Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 344 страниц)

Глава 17

Зена Фолькман, когда на нее находило настроение сыграть роль радушной хозяйки, была само очарование. В этот вечер она приветствовала нас, одетая в серые брюки в обтяжку и в тон им блузку. Поверх этого строгого одеяния на ней был шелковый жакет без рукавов, расцвеченный в полоску всеми цветами радуги. Она сделала высокую прическу сложной укладки, которая несомненно потребовала долгого пребывания в дамском салоне. Зена положила тени на глаза и подчеркнула макияжем скулы. Выглядела она очень милой, но не как жена, ждущая мужа на ужин, а скорее как подружка, за которой должны заехать и повезти в дорогой ночной ресторан. Я завез Вернера на квартиру в берлинский район Далем, готовый забыть о сделанном мне приглашении. Но Зена заявила, что готовила ужин на троих, и вполне искренне настаивала на моем присутствии, и делала это довольно громко, чтобы Вернер слышал и гордился ее теплым гостеприимством.

Она обняла его за предплечья и аккуратно поцеловала – чтобы не стереть помаду и макияж, потом поправила ему галстук и стряхнула пыль с пиджака. Зена хорошо знала, как надо обходиться с Вернером. Она вообще была экспертом в том, что касалось обхождения с мужчинами. Я думаю, она знала бы, как обойтись и со мной, если бы у нее лежала душа к этому, но, к счастью, я не играл никакой роли в ее планах на будущее.

Зена спрашивала совета Вернера по вещам для нее маловажным, просила его о помощи всякий раз, когда можно было сыграть беспомощную женщину. Она звала его на кухню, чтобы он открыл консервную банку или достал из духовки горячий противень. Вернер был единственным человеком, который мог открыть бутылку вина и профильтровать его. Вернер приглашался на кухню, когда надо было взглянуть на пиццу или понюхать жареного цыпленка и объявить о его готовности. Поскольку же вся еда поступала практически готовой, приготовленной Паулем Бокузе из магазина «КДВ», в котором имелся, возможно, самый большой выбор продуктов в мире, то все предосторожности Зены казались несколько преувеличенными. Но Вернер таял от счастья, когда к нему обращались в таких случаях.

Если бы я прочел все книги по психологии, которые стояли у Вернера на полках, то, возможно, стал бы подумывать, что отношение к Зене является воплощением его желания иметь дочь или отражением его детских сомнений насчет невинности его матери. А пока я только понимал, что Вернеру нравилось играть роль покровителя слабого существа и Зена предоставляла ему такую возможность. Впрочем, я был абсолютно убежден в том, что Зена тоже не читала этих книг.

Но для того чтобы быть умным, не обязательно читать книги. Зена была умна умом уличного мальчишки, без билета пробирающегося под своды цирка шапито. Конечно, Зена могла и меня кое-чему научить – что она и сделала в этот вечер. Их квартира служила интересным показателем их отношений. Вернер, вопреки постоянным заявлениям о предстоящем банкротстве, всегда позволял себе помусорить деньгами. Но пока он не встретил Зену, его квартира напоминала студенческую комнату. Она была чисто мужской. Здесь стояло старое пианино, на котором поигрывал Вернер, и большие старые кресла со сломанными пружинами и цветной обивкой, которая была в некоторых местах прожжена сигаретами. У него лежала там даже побитая молью шкура тигра, которая, как и многое другое, попала в его квартиру с блошиного рынка возле заброшенной станции городской электрички на Тауэнтциэнштрассе. В те дни кухня была оборудована разве что ножом для открывания консервов да сковородой. Бокалы и рюмки имели численное превосходство над чашками в соотношении пять к одному. Теперь все стало иначе. Это уже трудно было назвать квартирой, это было похоже на набор предметов, которые здесь фотографировали для лощеных журналов. Свет горел и на потолке, и на стенах, софа была покрыта ярким мексиканским пледом. Растения, срезанные цветы, коврики, пара стратегически красиво расположенных книг. Кресла, очень современные и неудобные.

Мы сидели за обеденным столом, приканчивая главное блюдо – цыпленка, фаршированного трюфелями и экзотической зеленью. Зена похвалила Вернера за чудесное вино, которое он выбрал, а он спросил ее, что она делала в его отсутствие.

– Единственное достойное упоминания, – сообщила Зена, – это поход в оперу. – Зена повернула голову ко мне и пояснила: – Вернер не любит оперу. Водить Вернера в оперу – все равно что учить медведя танцевать.

– Ты не одна ходила? – уточнил Вернер.

– Об этом я и хотела тебе сказать. Позвонил Эрих Штиннес. Я не стала говорить ему, что тебя нет в городе, Вернер. Я не хотела, чтобы он знал о твоей поездке. Ты же не любишь, чтобы говорили другим о твоих поездках.

– Эрих Штиннес? – удивился Вернер.

– Да, он позвонил. Ты же знаешь, какой он. Да, и он сказал, что у него есть два билета в оперу – один для тебя, Вернер, и один для меня. Я подумала: как это любезно с его стороны. Он сказал, что это в благодарность за те ужины, которые мы устраивали ему.

– Не так уж их было и много, – угрюмо произнес Вернер.

– Он говорил со мной так любезно, дорогой. Ну и я сказала ему, что ты будешь поздно, но я с удовольствием схожу.

Я посмотрел на Вернера, он посмотрел на меня. В другой ситуации такой обмен взглядами – у людей, занятых другого рода работой, – мог означать молчаливый комментарий к вопросу о супружеской верности. Но наши с Вернером мысли шли в совсем другом направлении. На лице Вернера отразилась тревога, не был ли вызван звонок Штиннеса тем, что тот знал о его отсутствии, и не следили ли за Вернером во время его поездки в Восточный сектор Берлина. Зена посмотрела на одного из нас, потом на другого.

– В чем дело? – спросила она.

– Да, опера, – задумчиво произнес Вернер.

Он начал перебирать в мыслях свои передвижения, начиная Берлином и кончая загородом, попробовал вспомнить, не было ли назойливых огней фар темными вечерами, теней у дверей, людей на улицах, не совершил ли он одной из тысяч возможных ошибок, жертвой которых становятся даже самые лучшие агенты.

– Он прислал машину, – сообщила далее Зена. – Я стала нервничать, ожидая эту машину. Вдруг, думаю, у наших дверей остановится машина с русским солдатом за рулем или при флажке с серпом и молотом впереди. – И Зена рассмеялась.

– И ты ездила в Восточный Берлин?

– Мы слушали «Волшебную флейту» Моцарта, дорогой. В «Комише опер». Такой симпатичный уютный театр, ты там никогда не был? Очень много народу с Запада ходят туда по вечерам. Я видела там британских офицеров в парадных мундирах, было много дам в вечерних нарядах. Я чувствовала себя не совсем одетой на их фоне. Надо сходить туда вместе, Вернер, там очень мило.

– Учти, Штиннес женат, – просветил ее Вернер.

– Вот еще блюститель нравов! Я знаю, Вернер, что он женат. Мы оба слышали, как он этак пространно говорил о своем неудавшемся браке, так что я все помню.

– Все-таки странная выходка с его стороны, тебе так не кажется? – спросил ее Вернер.

– Вернер, дорогой, как ты можешь такое говорить! Ты помнишь, как много я говорила о том, что люблю оперу. Эрих и тебя спросил, любишь ли ты оперу, и ты ответил, что да.

– Возможно, я не слышал, о чем меня спрашивали, – проворчал Вернер.

– Еще бы тебе слышать! Ты же почти спал, мне пришлось толкать тебя ногой под столом.

– Со Штиннесом тебе следует быть очень осторожной, – поучал ее Вернер. Он улыбнулся, как бы показывая, что не сердится на нее. – Он не такой джентльмен, каким любит изображать себя. Он из КГБ, Зена, а все эти «чекисты» – опасный народ.

– Сегодня у меня яблочный струдель, а потом будем есть шоколад от Ленотра, из «КДВ», он вам обоим нравится. Ты как, обойдешься без струделя, Вернер? А ты, Бернард?

– Я буду все.

– Подать к струделю взбитые сливки, а? А кофе сразу подавать? – продолжала спрашивать Зена.

– Не успею я подумать о чем-то, как ты тут же это предлагаешь, – ответил я.

– Штиннес играет в опасную игру, – объяснял Зене Вернер. – Никто не знает, что у него на самом деле в голове. А представь, что он взял бы тебя там в заложницы?

Зена состроила гримасу и произнесла:

– Все обещания да обещания.

– Я не шучу, – продолжал Вернер свое, – это вполне возможно.

– С Эрихом я справлюсь, – ответила ему Зена. – Я понимаю Эриха Штиннеса лучше вас, мужчин. Если вы хотите понять такого мужчину, лучше спросите женщину.

– Я его вполне понимаю, – возразил Вернер. Вслед за Зеной он сходил на кухню за струделем и помолоть кофе. Мне он спокойно добавил: – Боюсь, что я его еще как понимаю.

Зазвонил телефон. Трубку взял Вернер. Ответил он с явным неудовольствием, что было нехарактерно для всегда дружелюбного Вернера:

– Да, он здесь, Фрэнк.

Фрэнк Харрингтон. Из всего населения Берлина я знал лишь одного человека, которого Вернер по-настоящему не любил, и этим человеком был шеф нашей берлинской резидентуры. Этот факт не обещал Вернеру хорошего будущего в нашей конторе. Я надеялся, что, к счастью для Вернера, Фрэнк скоро выйдет в отставку.

Я взял трубку.

– Привет, Фрэнк, это я, Бернард.

– Я тебя обыскался везде, Бернард. Почему ты не позвонил нам и не оставил мне своего контактного телефона, когда приехал в город?

– Я у Лизл, – спокойно ответил я. – Я всегда у Лизл.

– Ты не всегда у Лизл, – сердитым голосом произнес Фрэнк. – И сейчас ты не у Лизл, и целых две ночи ты там не ночевал.

– Два дня меня не было в Берлине, – сообщил я. – Ты же не настаиваешь, чтобы я звонил тебе каждую ночь, в какой бы части мира я ни был? Даже мать от меня не требует этого, Фрэнк.

– Дики сказал, что ты выехал из Лондона, даже не поставив его в известность, куда направляешься.

– Это Дики так сказал?

– Да! – выкрикнул в трубку Фрэнк. – Это Дики так сказал.

– У Дики отвратительная память, Фрэнк. В прошлом году он прошел курсы по развитию навыков запоминания, заочно, ты наверняка видел рекламу в газетах. Но как будто результатов это не принесло.

– Я не в настроении шутить сейчас, – отрезал Фрэнк. – Ты мне срочно нужен здесь, в офисе. Приходи завтра, в десять утра. Смотри, чтобы никаких у меня…

– Я так или иначе собирался связаться с тобой, Фрэнк.

– Завтра утром в моем кабинете, в десять часов, никаких перекладываний, – повторил Фрэнк. – И не пей всю ночь в баре у Лизл, понял?

– Да, я понял, Фрэнк. Большой привет жене, – сказал я и повесил трубку.

Вернер взглянул на меня.

– Фрэнк читает «отчет о беспорядках», – пояснил я. – Говорит, чтобы я не напивался в баре у Лизл. Создается впечатление, что он переговорил с этим малым – Генри Типтри.

– Говорят же тебе, что он шпионит за тобой, – произнес Вернер таким тоном, словно он устал мне это говорить. – Когда же ты начнешь верить моим словам!

Появилась Зена с подносом, на котором находился мой кусок яблочного струделя, взбитые сливки, кофе и маленькая тарелочка шоколада-ассорти.

– Кто это звонил? – поинтересовалась Зена.

– Фрэнк Харрингтон, – удовлетворил ее любознательность Вернер. – Он искал Берни.

Зена кивнула и стала подавать сладкое. Закончив это занятие, она оторвала взгляд от стола и произнесла:

– Эриху предлагают за переход четверть миллиона долларов.

– Что-о? – спросил Вернер, словно пораженный громом.

– Что слышал, дорогой. Лондон предлагает Эриху Штиннесу за переход четверть миллиона долларов.

Она прекрасно понимала, какую бомбу взорвала сейчас. Я сразу подумал, что именно ради этой новости она и уговаривала меня остаться на ужин.

– Странно, – промолвил наконец Вернер. – Ты что-нибудь об этом слышал, Берни?

Но Зена не дала мне ни малейшего шанса нейтрализовать последствия произведенного взрыва. Она тут же выпалила:

– Это примерная сумма, которая включает в себя машину и прочие расходы. Но она не подлежит налогообложению и не включает в себя дом – с двумя спальнями, – который ему обещают. Распоряжаться своей судьбой он собирается в одиночку. Жену он не хочет брать с собой. Даже говорить ей не будет. Он боится, что она продаст его. Они уже не живут друг с другом, ругаются все время.

– Четверть миллиона долларов! – не мог успокоиться Вернер. – Это же… Это около семисот тысяч марок! Нет, я в это не верю.

Зена поставила передо мной струдель и взбитые сливки.

– Ты сливки в кофе положишь, Вернер? – Она налила чашку кофе и протянула ее мужу. – Верите вы, не верите – но это так. Такое он получил предложение.

– Я об этом ничего не слышал, Зена, – подал голос и я. – Я вроде как занимаюсь этим делом, но и слыхом не слыхивал про такую кругленькую сумму. Если бы Лондон собирался предложить ему эту четверть миллиона долларов, то они информировали бы меня, как ты думаешь?

Это, собственно, был риторический вопрос, но Зена ответила и на него:

– Нет, мой дорогой Бернард, я больше чем уверена, что они тебе не сказали бы.

– Почему же? – удивился я.

– Напряги воображение. Ты старший сотрудник Центра, может быть, более важный, чем такой человек, как Штиннес.

– Гораздо более важный, – проговорил я с набитым ртом.

– Вот именно, – подчеркнула Зена. – Значит, если Эрих стоит Лондону четверть миллиона долларов, то ты будешь стоить Москве столько же.

Я не сразу сообразил, что она хочет сказать, а когда до меня дошло, я улыбнулся.

– Значит, ты хочешь сказать, что Лондон боится, как бы я не узнал, чего я стою, и не побежал в Москву назначать за себя эту цену?

– Конечно, – на полном серьезе ответила Зена.

Ей было двадцать два года, и мир являлся ей сейчас в такой же простоте, как и мне, когда я был в ее возрасте.

– Я заломил бы за себя побольше четверти миллиона долларов, чтобы скрасить перспективу провести в Москве все оставшиеся дни, – твердо произнес я.

– Ты только не уходи от ответа, – обратилась ко мне Зена. – Скажи, ты действительно думаешь, что Эрих проведет всю оставшуюся жизнь в Лондоне?

– Нашла что спрашивать, – бросил я.

Я покончил со своим куском струделя и перешел к кофе. Кофе Зена приготовила крепкий, она любила такой, но я добавил в свой сливок, Вернер – тоже.

Вернер потер лицо ладонями, взял свою чашку кофе и перешел в кресло. Он выглядел очень усталым.

– Ты понимаешь, о чем говорит Зена, Берни?

Взгляд его перебежал с меня на Зену, потом обратно. Ему хотелось, чтобы спор проходил мирно.

– Нет, – сказал я.

– Давай разовьем эту идею чисто теоретически, – предложил Вернер таким тоном, будто оправдывался. – Москве нужно будет выкачать из тебя как можно больше. Сколько это займет времени? Ну полгода. Максимум год.

– А после этого? Развивая эту идею чисто теоретически, что случится со мной после?

– Получишь новое удостоверение личности и прочие документы. Теперь, когда у КГБ есть целая новая фабрика по производству фальшивых документов, это возле аэропорта Шёнефельд, они могут делать бумаги, которые выдержат любую проверку. Немецкое мастерство, понимаешь ли! – Вернер слабо улыбнулся, чтобы его слова носили характер шутки.

– Немецкое мастерство, – повторил я.

Русские пользуются им с сорок пятого года. Они собрали вместе разрозненные остатки эсэсовского подразделения «Amt VI F» на берлинской Дельбрукштрассе и, используя находящуюся рядом бумажную фабрику, а также мастеров фальшивок, располагавшихся близ концлагеря Ораниенбург, развернули производство высококачественнейших фальшивок – от шведских паспортов до британских пятифунтовых купюр.

– Значит, все новые документы. Плюс неограниченное количество фальшивых бумажных денег. Какое счастье, Вернер.

Вернер посмотрел на меня из-под отяжелевших век.

– Те, кто переходит на сторону Москвы, всплывают потом в таких отдаленных местах, – сказал он. – Мы знали с тобой о некоторых жителях Кейптауна, Рима и – где был этот, последний-то? – где-то в Боливии, что ли? Они поменяли и имена, и фамилии, и род занятий…

– За четверть-то миллиона долларов? И провести остаток дней своих в Кейптауне, Риме или Боливии? – недовольным голосом произнес я.

– Зена не имела в виду, что ты пойдешь на это из-за четверти миллиона долларов, Берни.

– Нет? А что ты имела в виду, Зена? – обратился я к ней.

– У тебя нет оснований обижаться, – успокоила меня Зена. – Ты все слышал, что я говорила. Я сказала, что твое лондонское начальство будет бояться: а вдруг ты что-то такое сделаешь. Я же не сказала, что сама так думаю. Они и Вернеру не доверяют, и тебе не доверяют, и мне не доверяют.

– А про себя что ты можешь сказать? – полюбопытствовал я.

Зена притронулась к ожерелью, погладила воротник шелкового жакета и посмотрела в бесконечность, словно ее мысли были заняты более важными делами.

– Они не хотят, чтобы я была в контакте со Штиннесом. Я спрашивала об этом Дики Крайера. Он даже не удосужился ответить мне. А с полчаса назад я упомянула об этой идее тебе. Ты сразу переменил тему.

– Ты точно знаешь, что у Эриха Штиннеса только один ребенок? – спросил я Зену.

– Не совсем ребенок. У него сын восемнадцати лет. Может, ему уже девятнадцать. Ему не удалось в прошлом году поступить в Берлинский университет – несмотря на то, что он получил очень высокие оценки. У них там система, при которой предпочтение отдается детям рабочих от станка. Эриха это вывело из себя.

Я встал из-за стола и подошел к окну. Наступили сумерки. Квартира Вернера в фешенебельном пригороде Берлина Далеме выходила окнами на другой такой же дорогой жилой массив, а их разделял темный парк Грюневальд, протянувшийся на шесть километров. В теплый солнечный день через открытые окна можно было почувствовать, что такое знаменитый Berliner Luft[45]45
  Берлинский воздух.


[Закрыть], но сейчас уже совсем почти стемнело, а на стекла закрытых окон накрапывал дождь.

Провокационные замечания Зены достали-таки меня. Почему же наши не информировали меня насчет этих предложений Штиннесу? Мне ведь выпало не бумажки к делу приобщать в этой операции, а вербовать – а это самая сложная роль в операции. В обычной ситуации вербовщика посвящают во все детали. Интересно, а Дики знал об этой четверти миллиона долларов? Вывод я сделал почти моментально: должен знать. Ведь в его ведении все резидентуры СПС в Германии, и на финансовых документах должна быть его подпись. Эта четверть миллиона будет висеть на дебете отдела – до тех пор пока финансовые органы не отнесут их на центральный счет ведомства.

Система водостока с трудом справлялась с дождевой водой. По улицам текли ручьи, в них десятками лун отражались огни фонарей. Эта картина то и дело нарушалась, когда проезжал автомобиль. В любом из стоящих у обочины автомобилей могла сидеть группа слежки. В любом из окон дома напротив могла стоять камера с длиннофокусным объективом и микрофоны с параболическими отражателями. В какой-то момент разумная предосторожность превращается в клиническую паранойю. В какой-то момент проверенный сотрудник становится «представляющим определенный риск», а там попадает и в категорию «ограниченного допуска». Я задернул шторы на окне и повернулся к Зене.

– И здорово вывело из себя? – задал я ей уточняющий вопрос. – Не настолько, что он готов послать учиться сына в западногерманский университет?

– Спроси что-нибудь полегче, – ответила мне Зена. – С этим вопросом обратись к нему сам.

– Нам нужна любая помощь, – успокаивающим тоном произнес Вернер.

– Сын уехал жить к первой жене Штиннеса. Он уехал в Россию.

– Зена, ты на круг всех нас обошла, – вынужден был признать я. – Насчет первой жены – про это в нашем компьютере ничего нет.

Услышав мои слова, Зена не могла скрыть радости.

– У него только один ребенок. Первая его жена – русская. Развелись они давным-давно. Последний год сын жил со Штиннесом и его второй женой. Ему хотелось выучить немецкий. А сейчас он опять вернулся к своей матери в Москву. У нее есть родственник, который, возможно, сумеет устроить парня в Московский университет. Парень так мечтает учиться в университете.

– Тебе тоже на его месте захотелось бы в университет, – сказал я. – Выпускник школы, который не попадает в университет, вынужден идти рабочим или служащим на завод или в деревне. К тому же он подлежит призыву на военную службу, от которой студенты освобождены.

– У его матери есть связи в Москве. Она устроит его в университет.

– А Штиннес привязан к ребенку? – спросил я.

Я удивился, сколько же она сумела вытащить из неразговорчивого Эриха Штиннеса.

– Они часто ругаются, – ответила Зена. – Парень в таком возрасте, когда сыновья часто ругаются с отцами. Это естественно: птенцы подрастают и готовятся вылететь из гнезда.

– Значит, ты считаешь, что Штиннес пойдет к нам? – спросил на сей раз Вернер. Он по-прежнему двойственно относился к вербовке Штиннеса.

– Я не знаю, – ответила Зена. По ее тону и виду я заметил, что ее раздражает то, как мы допытываемся информации о Штиннесе. Она наверняка считала, что за такую информацию Лондон должен платить. – Он пока еще в раздумьях. Но если он и не решится, то не из-за жены или сына.

– И что же это будет за решающий фактор? – спросил я и взял кофейник. – Еще кому-нибудь кофе?

Вернер покачал головой, а Зена подвинула мне свою чашку, но моя обходительность не прибавила ей радости от того, что она даром выкладывает мне информацию.

– Ему сорок лет, – нехотя промолвила она, – возраст, в котором мужчины испытывают род кризиса, занимаются самооценкой.

– Разве? – усомнился я вслух.

– Разве мужчины в этом возрасте не спрашивают себя, чего они достигли, не задаются вопросом, ту ли работу выбрали? – задала вопрос Зена.

– И ту ли жену. И того ли сына, – добавил я.

Зена кисло улыбнулась в знак согласия.

– А у женщин в середине жизни не бывает такого кризиса? – поинтересовался Вернер.

– У них это бывает в двадцать девять, – с улыбкой ответила Зена.

– Я думаю, он решится, – заявил Вернер. – Я говорил уже Берни. Теперь я изменил свое мнение насчет Штиннеса. Думаю, что он перейдет к нам.

Однако не похоже было, что Вернера устраивает такая перспектива.

– Вы должны подыскать ему приличную работу, – снова вступила в разговор Зена. – Для такого человека, как Штиннес, это пенсионное пособие в двести пятьдесят тысяч немногим лучше, чем выделение участка на кладбище. Он с вашей помощью должен почувствовать, что приступает к чему-то важному, что он нужен.

– Да, – согласился я.

Такой психологический момент был немаловажен для нее и Вернера. И я вспомнил аналогичный пример с тем, как вербовали мою жену. Ей обещали звание полковника и интересную должность, работу с такими людьми, как Штиннес.

– А что мы можем ему предложить? Он же знает только свою полицейскую работу.

– Полицейскую?! – с насмешкой воскликнула Зена. – Это так вы называете свою работу? Вы вроде тех толстых копов, которые помогают старушкам переходить через улицу и показывают туристам, как добраться до автобусной остановки?

– Ну хватит, – попытался урезонить ее Вернер, что делал весьма редко.

– Все вы одно и то же, – не унималась она. – Ты, Берни, Штиннес, Фрэнк Харрингтон, Дики Крайер – да все, кого я встречала. Вы детишки, играющие в ковбоев.

– Я сказал, прекрати, – снова попытался остановить ее Вернер.

Я подумал, что он рассердился на нее из-за того, что она взорвалась в моем присутствии, а не потому, что не слышал от нее этого раньше, и не один раз.

– Бах, бах! – изобразила Зена играющих в ковбоев детей.

– Четверть миллиона долларов, – задумчиво произнес Вернер. – Надо же, как он нужен Лондону!

– А я нашла кое-что в машине Штиннеса, – похвасталась Зена.

– Что ты там нашла? – спросил первым Вернер.

– Сейчас покажу.

Она прошла к застекленному шкафу, в котором Вернер обычно держал сделанную им масштабную модель летающей лодки «Дорнье DO-X». Теперь эта модель перебралась, как и прочие авиамодели Вернера, в подвал, а в шкафу Зена устроила целую экспозицию фарфоровых зверюшек. Она достала из-за статуэток коричневый конверт.

– Вот, взгляните.

Зена стала доставать из конверта исписанные листки и передавать их через стол. Я взял один, а другой передал Вернеру, сидевшему на софе.

Всего в конверте было пять листков дешевой серой бумаги. Обе стороны каждого были исписаны на машинке через один интервал. Это были копии, сделанные на копировальном устройстве, где применяется текст-трафарет. На Западе такие редко увидишь, а на Востоке они еще широко применяются. Я внимательно рассматривал написанное, держа листки поближе к свету, так как некоторые буквы вышли неразборчиво на плохой бумаге и читать было трудно, но такого рода секретные бумаги русских были мне не в новинку, так что я мог догадываться насчет неразборчивых частей текста.

– О чем это? – спросила Зена. – Я не умею читать по-русски. Это секретно?

– А где ты это взяла? – решил я уточнить.

– В машине Штиннеса. Я сидела сзади и прощупала карманы, которых полно в старых машинах. Обнаружила там старые карандаши, женские шпильки и эти бумаги.

– И взяла их?

Вернер замер в ожидании ее ответа.

– Положила их в сумочку. Никто меня не видел – если это волнует тебя. Это означает «секретно»? – снова спросила она и показала рукой на большой красный штемпель, нанесенный на копии резиновой печатью.

– Да, секретно, – ответил я. – Но тут нет ничего такого, из-за чего можно звонить в Белый дом и поднимать с постели американского президента.

– А что это?

– Сверху вот тут написано «Группа советских войск в Германии», это официальное название для всех русских войск здесь. Потом ссылка на номер. Вторая строка – название документа: «Дополнительные инструкции по контрразведывательной деятельности органов государственной безопасности». Затем длинная преамбула, характерная для такого рода документов. В ней, значит, говорится: Коммунистическая партия Советского Союза ведет советский народ по пути строительства коммунизма… Партия – руководитель вооруженных сил и органов государственной безопасности…

– О чем это? – нетерпеливо спросила Зена.

– До дела доходит внизу. Здесь нумерованные разделы, заглавие: «Инструкция начальникам подразделений КГБ о взаимоотношениях с командованием армейских частей, которым они приданы». Тут про твердость, деликатность, товарищество… В общем, всякая дребедень, про которую любят говорить с трибун правительственные чиновники во всех странах. Потом еще несколько разделов под заголовком «Обязанности особых отделов». Здесь офицерам КГБ сообщают о методах работы империалистических разведок по добыванию русских секретов.

– А что это за методы? – полюбопытствовала Зена.

– В двух разделах описаны случаи с людьми, изобличенными в шпионаже. Один работал на заводе, а другого поймали в районе пусковой ракетной установки. Ни один из примеров не относится к тому, что обычно называют шпионажем. Один вроде бы зашел с собакой в запретную зону, а другой фотографировал в запрещенном месте.

– Ты хочешь сказать, что бумаги, которые я принесла – это макулатура? Не верю я тебе.

– Тогда спроси Вернера. Твой муж знает русский лучше меня.

– Берни все отлично перевел, – вступился за меня Вернер.

– Значит, ты тоже считаешь, что это мусор.

Разочарование повлекло за собой раздражение. Вернер посмотрел на меня, как бы спрашивая, насколько далеко ему можно зайти в объяснениях. Уверенный, что он все равно расскажет ей, я пояснил:

– Это регулярно издаваемый документ, такие издаются каждый месяц. Экземпляры расходятся по командирам подразделений КГБ в Германской Демократической Республике. Вот посмотри на номер экземпляра: пятнадцатый. Пятнадцатый из примерно сотни. Документ секретный, и в Лондоне с удовольствием получали бы эти копии, если б могли достать. Сомневаюсь, что в наших досье есть их полная коллекция, хотя у ЦРУ, может, и есть. Американцы любят комплектность – полное собрание Шекспира, полный мейсенский сервиз, полный набор объективов к фотоаппарату «Олимпус». Гаражи у них завалены полными комплектами «Нэшнл джиографик» за четверть века.

– Ну и? – не терпелось Зене услышать мои выводы.

– Это секретно, но неинтересно.

– Тебе. Тебе неинтересно, вот что ты хочешь сказать.

– Это не интересно никому, кроме архивистов.

Вернер встал с софы. Софа была очень низкой, и встать с нее было делом нелегким. Я заметил, что Зена никогда на нее не садилась, а забиралась с ногами.

– Я нашла это в машине. Я подумала, что штамп означает «секретно».

– Тебе нужно было оставить это на своем месте, – сказал ей Вернер. – Представь себе, что могло произойти, если бы на пропускном пункте им вздумалось обыскать машину.

– Ничего не случилось бы. Что это, моя, что ли, машина была. Это же казенная, верно?

– Очень им нужно разбираться в таких тонкостях, – продолжал объяснять ей Вернер. – Если бы пограничники нашли в машине эти документы, то они арестовали бы и тебя, и водителя.

– Ой, ты этого не пережил бы, – съязвила Зена.

Вернер бросил бумаги на стол.

– Это безрассудство, Зена. Оставь такие вещи тем, кто за риск получает деньги.

– Это таким, как ты и Берни, ты хочешь сказать?

– Берни никогда не стал бы провозить через контрольный пункт такие бумаги, – растолковывал ей Вернер. – И я тоже. И никто другой, соображающий, какие это может иметь последствия.

Зена ожидала безоговорочных похвал – и теперь накуксилась как ребенок и покусывала губы.

– Если бы даже ничего не сделали тебе, – с ударением на последнем слове произнес я, – то подумай, что случилось бы со Штиннесом, когда они увидели бы, какие бумаги он перевозит в Западный Берлин. Из такой ситуации даже офицеру КГБ не выпутаться.

Зена равнодушно взглянула на меня. Следующую фразу она произнесла безо всяких эмоций. У меня создалось впечатление, что она была заранее просчитана.

– Я по нему не заплакала бы, – сказала она.

Откуда такая бессердечность в отношении Штиннеса? Может быть, тем самым Зена хотела сделать приятное Вернеру? Я взглянул на Вернера. Тот лишь досадливо улыбнулся.

– Берни, тебе нужны эти бумажки? – спросил он, взяв в руки листки.

– Нет, не нужны.

Мало сказать, что не нужны. Мне Зена уже надоела своими выходками. Она не понимала, с какой опасностью играла, и не хотела понимать.

Вернер направился в свой кабинет. Только когда он там оказался, Зена поняла, зачем он туда пошел. Но в этот момент раздалось гудение машинки, начавшей измельчать документы.

– Зачем?! – сердито воскликнула Зена. – Это ценные документы, это мои бумаги!

– Это не твои, – остановил я ее. – Ты их украла.

Пришел Вернер и сказал:

– Это к лучшему, что их не стало. Что бы он с ними ни сделал, это привело бы к неприятностям для кого-нибудь. Если Штиннес будет подозревать, что это ты украла их, то подумает, будто это мы подтолкнули тебя на кражу. И этого может вполне хватить для того, чтобы он отыграл назад и вышел из игры.

– Мы могли бы продать их Лондону, – упорствовала Зена.

– Лондону не захочется иметь дело с бумагами, которые попали в руки столь случайно, – начал я объяснять Зене. – Там будут ломать головы, подлинные они или специально подготовленные, чтобы провести их. Потом последует масса вопросов насчет тебя и Штиннеса, а нам не хочется, чтобы лондонские кабинетчики лишний раз совали нос в нашу работу. Это сильно затруднит ее.