого не отменишь.

Но потом я вспомнила, сколько раз к нам домой приходили копы, вспомнила твою кровь на руках отца и себя в углу, кричащую правду равнодушной толпе. И как соседи по этажу смотрели мимо меня на тебя и спрашивали: «У вас все в порядке?», а когда ты отвечала, что да, все в порядке, просили больше не шуметь и уходили, оставляя нас одних.

Не знаю, что я на самом деле могу предложить тебе, мама. Не знаю, сумеем ли мы оправиться. Но ты должна быть свободна. Уж об этом я позабочусь. И мы снова увидим океан.

Чжэн Чжи
Десятая зима

Чжэн Чжи

Десятая зима

Zheng Zhi 郑执

Swallowed alive 生吞

Copyright © 2017 by 郑执 (Zheng Zhi)

Russian translation rights authorized by Shanghai Zheng Zhi

Culture Communication Studio, by arrangement with China

Educational Publications Import & Export Corporation Ltd.

All Rights Reserved

© Коробова А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2026

* * *

Он не был свет, но был послан, чтобы свидетельствовать о Свете. Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир.

Иоанн. 1:8–9

Глава 1. Интермедия

В нашем городе как минимум пять банно-оздоровительных комплексов, в название которых входит слово «Золотой». Так было до 2013 года. Сейчас их может быть больше или меньше – я не был там с 2016 года, так что не знаю. В 2016 году мама переехала в Шэньчжэнь, привезла мне дочь и сразу же перенесла могилу моего отца. Она ясно дала понять, что не планирует возвращаться, – сказала, что там ее больше ничего не держит. А я не возражал. Но вернемся к теме про банные комплексы. Пять заведений со словом «Золотой» управлялись одним хозяином – точнее, одной и той же компанией из семи человек. Они побратались еще в армии. Получалось заработать – выручку делили; потом один за другим демобилизовались и сменили профессию. У одного из них отец был начальником тыла военного округа, ресурсы у него были. При его посредничестве они несколько лет занимались приграничной торговлей с «волосатыми»^[1], потом переключились на наем строителей для сноса домов по реновации и, наконец, пошли в наступление на сферу услуг – открыли отели, химчистки и бани. Семеро побратимов были связаны одной веревочкой, криминал их и тронуть не смел. К тому времени, когда им стукнуло сорок, к каждому из них все обращались «босс».

Открыв банные комплексы, «семеро братьев» объявили, что отныне ни один другой банный комплекс не имеет права использовать в своих названиях слово «Золотой», иначе пусть его владелец пеняет на себя; так что если на какой-то вывеске в городе было слово «Золотой», значит, заведение принадлежало им. За исключением ситуаций, когда надо было принять жесткие меры, расходы их были равномерными, все вопросы они улаживали так, что комар носа не подточит, к подчиненным были беспристрастны, но не приведи бог было вмешаться в их внутренние дела.

Седьмой Босс по старшинству был самым младшим, но его банный комплекс – самым большим, и назывался он «Золотой единорог». В 2003 году там произошел крупный инцидент: зарезали водителя Седьмого Босса. В джакузи забурлила кровь, и две маленькие акулы, которых держали в двадцатиметровом ландшафтном аквариуме, взбесились от ее запаха. Нападавшим был мужчиной средних лет. Полиция просмотрела камеры наблюдения: было видно, как он получил на стойке регистрации специальный браслет, переобулся в шлепки, но никто не обратил внимания, что из школьного рюкзака для девочек, висевшего у него за спиной, он достал тесак для разделки костей, прошел через раздевалку и направился прямо к водителю, который релаксировал в бассейне. Меньше чем за восемь секунд тринадцать ножевых, татуировка с зеленым драконом на спине водителя была разрезана на несколько частей, а самым глубоким был удар ножом в затылок. В бассейне было несколько человек, но ни один не посмел вмешаться. Закончив резню, мужчина надел рюкзак, бросил нож в джакузи с лекарственным настоем из трав и вышел на улицу прямо в шлепках; кровь с его рук капала всю дорогу до двери на парковку. В тот день был праздник Лаба^[2], шел сильный снег, и на земле будто расцвели алые лепестки сливы.

Мужчина средних лет проделал все это молча.

Дело поручили вести Фэн Гоцзиню, которого только что повысили до заместителя руководителя криминальной полиции города. Нож и обувь были оставлены на месте преступления, внешность преступника запомнили, так что его схватили на следующий день. Он, в сущности, и не собирался скрываться – ходил по дому в фирменных шлепках из «Золотого единорога».

На первом допросе выяснилось, что это некий Сун, сорока пяти лет; пять лет назад его сократили с работы, он ремонтирует велосипеды на улице Восьми Триграмм в районе Южного рынка. Жена его сбежала с другим, он один растил дочь, человек порядочный – как же так вышло, что он спутался с криминалом?

Лао^[3] Сун объяснил, что водитель надругался над его дочерью, которой было всего пятнадцать. После этого она перерезала себе вены на запястье, но ее успели спасти. Лао Сун хотел было заявить в полицию, но водитель, заблаговременно сунув две тысячи юаней в школьный рюкзак его дочери, настаивал на том, что она была проституткой, да еще стал угрожать Лао Суну, что жаловаться бесполезно – он же с Седьмым Боссом заодно. Тогда дочь Лао Суна перерезала запястья, и за ее жизнь всю ночь боролись в больнице. Лао Сун глаз не сомкнул, под ними залегли темные круги. Только когда врач сказал, что угрозы жизни нет, он вернулся на Южный рынок, одолжил тесак для разделки костей у мясника Лао Лю и проехал двенадцать остановок на автобусе до «Золотого единорога». Такси брать не стал – деньги копил на учебу дочери в университете.

У Фэн Гоцзиня сердце сжалось, когда он это услышал. У него также есть дочь по имени Фэн Сюэцзяо. Мы с ней проучились в одном классе двенадцать лет, а в начальной школе вообще сидели за одной партой. В 2003 году Фэн Сюэцзяо было пятнадцать лет – столько же, сколько дочери Лао Суна. Чем больше Фэн Гоцзинь думал об этом, тем тяжелее ему было, но все-таки первое, что он сделал после окончания допроса, – позвонил Седьмому Боссу и поставил его в известность. Тот занервничал – его человек пострадал в его же собственном здании, куда это годится? Урон репутации страшнейший.

Водитель не погиб, то есть это не было дело об убийстве. Седьмой Босс, узнав о мотиве нападения, спросил, есть ли возможность уладить дело частным образом. Фэн Гоцзинь ответил: «Это не тот случай. Лао Суну вынесут приговор». Седьмой Босс сказал: «Помоги найти нужного человека, придумай способ, чтобы ему дали по минимуму, за деньгами не постою». Фэн Гоцзинь и в самом деле помог тогда, но даже если б Седьмой Босс не попросил его, он сделал бы то же самое – так тоскливо было у него на душе.

Лао Сун отсидел пять лет. Все эти годы по поручению Седьмого Босса ему в камеру отправляли много еды. Обучение дочери Лао Суна в университете также было оплачено Седьмым Боссом, но продолжалось это только до второго курса – во втором семестре дочь Лао Суна выбросилась из окна общежития, потому что ее бросил любимый человек. Освободившись, Лао Сун похоронил свою дочь и продолжил чинить велосипеды на улице Триграмм. Ему было чуть за пятьдесят, но он был совсем седой и выглядел на все семьдесят. Фэн Гоцзинь предложил помочь устроить его ночным сторожем на парковку микрорайона. Лао Сун сказал: «Ценю вашу заботу, но велосипеды чинить лучше: приходишь и уходишь когда хочешь, а ешь досыта».

А того водителя Седьмой Босс быстро отвез после ранения на сельскую ферму кормить тибетских мастифов. Однажды клетку плохо заперли, и его укусила бешеная собака. Он заразился бешенством – боялся света, боялся воды, боялся звуков. Целыми днями прятался в комнате и не решался выйти. Потом говорили, что он умер.

Фэн Сюэцзяо рассказала мне обо всем этом десять лет спустя, в 2013 году, в Пекине. В два часа ночи мы вдвоем лежали обнаженные на шикарной кровати. Все, что было до этого, я помню урывками; было ли между нами что-то, не помню. Позже по разным признакам стало понятно, что, видимо, ничего не было. Но почему мы оказались без одежды? Выпили на встрече одноклассников… Прошло почти три года с тех пор, как мы окончили вузы. Те, у кого дела шли неважно, находили отговорки, чтобы не прийти. А я без комплексов – хоть и потерял работу, заявился вспомнить старую дружбу и как следует напиться. Проспиртовался я в тот день основательно…

Фэн Сюэцзяо только что прилетела из Америки – она была аспиранткой факультета кино и телевидения университета Южной Калифорнии. Мы три года не виделись. Я не понял, с чего вдруг Фэн Сюэцзяо затронула дело десятилетней давности – то ли чтобы избежать неловкости, то ли с какой-то другой целью. Она пустилась в объяснения, что никто на самом деле не понимает, какое у ее отца мягкое сердце, – столько лет прошло, а он, как выпьет, сразу вспоминает Лао Суна… Я сказал, что на самом деле это незаметно. «Все мы боимся твоего отца. Он выглядит так жутко, что, не будь он полицейским, я бы решил, что он мафиозо. Хорошо, что ты на него внешне не похожа…». Фэн Сюэцзяо пнула меня ногой под одеялом.

Я лежал на кровати и курил, не зажигая свет. Фэн Сюэцзяо попросила у меня сигарету. Видимо, я еще не протрезвел, поэтому сказал то, за что мне было потом ужасно стыдно. Я сказал:

– Цзяоцзяо^[4], от меня сейчас проку мало и домой уже пора; между нами, наверное, не было ничего?

Фэн Сюэцзяо повернула голову и посмотрела на меня. Даже в темноте я заметил изумление в ее глазах:

– А у тебя нет проблем по этой части? Раз ты такой благовоспитанный, близко ко мне больше не подходи, встречу на улице – и не посмотрю. Скажи спасибо детским воспоминаниям, плюс один балл тебе дают – так что один минус один равно нулю. Число пока не отрицательное. Но если и дальше будешь творить что попало, когда-нибудь уйдешь в минус; потом меня не вини, раз ты сразу за штаны хватаешься и нос воротишь.

Упомянув о штанах, она улыбнулась сама себе. Мне вдруг показалось, что я ее совсем не знаю, и в темноте даже не помнил, как она выглядит.

Чтобы сгладить неловкость и сменить тему, я спросил, с кем из одноклассников она поддерживает отношения. Фэн Сюэцзяо ответила не задумываясь: Цинь Ли, пару раз общалась с ним в интернете. Признаюсь, когда я услышал имя Цинь Ли, меня всего затрясло. Я не мог вымолвить ни слова – будто чья-то рука протянулась из темноты и сдавила мне горло.

Фэн Сюэцзяо долго искала на ощупь выключатель и наконец включила свет в ванной. Свет проникал сквозь матовое стекло дешевого отеля и падал на кровать. Фэн Сюэцзяо села и попросила у меня еще сигарету. Она неловко затянулась пару раз и загадочно произнесла:

– Я расскажу тебе об этом, но ты должен поклясться, что дальше тебя это не уйдет.

У нее было такое выражение лица, как в пятом или шестом классе, когда она по секрету рассказывала мне, кто в нашем классе с кем дружит. Это было так по-детски, наивно до смешного… Я сказал, мол, ладно, давай шпарь.

– Буквально вчера мой отец расследовал одно дело, – начала она. – Обнаружено тело девятнадцатилетней девушки, труп уже окоченел. Ее бросили в большую яму перед Башней призраков, полностью обнаженной, а на животе были вырезаны странные узоры. Тебе это ничего не напоминает?

Я безотчетно рывком сел на кровати:

– Точь-в-точь как то, что сделал Цинь Тянь десять лет назад…

Фэн Сюэцзяо кивнула:

– Да, но Цинь Тянь умер несколько лет назад и до самой своей смерти был растением.

Я задал встречный вопрос, что это значит. Фэн Сюэцзяо сказала, это значит, что десять лет назад ее отец, возможно, схватил невиновного.

Может, это преступление-подражание, как у серийных маньяков-извращенцев в американских фильмах? Я тут же отказался от этой идеи – мы все-таки не в США и жизнь – это не кино.

– Если это дело отправят на пересмотр, – продолжила Фэн Сюэцзяо, – спокойная жизнь у моего отца закончится. Как ты думаешь, брат Цинь Ли на самом деле невиновен и осужден несправедливо?

– Не выдумывай. Тогда была масса неопровержимых доказательств. Цинь Тянь заслуживал смерти. А то, что твой отец герой, весь город знает.

Фэн Сюэцзяо, казалось, не слышала меня. Она разговаривала сама с собой:

– У моего отца очень мягкое сердце. Все эти годы, кроме Лао Суна, ему не давали покоя братья Цинь, особенно Цинь Ли – отец часто повторял, что у него могло быть большое будущее…

– Ты голодна? Приготовить тебе тарелку лапши?

– Не голодна. Помни: ты обещал мне, что никому про это не расскажешь.

– Помню. Но я еще не протрезвел и не уверен, правду ты только что сказала или нет. Я подумаю об этом завтра утром, когда протрезвею; все слишком похоже на сон, все нереально.

– Что нереально? Лао Сун или Цинь Ли?

– Все нереально, включая тебя.

Вскипятив воду, я заварил себе лапшу «Мастер Кан», а через три минуты, когда лапша была готова, налил стакан горячей воды для Фэн Сюэцзяо.

– Надо же, какой ты внимательный, не замечала раньше… – сказала она. – А чайник ты почистил?

– Зачем чистить чайник?

– Чайники в китайских отелях нужно чистить перед использованием; я слышала, что многие психи кладут в них всякие гадости. Я ими не пользуюсь, пока не почищу, и воду оттуда не пью, если только не умираю от жажды.

Я спросил, у всех ли, кто возвращается из-за границы, такие закидоны, как у нее. Договорив, понял, что сижу на стуле голый и беззащитный, в то время как Фэн Сюэцзяо оперлась об изголовье кровати и закуталась по самую шею одеялом. Это казалось несправедливым. У Фэн Сюэцзяо была очень длинная шея. Она пьяно посмотрела на меня. Я непроизвольно сжал ноги и этим развеселил ее. Она покрутила в руке сигарету и сказала:

– Ван Ди, послушай меня: когда вернешься домой, найди работу, заведи серьезную девушку и остепенись, иначе тебе конец, понимаешь?

Я кивнул. Лапша заварилась, и только тут я обнаружил, что забыл вилку на дне… Кажется, я по жизни постоянно совершаю подобные ошибки. Сперва они не кажутся слишком серьезными, а когда я их осознаю, партия уже проиграна.

Зимой, когда я учился на втором курсе, вдруг выяснилось, что моему отцу осталось жить всего два месяца, и он в мгновение ока перестал быть главой семьи. Метастазы проникли в его легкие и половину печени. Отец не обследовал здоровье больше десяти лет; болезнь обнаружили только из-за высокой температуры, которая держалась полтора месяца.

В моей памяти отец остался здоровым и мощным, как бык. Когда мне было шесть лет, он одной рукой поднял в воздух и отшвырнул на несколько метров одного типа из соседнего микрорайона, который часто обижал меня. Тот в хлам разбил лицо. После этого я никогда больше не капризничал, а если совершал какие-то проступки в школе, скрывал их от него всеми возможными способами – боялся, что он ухватит меня и вышвырнет вот так, что я разобьюсь.

После известия о том, что ему осталось ходить по свету каких-то два месяца, его мощное тело, вероятно, не могло отреагировать на это сразу же. Он продолжил давить на педали своего грузового велосипеда и еще три дня продавал шашлычки, жаренные во фритюре. Как ни странно, торговля шла лучше обычного – наверное, потому что с приходом холодов людям хочется съесть чего-то горячего. А потом отец уже не мог держаться на ногах, и мама насильно уложила его в больницу. Еще через полмесяца он был не в состоянии поднять свое тело с постели, поэтому мама позвонила мне и сказала, чтобы я поскорее возвращался из Пекина. Каждую ночь до его кончины я дежурил у его кровати. Было несколько вечеров, когда мамы не было рядом – она уходила домой постирать белье. Мне всегда казалось, что отец хочет что-то сказать, дать мне какой-то наказ, но наказывать было нечего.

Однажды он попросил у медсестры ручку и бумагу, чтобы написать завещание, но быстро понял, что, кроме самого слова «завещание», писать нечего. У него не было ни собственности, ни последнего желания. Старая квартира – единственное имущество нашей семьи – была записана на имя матери. В конце концов отец снова и снова просил меня пообещать заботиться о моей матери. Кроме того, он сказал, что давно купил страховку. Выгодоприобретателем был я. По его расчетам, после его ухода он оставит мне больше семидесяти тысяч – 74 506 юаней 60 фэней. Его жизнь в итоге стоила таких больших денег, и все они оказались в моих руках.

На третьем курсе я тайком от мамы вынул 50 000 из них и вместе с однокурсником открыл магазинчик у входа в университет, где торговали чаем с молоком. Я хотел вложить деньги в бизнес, заработать и снизить нагрузку на маму. В результате и полугода не прошло, как магазин прогорел, а денег не осталось ни гроша. Мама ничего не сказала; она продолжала давить на педали грузового велосипеда, чтобы по вечерам продавать шашлычки, а днем ей приходилось мести улицы.

Позже я узнал, что мой однокурсник кинул меня. Однажды вечером я напился и, вернувшись в общежитие, избил его. Ему наложили семнадцать швов на голову, а меня поставили на учет в университете. На последнем семестре выпускного курса меня поймали на списывании во время госэкзамена по специальности и, с учетом предыдущего взыскания, вместо диплома выдали мне справку об обучении. Я пытался найти работу, но на рынок труда не так-то просто попасть – в эту дверь еще надо суметь войти.

После окончания университета я остался в Пекине и перебивался случайными заработками – самая продолжительная из моих работ не превышала восьми месяцев. Я писал генеральный план для агентства недвижимости за 3500 юаней в месяц, а потом его владелец сбежал с деньгами, и агентство исчезло.

Я до сих пор так и не понял, где свернул не туда, какой шаг был ошибочным на этом пути.

С моими финансами в те годы мой удел был жить в подвале, как все молодые люди, которые не захотели возвращаться к себе на родину и изо всех сил цеплялись за Пекин, но я предпочел самым бесстыжим образом продавливать диван в гостиной дома Гао Лэя. Мы жили втроем с ним и его арендатором; правда, сам он по полгода проводил в командировке. Квартиру купили родители Гао Лэя, я не платил ему за съем. У нас было джентльменское соглашение: несколько раз в месяц я приглашал его куда-нибудь выпить, вот и все.

С Гао Лэем мы проучились в одном классе шесть лет. Если б меня спросили, кто мой лучший друг, я бы назвал его. На самом деле следовало бы упомянуть еще троих: Фэн Сюэцзяо, Цинь Ли и Хуан Шу. В восьмом классе мы все впятером дали клятву – я точно уже не вспомню, какие конкретно в ней были слова, но, наверное, примерно те же, какие сказали Седьмой Босс и шесть его названых братьев. Что-то вроде «делить и счастье, и беду», «всю жизнь быть заодно»…

Но никто из нас не знает – по крайней мере, я не знаю, – в какой момент в нашей жизни все пошло наперекосяк, так что много лет спустя мы стали чужими людьми и казалось, что наши встречи и расставания нам приснились. Двое из нас уже в ином мире. Возможно, они там воссоединились и с грустной улыбкой смотрят, как живые продолжают наслаждаться счастьем или страдать от невзгод, – так, будто смотрят пьесу…