Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 217 (всего у книги 344 страниц)

XX. Горечь на дне чаши

На торопливый звонок Бёртрема дверь дома его дяди отворил дворецкий Сэмюэл.

– Что это я слышал? – вскричал молодой человек. – Мистрис Сильвестер умерла?

– Да, сэр, – ответил старый и доверенный слуга с рыданием в голосе.

Она сегодня поехала кататься, лошади сбесились, ее выбросило из коляски, и она умерла на месте.

– А мисс Ферчайлд?

– Она с ней не ездила. Мистрис Сильвестер была одна.

– Ужасно, ужасно! Где дядя? Могу я видеть его?

– Я не знаю, сэр, – ответил дворецкий. – Мистер Сильвестер чувствует себя очень дурно, сэр. Он заперся в своей комнате, и никто не смеет тревожить его.

– Однако я желаю, чтобы он знал, что я здесь. В какой комнате я найду его?

– В маленькой, наверху.

– Пожалуйста, будьте в передней, когда я выйду; может быть, мне придется отдать вам какие-нибудь приказания.

Старый слуга поклонился, и Бёртрем торопливыми шагами поднялся на лестницу. На первой площадке он остановился. Что такое в доме смерти, а особенно смерти скоропостижной, набрасывает покрывало чего-то сверхъестественного на каждый знакомый предмет? За этой запертой дверью, без сомнения, лежало безжизненное тело женщины, несколько часов тому назад ослеплявшей глаза мужчин и возбуждавшей зависть женщин своей величественной красотой! Такой тишины не было в том месте, где присутствовала она. Как видение мечты, он увидел ее опять во всем ее блеске. Ничье чело не сияло так великолепно под сверкающими бриллиантами; ничьи уста не сжимались с такой самодовольною гордостью, не смягчались такой привлекательной улыбкой, как у той, которая теперь лежала, как мраморная статуя. Точно будто поле, усыпанное цветами, разверзлось под ногами танцующей сирены.

Сердце Бёртрема сжалось. Он прошел мимо бронзовой статуи Роскоши, распростертой в полудремоте на ложе из роз. Отвратительная насмешка! Какое отношение имеет роскошь к смерти? Та, которая сама была олицетворением роскоши, исчезла из этого дворца! Эта немая бронза будет продолжать улыбаться вечно, между тем как ту, которая была ее прототипом, унесут без улыбки на устах, когда-то выражавших гордость и тропическую томность!

Дойдя до самого верха, Бёртрем постучался в дверь и, назвав себя, спросил, не может ли он сделать что-нибудь здесь или в другом месте, чтобы показать свое желание быть полезным в этом неожиданном горе.

Ответа не было, и он начал думать, что должен уйти, так и не увидав дяди, когда дверь медленно отворилась и Сильвестер вышел. Бёртрем тотчас понял беспокойство старого слуги. Не только лицо Сильвестера показывало следы горя и ужаса, свойственные внезапному и ужасному бедствию, но видны были следы другого непонятного волнения, какое-то дикое выражение, изменившее даже черты, так что его лицо трудно было узнать. – Дядя, что с вами? – невольно сорвалось с губ Бёртрема.

Но внезапное движение Сильвестера показало, что он хотел бы избегнуть зорких взглядов, и Бёртрем поспешно сказал несколько утешительных слов, раздавшихся как-то странно и глухо в этом безмолвном коридоре.

– Не могу ли я сделать что-нибудь для вас? – наконец спросил он.

– Все уж сделано, – ответил ему дядя изменившимся голосом.

Наступило молчание, которого Бёртрем не смел прервать.

– У меня есть помощь во всем, но… Он не мог продолжать, будто его душило что-то. – Бёртрем, – сказал он наконец более естественным голосом, – пойдем со мной.

Он повел его в смежную комнату и запер дверь.

– Сядь, – сказал ему дядя, указывая на стул.

Молодой человек сел, но Сильвестер остался на ногах.

– Ты видел ее? – вдруг спросил он.

В вопросе не было горя. Смерть облекает всех каким-то благоговением.

Бёртрем покачал головой.

– Нет, – ответил он, – я сразу прошел наверх.

– На теле нет никаких следов, только здесь небольшой кровоподтек, – продолжал Сильвестер, спокойно указывая на висок. – Она испугалась, когда лошади понесли, а потом…

Он задрожал и, подойдя к Бёртрему, положил руку на его плечо.

– Бёртрем, у меня нет сына, если я попрошу тебя вместо моего сына сделать для меня одно дело, повиноваться мне и не расспрашивать ни о чем, ты согласишься?

– Как вы можете сомневаться? – ответил молодой человек. – Вы знаете, что вам стоит только приказать мне, и я с радостью буду повиноваться вам.

Рука сильнее надавила на плечо.

– Это, не подходящее время для разговора о делах, Бёртрем, но необходимость закона не признает. Ты можешь оказать мне большую помощь, если немедленно исполнишь мое поручение.

– Можете не сомневаться…

– Вот что. На этой бумажке ты найдешь имя и под ним множество адресов. Я боюсь, что некоторые из этих мест пользуются не очень хорошей репутацией. Я желаю, чтобы ты отыскал человека, имя которого ты видишь здесь, начиная с первого адреса и продолжая до тех пор, пока найдешь его. Он спросит у тебя карточку. Дай ему и начерти на ней при нем круг, вот так. Он поймет этот знак. Тогда скажи ему, что твой хозяин, имени не надо упоминать, требует от него бумаги, переданные ему сегодня утром. Если он выскажет удивление или станет колебаться, скажи ему, что тебе так приказано. Если он станет уверять, что это разорит нас, скажи ему, что твой хозяин знает так же хорошо положение дел, как и он. Что бы он ни говорил, принеси мне бумаги.

Бёртрем кивнул головой и порывался встать, но рука дяди слишком тяжело лежала на его плече.

– Он низенького роста; физически тебе нечего опасаться его. Чем скорее ты его отыщешь и исполнишь мое поручение, тем мне будет спокойнее.

Спускаясь с лестницы, Бёртрем встретил Поолу. Она стояла в передней и заговорила с ним дрожащим голосом.

– Видели вы его? Говорит ли он что-нибудь? Никто не слышал от него ни слова с тех пор, как, вернувшись домой, он увидел ее.

– Да, он говорил со мной; он дал мне поручение. Я отправляюсь теперь по этому делу.

Поола перевела дух.

– О, если бы у него был сын, дочь, кто-нибудь! – воскликнула она.

Это восклицание после того, что произошло наверху, сильно поразило Бёртрема.

– Он имеет сына во мне, Поола. Любовь столько же, как и обязанность, связывает меня с ним. Я сделаю с удовольствием все, что сделал бы его сын.

Она бросила на него вопросительный взгляд.

– Он более нуждается в этом, чем кажется, – шепнула она. – Он был очень озабочен еще до этого страшного происшествия. Я боюсь, что стрела, нанесшая эту страшную рану, была отравлена. Я не могу выразиться яснее, – прибавила она торопливо, – но если вы действительно смотрите на него, как на отца, окружите его всеми заботами, каких требует его положение.

В этой просьбе было столько горячности, что Бёртрем невольно наклонил голову.

– У него есть два друга, – сказал он, – и вот вам мое слово, что я никогда его не брошу.

– Мне нет надобности давать обещания, – ответила она. – Он настолько велик и добр, что обойдется и без моей помощи.

«Я не смела сказать ему, – думала она, когда дверь передней затворилась за Бёртремом. – Я не смею сказать никому, но…»

Что означало это – но?

Когда Сильвестер вернулся в шесть часов утра, Поола встала с постели, на которой сидела. Смутное предчувствие какой-то катастрофы преследовало ее, и, хотя она переменила свое бальное платье на домашнее, она и не думала отдыхать. Утро было холодное, солнце еще не всходило, Поола озябла и начала ходить по комнате, останавливаясь время от времени посмотреть из окна в надежде увидеть признаки рассвета на востоке. Вдруг, когда она смотрела на горизонт, свет мелькнул снизу, из будуара мистрис Сильвестер. Сердце Поолы замерло, из того окна, у которого она стояла, ей легко было видеть все происходившее в будуаре; а происходило там нечто серьезное и важное, это можно было видеть по выражению лица Сильвестера.

Он наклонился к жене, хотя трудно было представить себе, что она решилась расстаться со своим сном, и говорил, по-видимому, очень горячо. Пооле казалось, что он как будто упрашивал ее о чем-то. Но вдруг он отскочил назад и по его лицу пробежал какой-то ужас и отвращение. Он что-то отталкивал от себя, или опровергал слова, или воспоминание, трудно было определить.

Выражение лица мистрис Сильвестер, которая в эту минуту проходила по комнате в своей лазурной блузе, мало могла помочь разъяснить, в чем дело. Всегда бесстрастная, она была теперь еще спокойнее и холоднее обыкновенного, представляясь Пооле чем-то вроде белой и ледяной преграды, от которой должны отскакивать самые острые стрелы. «О, если бы хоть на одну минуту в этой груди забилось сердце!» – подумала Поола. Как бы в насмешку на это воззвание, надменная фигура, на которую девушка смотрела, выпрямилась, презрение искривило ее губы, а глаза выразили угрозу, показавшую, что под этой белой розой скрывается змея.

Поола не могла дольше смотреть. Последнее обстоятельство показало ей, что она смотрит на сцену, предназначавшуюся только для мужа и жены. Со стыдом отскочила она от окна и бросилась на постель, но видение, представлявшееся глазам, не оставило ее. Она никак не могла устоять от соблазна взглянуть еще раз на Сильвестера и, подойдя к окну, увидала, что он выходит из будуара жены.

– Мистрис Сильвестер слишком устала, а мистер Сильвестер слишком занят, – доложил Сэмюэл, когда, через несколько часов, Поола, возвращалась на верх после одинокого завтрака.

Дверь комнаты Уоны была полуотворена, и Поола услышала следующее восклицание:

– Как! Отказаться от моего роскошного дома, моих лошадей, моего экипажа, друзей, которых я приобрела с таким трудом? Я предпочту умереть!

Поола, чувствуя, что узнала разгадку вчерашней ссоры, хотела бежать в свою комнату, когда услышала голос, ответивший с жестким и горьким выражением:

– Может быть, это было бы лучше. Но так как, вероятно, ты будешь жить еще долго, пусть будет по-твоему. Я не имею мужества…

Дверь захлопнулась.

Через час после этого Сильвестер вышел из дома с чемоданчиком в руках, а мистрис Сильвестер, очень нарядная, поехала за покупками.

Поола шепнула себе: «Я не смела сказать ему, я не смела сказать никому, но…»

Она подумала об этих страшных словах: «Умереть! Может быть, это было бы и лучше!» и потом вспомнила страшный взгляд, с которым несколько часов спустя он отскочил от ужасной ноши, внесенной в его дом, от той, окоченелые черты которой никогда уже не будут выражать насмешливого презрения и для которой утренние стремления к честолюбию и роскоши окончились покоем в четырех досках…

XXI. Отъезд

Сэмюэл получил приказание принять Бёртрема во всякое время дня и ночи, как только он придет. Но прошел вечер, прошла ночь, прежде чем явился Бёртрем. Он прямо прошел в комнату Сильвестера и постучался. Дверь отворилась немедленно.

– Ах, Бёртрем, я ждал тебя всю ночь.

По уставшим лицам обоих можно было видеть, что никто из них не спал.

– С тех пор как я вас оставил, я присел только пару раз и то в омнибусах. Я был вынужден поехать в Бруклин.

– Но ты нашел его?

– Нашел.

Дядя вопросительно посмотрел на его руки, они были пусты.

Лицо Бёртрема было очень мрачно, а говорил он нерешительно.

– Я скорее бы умер, чем обманул ваше ожидание, – прошептал он после минутного молчанья. – Но когда я отыскал его, было уже поздно! Поздно!

Тон, которым была произнесена эта простая фраза, невозможно передать.

– Он уже распорядился бумагами, и довольно выгодно. Более того, – продолжал Бёртрем. – Он отдал распоряжения по телеграфу и отменить их было нельзя. Я нашел его, на Сорок Второй улице, он как раз готовился к отъезду из города.

– И уехал?

– Да.

Сильвестер медленно отошел к окну. Шел дождь, но он не замечал этого, не поднимал глаз к свинцовому небу.

– Встретил ты еще кого-нибудь из знакомых? – спросил он наконец.

– Никого, кроме мистера Стьюйвесанта.

– Стьюйвесанта!

– Да, сэр, – ответил Бёртрем, потупив голову под изумленным взглядом дяди. – Я выходил из дома на Бродской улице, когда он прошел мимо и увидел меня. Мне сказали, что он имеет привычку гулять по улицам, когда запрут лавки. Он, вероятно, наслаждается тишиной и находит пищу для размышлений в спящем городе.

Тон Бёртрема был угрюм, дядя с любопытством посмотрел на него.

– Из какого дома ты выходил, когда он прошел мимо тебя?

– Из того, где располагается контора Тьюеллер и К°.

– Как думаешь он видел тебя?

– Не знаю. Было темно, но мне показалось, что он взглянул на меня и слегка вздрогнул.

– Я скажу мистеру Стьюйвесанту, что ты искал человека, который был мне нужен, – заметил наконец Сильвестер.

– Нет, – прошептал Бёртрем, он может заподозрить что-то, лучше оставить все как есть.

Сильвестер молчал. Наконец он обернулся и поспешно подошел к племяннику.

– Бёртрем, – сказал он. – Ты оказал мне услугу, за которую я благодарю тебя. Надеюсь, во время твоих поисков, ты понял, почему я предостерегал тебя не вступать на опасный путь спекуляции. Теперь я поручу тебе еще одно дело. Мисс Ферчайлд, – тут голос его задрожал, и он тяжело облокотился на стул, стоявший возле, – ты видел ее, Бёртрем? Очень она расстроена? Не занемогла ли она от потрясения, или с мужеством переносит это ужасное несчастье?

– Она не больна, но, несомненно, страдает. Если бы вы могли повстречаться с ней, я думаю, что это утешило бы ее.

Сильвестер нахмурился и хотел что-то сказать. Бёртрем ждал какой-нибудь гневной фразы, но вместо этого Сильвестер заметил:

– Мне жаль, что не могу увидеться с ней. Скажи этой бедной девушке, Бёртрем, что я здоров и передаю ей привет и слова поддержки. Если она захочет, чтобы рядом с ней был кто-то из ее друзей, пошли за кем она пожелает. Даю тебе полную волю делать все, что потребуется для ее спокойствия, но пока не закончится все, я не желаю видеть никого, кроме тебя. После похорон я желаю остаться один. Ей надо это объяснить…

– Мне кажется, сэр, что она уже поняла ваши желания. Если я не ошибаюсь, она планирует вернуться к своей тете.

Сильвестер вздрогнул. Но через минуту взял себя в руки и воскликнул:

– Так и должно быть. Позаботься о ней, Бёртрем.

– Я буду заботиться о ней, как о сестре, – отвечал Бёртрем.

Сильвестер взглядом выразил свою признательность. Потом дружески пожал племяннику руку и опять ушел в свою любимую комнату.

А дождь все бил в окна и больше прежнего напоминал шум земли, засыпающей крышку гроба.

Похороны были великолепные. Такого количества пришедших проститься с мистрис Сильвестер не помнили в городе. Такой внезапной и ужасной смерти было достаточно, чтобы привлечь громадную толпу. Между приехавшими изъявить свое уважение усопшей находилась мисс Стьюйвесант.

– Я не могла приезжать к вам веселиться, – шепнула она Пооле, – но в часы горя не могла оставить вас!

Пожатие ее руки и дружелюбный взгляд придали Пооле мужества и сил.

С удовольствием представила она своей молоденькой приятельнице Бёртрема Сильвестера. Она давно планировала это сделать, особенно учитывая то, как мисс Стьюйвесант любила классическую музыку. Тогда она не обратила особенного внимания, но впоследствии вспомнила, с каким румянцем на щеках и с каким застенчивым взглядом девушка приняла его поклон и ответила на его почтительные слова, как ему приятно видеть дочь человека, которого они так уважают.

Сильвестер не выходил из своей комнаты. Друзья, успевшие мельком увидеться с ним, убедились, что несчастье тронуло его более, чем предполагали те, кто знал его не очень близко. Но он уже практически полностью совладал с собой, был спокоен и имел то непроницаемое выражение лица, которое с тех пор стало его отличительной чертой. По дороге в Гринвуд он говорил мало. Пооле, сидевшей в одной карете с ним, он не сказал ни слова, хотя время от времени смотрел на нее с такой жалостью, от которой вся кровь приливала к ее сердцу, и оно наполнялось страшными предчувствиями. Изгибы человеческой души, в кризисах горя были новы для нее. Она проводила жизнь возле журчащих ручейков и в тихих долинах, и теперь вдруг темные картины жизни явились перед ней, и она не могла сделать и шага, чтобы не споткнуться о скалы, пропасти и пещеры непроницаемого мрака.

Вид могилы устрашил ее. Лежать на таком ложе прелестной и нежной голове, которая часто находила жестким даже пуховое изголовье! Скрыть в этой глубокой черной яме белые формы, такие величественные и роскошные! Мысль о небе утешения не приносила. Красавица, которую она знала, лежала тут безжизненная, неподвижная, суровая и безответная. У нее не было крыльев, которые помогли бы ей встать. Смерть оборвала листья этой белой розы, эта предводительница моды не поднималась до тех областей, где бедная душа могла бы найти утешение.

Бёртрем видел бледность Поолы и молча предложил ей руку; но есть минуты, когда люди не могут нам помочь, минуты, когда душа стоит одиноко во вселенной, как потерпевший кораблекрушение моряк на узкой скале, окруженной безграничным морем.

Вернувшись домой, Сильвестер ушел с друзьями в свою комнату, а Поола удалилась в свою укладывать свои чемоданы и отвечать на письма, полученные во время ее отсутствия. Знакомые спешили изъявить свои соболезнования, она выбрала несколько писем от людей, которыми дорожила, а в одном письме было предложение от богатого старого маклера, которому она тотчас написала отказ.

– Он думает, что мне некуда деваться, – прошептала она.

Хотя она и правда спрашивала себя, какое место после случившего она может назвать своим домом.

Рано утром настало время для отъезда Поолы. Она стояла на пороге своей комнаты, сложив руки и думая: «Неужели он даст мне уехать, не сказав ни слова?»

– О чем вы думаете, мисс Поола? – закричала Сера, подходя к ней. – Джен говорит, что мистер Сильвестер не ложился всю ночь. Она слышала, как около полуночи он ходил по всем комнатам и даже был в ее комнате! – прошептала Сера с ужасом. Что он делал там, не знает никто, а когда вышел, запер дверь. Ах! Мисс, как вы думаете, он все ее вещи подарит вам?

Поола отступила с ужасом.

– Сера! – произнесла она и не могла больше сказать ни слова.

– Мисс Поола, мистер Бёртрем Сильвестер ждет вас у подъезда, – почтительно доложил Сэмюэл.

– Иду, – прошептала огорченная девушка и с рыданием, которого не могла подавить, окинула последним взглядом хорошенькую комнатку, в которой предавалась радостным мечтам, и медленно спустилась с лестницы.

Вдруг, проходя мимо двери на втором этаже, она услышала тихий голос:

– Поола!

Она остановилась.

Дверь медленно отворилась.

– Поола? Неужели вы думали, что я отпущу вас без благословения, – произнес густой голос, всегда затрагивавший ее сердце.

– Я не знала, – прошептала она, – я желала видеть вас, проститься с вами, поблагодарить…

Слезы прервали ее слова; эта разлука раздирала ее нежное сердце.

Сильвестер смотрел на нее, и его грудь судорожно поднималась.

– Поола, – сказал он, – эти слезы обо мне?

С усилием она преодолела себя, подняла на него глаза и улыбнулась.

– Я сирота, – кротко прошептала она, – вы были так добры ко мне, что я полюбила вас, как отца.

Лицо его исказилось, рука, которую он поднял, чтобы положить на голову Поолы, опустилась, он посмотрел на девушку с отчаянной нежностью, но не ответил, как можно было бы ожидать, что-то типа: «Будьте же для меня дочерью. Я не могу предложить вам матери, которая руководила бы вами, но все-таки лучше иметь отца, чем никого».

Вместо этого, он печально покачал головой и сказал:

– Быть вашим отцом было бы очень приятно. Я надеялся, что это счастье достанется мне, но теперь всем в прошлом. Вашим отцом я никогда быть не могу. Но я могу благословить вас, – прошептал он прерывающимся голосом. – Прощайте, Поола.

Его слова поразили ее до глубины души. Она не заплакала, но посмотрела на него с таким выражением в глазах, что сердце его замерло. Лицо его смертельно побледнело, губы подергивались, и он прошептал:

– Если со временем ваше сердце будет любить меня так же, как и сейчас, приезжайте ко мне с вашей теткой, но не как моя дочь, а как дорогая и почетная гостья. Он замолчал.

– Вы приедете, Поола? – спросил он.

– Да, да.

– Вот и замечательно, – прошептал он, – господь подскажет вам, когда.

XXII. Гопгуд

Два дня после смерти жены мистер Сильвестер не появлялся в банке. Гопгуд в это время вел себя как сумасшедший. Раз пять за ночь он проверял, на своем ли месте охранник, и твердил раз десять на дню, что никогда не забудет, как мистер Сильвестер спас его от голодной смерти и принял на это место.

Утром после похорон Гопгуд сказал своей жене:

– Если мистер Сильвестер вздумает зайти сюда, надеюсь, что ты бросишь свои дела и уйдешь куда-нибудь. Я заметил, что он стесняется тебя.

– Стесняется меня? Это что за новость? – воскликнула мистрис Гопгуд. – Чем это я напугала мистера Сильвестера? Я всегда надеваю чистый передник, когда он приходит, и сотру пыль со стула, на который он садится. Это ты специально выдумываешь, чтобы остаться с ним вдвоем. Я этого не потерплю. Хороша жизнь, нечего сказать, с мужем, который имеет секреты от своей законной жены!

Гопгуд вспыхнул и вытаращил на жену глаза.

– Кто тебе сказал, что у меня есть секреты? – сказал он.

– Кто мне сказал? – И она засмеялась. – Как будто я не помню, как ты поступал в то время, когда служил в полиции.

– Я теперь не служу в полиции, а ты просто дура!

– Прости меня, Джон, останься, обещаю, когда мистер Сильвестер придет к нам, я оставлю тебя с ним одного и уйду – умоляюще сказала жена.

– Честность и осторожность – единственные сокровища, которые помогают мне избавлять тебя от голода, – прибавил он. Неужели я должен пожертвовать ими для того, чтобы удовлетворить твое любопытство?

Это нисколько не удовлетворило его жену, она, конечно, считала, что он мог сделать исключение для своей жены.

– Ну, Гопгуд, вы чем-то озабочены, вы хотели поговорить со мной?

Швейцар взглянул на изменившееся и грустное лицо своего начальника с выражением, в котором искреннее сочувствие к его горю боролось с почтительным страхом, который ему всегда внушало присутствие Сильвестера.

– Если позволите, – ответил он очень тихо, потому что банковские конторщики суетливо ходили взад и вперед. – Моя маленькая дочь Констанция-Мария не здорова и все спрашивала, когда же придет ее навестить милый человек, так она называет вас, сэр, прошу ее извинить.

Сильвестер улыбнулся.

– Не здорова! Я обязательно загляну к вам, – сказал он. Через несколько минут я буду свободен.

Гопгуд поклонился и стал смотреть в окно. Он ждал недолго, потому что мистер Сильвестер скоро вернулся.

– Констанция-Мария, вот мистер Сильвестер пришел навестить тебя.

Приятно было видеть, как девочка просияла на руках матери, где лежала перед тем бледная и неподвижная, и соскочила, чтобы поцеловать этого сурового и печального человека.

– Я так рада, что вы пришли!

Мать, послушная своему обещанию, тихо вышла из комнаты.

Сильвестер расцеловал девочку в лоб и щеки, гладил ее светлые и шелковистые волоски. Она напоминала ему Джерелдину. У нее были такие же голубые глаза и такие же ласковые манеры.

Голгуды понимали причину расположения мистера Сильвестера к их девочке, но сегодня присутствие Сильвестера приводило Гопгуда в какое-то тревожное состояние. Он ходил взад и вперед по узкой комнате, так что Сильвестер обратил на это внимание и, поставив девочку на пол, сказал со вздохом:

– Вы считаете, что так как она сегодня не здорова, то ее не нужно лишний раз волновать?

– Нет, сэр, – ответил швейцар тревожно, торопливо осматриваясь вокруг.

– Дело в том, что я должен сказать вам кое-что, сэр, о том, что я нашел на днях. Сильвестер слегка нахмурился и выпрямился во весь свой величественный рост.

– Что же вы нашли и когда? – спросил он.

– В тот день, когда вы были так рано в банке, сэр, в тот день, когда умерла мистрис Сильвестер.

Сильвестер нахмурился.

– В тот день… – начал он и остановился.

– Извините меня, сэр, – воскликнул Гонгуд. Мне не следовало об этом упоминать, но вы спросили меня когда, и я….

– Что же вы нашли? – повелительно спросил начальник.

– Ничего особенного, – прошептал швейцар, на лице которого выступил холодный пот. – Но я чувствую, что должен сказать вам об этом. Вы мой благодетель, сэр, я никогда не забуду, что вы сделали для меня и моей семьи. Я для вас не побоюсь и смерти. Я говорить красиво не умею, сэр, но я всегда буду вам верен.

Он замолчал и еще больше вытаращил свои громадные глаза. Сильвестер посмотрел на него, побледнел и слегка оттолкнул девочку, прижимавшуюся к его коленям.

– Вы не сказали мне, что нашли, – проговорил он.

– Вот что, сэр.

Он вынул из кармана небольшую свернутую бумажку, которую развернул и подал Сильвестеру. В бумажке лежала золотая изогнутая зубочистка.

Щеки Сильвестера покрылись густым румянцем. Он сурово взглянул на дрожавшего швейцара и произнес коротко:

– И что же?

– Я нашел это на полу в банке, после того как вы ушли, – продолжал швейцар чуть слышно. – Это лежало возле несгораемого шкапа, я предположил, что это ваше. Прав ли я, сэр?

Тревожный тон, которым был задан последний вопрос, старание швейцара не поднимать глаз от пола не могли не быть замечены Сильвестером, но он сказал просто:

– Да эта зубочистка похожа на мою.

Швейцар подал ему зубочистку, не поднимая глаз.

– Я буду сожалеть о моем спокойном месте, но уйду без ропота, уповая лишь на то, что Господь не оставит мою крошечку.

– Гонгуд, что вы хотите этим сказать? – сурово спросил Сильвестер. – Кто собирается отказать вам от места?

– Никто, – ответил швейцар. – Но, если вы решите, что человек помоложе более подходит на мое место, я уйду немедленно.

Глаза Сильвестера, устремленные на швейцара были полны недоумения.

– Гонгуд, потрудитесь объяснить мне, что вы имеете ввиду.

– Извините, – ответил швейцар, вдруг обернувшись к нему, как будто приняв внезапное решение, – мне следовало сказать вам это прежде. Когда я отпер подвал в то утро, о котором говорю, я увидел, что все сейфы переставлены; это не значило ничего, если это сделали вы, сэр; но меня испугало то, что один из них был открыт.

Сильвестер отступил на шаг.

– Это был сейф мистера Стьюйвесанта, сэр, а я помню, что он запер его накануне. Руки, сложенные Сильвестером на груди, сжались еще крепче.

– И с тех пор он так и стоит незапертый? – спросил он.

Швейцар покачал головой.

– Нет, – сказал он, взяв на руки дочь, может быть затем, чтобы скрыть свое лицо, – так как вы не возвращались более в тот день, я осмелился сам запереть сейф своим ключом, когда убирал книги.

Суровый лоб Сильвестера нахмурился. Когда он обернулся к швейцару, лицо его не выражало ровным счетом ничего.

– Гопгуд, – сказал он, – вы человек честный и преданный. Кому вы сказали об этом кроме меня?

– Никому.

– Еще вопрос: если бы мистеру Стьюйвесанту понадобился его сейф в тот день и он нашел его отпертым, что ответили бы вы на его вопросы?

Швейцар покраснел, но ответил с прямотой человека, доведенного до отчаяния:

– Я был бы вынужден сказать ему правду, что я не видел никого, кто отпирал бы подвал в то утро, и что вы приходили в банк, он не прибавил: «и были бледны и взволнованы», и найдя только меня, потому что охранник отсутствовал на месте, послали меня на верх с поручением, несколько задержавшим меня, и что, когда я вернулся, вы уже ушли, и что все было в порядке, только на полу лежала эта зубочистка.

Последние слова были произнесены чуть слышно, но Сильвестер, должно быть, услышал их, потому что вдруг швырнул зубочистку в камин.

– Гопгуд, – сказал он, подходя ближе к швейцару и глядя на него так пристально, что тот побледнел и похолодел, – мистер Стьюйвесант открывал свой сейф после случившегося?

– Открывал, он спросил вчера ключ.

– Кто принес его ему?

– Я.

– Он сказал, что что-нибудь пропало?

– Нет.

– А как вы думаете, Гопгуд, пропало ли что-нибудь из сейфа?

Швейцар задрожал, как человек, подвергаемый пытке. Он взглянул на Сильвестера, и лицо его просияло.

– Нет! – сказал он наконец.

– Вы можете быть уверены, что мистер Стьюйвесант никогда не пожалуется на пропажу своих вещей, пока вы смотрите за хранилищем, – воскликнул Сильвестер звучным голосом. – А то, что его сейф оказался открыт, так это произошло по ошибке. Я хотел открыть свой сейф в то утро и в темноте перепутал и открыл вместо своего сейф мистера Стьюйвесанта. Я сам хотел объяснить это ему, но совсем забыл.

Лицо швейцара прояснилось и приняло свое обыкновенное выражение.

– Вы очень добры, сэр, что объяснили все это мне, – сказал он. – Но право, в этом не было необходимости. Я служил в полиции и умею хранить молчание. У вас есть еще какие-нибудь поручения для меня?

Сильвестер покачал головой и обвел глазами скромную обстановку жилища этого бедного человека.

– Я не стану просить у вас прощения, сэр, – сказал Гопгуд. – Честность, которая боится выказать себя, для меня не означает честность. Я не смел бы на вас взглянуть, зная, что мне известны обстоятельства, которые вы предполагали неизвестными мне. То, что знаю я, должны знать вы, пока я остаюсь на том месте, на которое вы определили меня по вашей доброте.

Сильвестер с почтением снял шляпу и поклонился ему и не сказав более ни слова, вышел из комнаты.

Гопгуд с удивлением и с каким-то страхом проводил его глазами. Но когда дверь затворилась, он схватил дочь на руки и, прижав ее к груди, спросил сам себя:

– Интересно воспользуется ли он первой удобной возможностью, чтобы уволить меня, или он сможет простить мне мои сомнения ради этого бедного ребенка, к которому он так расположен?